Север. Ре-Ра

      Ривалан Рейвайр не спал ночь. Единственный эйре сидел у трупа матери. Один – но ему постоянно чудилось чье-то присутствие, и он молился. Темны были его мысли, как тот склеп, где он сидел.       Огонь не освещал. Он был нужен только для тепла – вернее, для того, чтобы не замерзнуть насмерть, потому что жара он почти не давал. И по полу, по стенам, по потолку – повсюду плясали тени. Ривалану казалось, будто его окружают черные люди. От усталости, от холода свет в глазах мерк, и до такой степени, что само пламя казалось черным.       И во всей этой черноте было одно бледное пятно: труп. Закрытые черные глаза – вернее, круги глазниц, вопросительно смотрящие в пустоту, откуда не скоро возвращаются. Щеки и нос ввалились, а седые волосы серой дымкой окружали то, что когда-то было его, Ривалана, матерью.       Сначала Ривалан шептал. Потом начал бормотать. К утру он читал молитвы в полный голос. И все ему казалось, будто кто-то ему вторит. Там, в углу, или под единственным окошком, узким, как швейная игла.       На рассвете пришли ираиты с факелами. Они осветили склеп, ниши с древними сосудами – урнами для праха предков. Многие были еще не заполнены: сохранение праха усопших стало традицией каких-нибудь лет сорок назад, а то и меньше.       Ривалан зажмурился, отвернулся от света. Его попросили выйти. Уже на пороге эйре обернулся. Фигуры в траурном белом, труп, ниши с урнами, табуретка – и больше ничего. И никого.       У погребального костра – устроенного в священном месте, по особой конструкции – все было как положено: речи, песни, напоминания о возвращении к Великому Огню и грядущем перерождении, которое ждет всех смертных.       Ривалан стоял ближе всех, редкие искры с треском долетали до его одежды и вытянутых рук. Он чувствовал горечь, как тогда, когда обнаружил мать мертвой. Горечь сушила горло, жар огня сушил глаза. Он знал, что где-то за его спиной стоит Альвен, стоят люди – его люди! – и как-то незаметно для себя стал думать, что делать дальше.       «Жить» – отозвалось во всем теле. И понеслись мысли, поползли планы: написать эйрану, проверить запасы, сверить книги – последним займется Альвен, он не так хорош в счете. Щеки эйре порозовели, но не от мороза, а от огня.       Когда костер догорел, остался пепел. Ираиты поднесли Ривалану урну, поставили в предназначенное для нее углубление и почтительно отошли.       Рукавицы пришлось снять: пепел надо было загрести руками, стараясь не уронить ни пылинки. Ривалан вспоминал, как уже проделывал то же с прахом отца. Тогда ему помогала мать и пара доверенных человек, бывших верными соратниками старого эйре. Теперь он был один. Альвен нельзя было притрагиваться к праху, как и всем остальным.       У костра остались только ираиты и еще один человек в траурной одежде. Его Ривалан где-то видел прежде, но не мог вспомнить имени, а когда он отводил взгляд, чтобы проследить, как блеклые пылинки опускаются в темную глубину урны, то не мог вспомнить и само лицо – а ведь оно только что было перед глазами.       Ривалан многое передумал за то время, что провел за собиранием пепла. Становилось холодно. В каменной чаше уже оставалось совсем немного, когда к Ривалану подошел тот самый человек в траурной одежде.       Он подошел и сел на корточки совсем рядом. Длинные фальшивые рукава опустились на снег, оставив за собой две короткие полоски. Потом один рукав поднялся – и снова опустился.       Ривалан увидел чужую руку рядом со своей. Это была старая рука, грубая, когда-то сильная. Теперь от нее осталась только тень с дряблой морщинистой кожей. Рука загребла горсть пепла – последнюю горсть! Самую важную горсть! – и опустила в урну. Ривалан захлопнул крышку и вскочил на ноги. Ираиты замерли в изумленном и осуждающем молчании.       – Как?! – только и мог прохрипеть Ривалан. Холодный воздух больно прорезал высушенное горло.       – Неслыханное святотатство! – всхлипнул кто-то из жрецов Ирай.       В льдистых глазах эйре загорелся холодный огонь. Человек уже встал и прямо смотрел на Ривалана, не выражая ни капли раскаяния. Напротив, он действовал так, будто имел полное право прикасаться к праху. Но он молчал, на старых губах только играла неловкая усмешка.       Это выражение было знакомо Ривалану. Теперь он вспомнил: этого человека его отец когда-то жестоко наказал, потом отослал. Тогда, перед наказанием, он смотрел так же, только был гораздо моложе.       – Ты знаеш, что тебя ждет. – твердо прорычал эйре: голос не хотел возвращаться на морозе.       – Знаю, – с наигранной беззаботностью ответил человек.       Он сразу сбросил с себя шубу с фальшивыми рукавами – такие носят, чтобы согревать руки, когда нет рукавиц, – стянул шапку с жидких седых волос, уронил пояс, выкинул протертый кафтан. От него нестерпимо пахло смородиной.       – Я к своему наказанию готов. Меня там давно ждут, – и он, тряхнув головой, глазами показал на солнце.       – Да будет так! Ты отдаш Ирай огонь, который забрал у души эйре Ольвы!       Так оно и закончилось. Человек, не назвав себя, не попытавшись оправдаться, ушел прочь – в белое царство смерти. Ривалан вместе с ираитами долго следил за ним, потом за черной точкой, которой он стал. Точка походила на смородиновую ягоду, и долго стоял в воздухе смородиновый запах.       Никому не говорил Ривалан, что видел он в комнате матери сушеные смородиновые листья. Он хотел оставить их, но теперь вернулся из склепа и сжег вместе с позором, о котором не знал.