Притяжение

Занятия давно закончились, хотя в этот укромный уголок за школой редко кто заходит даже в середине дня. Деку сидит перед ним на коленях, беспомощно сжавшись и прикрывая голову руками, ожидая новых ударов, в то время как Кацуки отчетливо понимает, что начинает возбуждаться. В нем кипит совершенно новое желание, потребность, которая не имеет ничего общего с желанием вбивать тупого ботаника в землю – по крайней мере не в привычном смысле. Бакуго осознает две вещи: лицо задрота находится сейчас как раз в районе его промежности… и то что Изуку совершенно беспомощен перед ним. В его голове вдруг отчетливо вспыхивают картины того, как он расстегивает ширинку, хватает Деку за волосы и заталкивает член ему в глотку: глубоко и жестко. Точно так же, как он видел в тех порно-роликах, которые тайком смотрел в своей комнате, когда хотел быстро передернуть перед сном. Его воображение настолько яркое, что Кацуки на секунду кажется, будто у него галлюцинации. Он не осознает, что стоит неподвижно и пялится на Деку до тех пор, пока тот не осмеливается робко пошевелиться и поднять на него взгляд, неуверенно произнося его имя. И видит бог, этот взгляд и этот голос делают что-то странное с Кацуки. Бакуго едва успевает добежать до ближайшего туалета, оставив ошеломленного задрота позади, прежде чем ворваться в одну из дальних кабинок. Он отчаянно гладит себя, пока дрожащий голос в его голове продолжает стонать тихое "Каччан… Каччан, еще… не останавливайся!". Образы, которые проносятся у него в голове, в конце концов заставляют его тело сотрясаться от самого мощного в его жизни оргазма, и брызги спермы вскоре заливают унитаз. Кацуки тяжело дышит, опираясь чистой рукой о стену, сердце бьётся так, будто он пробежал несколько миль без остановки. Он знает, что почувствует себя униженным и грязным, как только рассеется дымка похоти и возбуждения, но всё о чем он может думать сейчас – дурацкое веснушчатое лицо, запачканное его спермой. Кацуки столько лет думал о том, чтобы поставить это ничтожество на место, но только в этот момент начинает подозревать, что, возможно, он сам больше уже не уверен так, где это самое место находится. Раньше ему казалось, что будет лучше, если Деку будет держаться подальше от него – настолько далеко, насколько это возможно. Но после сегодняшнего происшествия Кацуки начинает думать, что есть и другие, более приятные варианты. Деку прекрасно смотрелся бы под ним. Его слабое тело, которое всегда раздражало Кацуки, внезапно стало казаться изящным, и он никак не мог перестать думать о том, насколько восхитительно оно бы смотрелось после того, как Кацуки разложил бы Изуку на своей кровати и украсил бы всеми возможными отметинами. Отметинами, которые сказали бы каждому, кто рискнул бы покуситься на задрота, кому именно он принадлежит. И будь оно всё проклято, одни только эти мысли вновь сделали его твердым и неудобным в штанах. Кацуки изо всех сил пытался заставить себя почувствовать отвращение к себе или к проклятому беспричудному ублюдку, который заставляет его чувствовать себя таким образом, но он не мог. Плотина была прорвана и чувства, которые он сдерживал долгое время, уже захватывали его мощным потоком. Кацуки должен что-то сделать. Он был на полпути домой, когда это случилось. – Деку. Изуку споткнулся, когда услышал голос, и замер, как будто его поймали на месте преступления. Он со страхом поднял голову, осмеливаясь взглянуть на говорившего, хотя уже по голосу знал, кто ожидает его впереди. Вероятно, он надеялся, что на сегодня его уже оставили в покое, но похоже Кацуки собирался продолжить прерванную им экзекуцию. – Что т-такое, Каччан? Изуку старался говорить бодрым, ровным голосом, чтобы ненароком не разозлить Кацуки еще больше. Тот нахмурился, заставляя его вздрогнуть от нехорошего предчувствия. Но то, что он сказал дальше, оказалось тем, что Изуку меньше всего ожидал услышать. – Напиши тетушке. Сегодня ты идешь в гости. – Что? В гости… куда? Кацуки закатил глаза. – К нам, очевидно, тупица. Поторопись, у нас нет всего дня. Он должно быть ослышался. Изуку не был в гостях у Бакуго лет с восьми, когда Кацуки начал переходить от холодного пренебрежения к активному преследованию и издевательствам, и если честно не мог представить ни единой причины быть там. Кацуки в последние годы более чем ясно давал понять, что само существование Изуку ему неприятно, а Изуку в свою очередь предпочитал держаться от агрессивного подростка подальше. Поэтому когда Кацуки озвучил своё требование, Изуку не двинулся с места, и глаза другого подростка сузились. – Деку, – произнес он низким угрожающим голосом. – Что я только что сказал? Изуку сжался, но отказывался подчиниться. Он чувствовал, что ничем хорошим пребывание в гостях у Кацуки окончиться не могло, поэтому лучше уж он переживет ярость Каччана здесь, на улице, чем пойдет к нему домой, рискуя оказаться запертым наедине с человеком, который очевидно его ненавидит. – Я… я не думаю, что это хорошая идея. Зачем… – он сглотнул, – зачем мне вообще идти к тебе в гости? – Затем что я тебе это сказал! – Этого недостаточно! – Ты! – коротко рявкнул Кацуки и разъяренно бросился к нему, сжимая за грудки и толкая в стену, не заботясь о том, с каким громким стуком Изуку ударился о твердую поверхность. – Я пытаюсь вести себя хорошо, а ты просто бросаешь это мне в лицо, ха? Кем ты себя возомнил, червяк?! – Если ты всё равно собираешься делать мне больно, то я бы по крайней мере предпочел, чтобы это было там, где я выберу сам! – не выдержал Изуку, отталкивая Кацуки от себя. К его удивлению его отпустили, и он тут же торопливо отошел на несколько шагов, не рискуя однако бежать: Кацуки всё равно был быстрее и ему бы не составило труда его догнать, если бы он захотел. Но к его удивлению, Каччан не выглядел так, будто собирался гнаться или драться с ним. Его светлые брови были нахмурены, между ними залегла морщинка, и в целом Кацуки выглядел так, будто он напряженно обдумывал что-то. Затем его взгляд вновь сосредоточился на Изуку и тот вздрогнул. Конечно, Каччан не выглядел агрессивным, но что-то в его пристальном взгляде заставляло его чувствовать себя неуютно. – Деку, – вновь заговорил он с необычной терпеливостью. – Я обещаю, что не буду делать тебе больно. Более того, я не стану трогать тебя завтра в течение всего дня, если ты пойдешь со мной сегодня. Как тебе такая сделка? Изуку не понимал, что происходит. Тон Кацуки был нехарактерно спокойным, и это настораживало его больше всего. Он чувствовал, по легкой насмешке, сквозившей в словах Кацуки, по непонятному блеску в его глазах, что где-то в этом предложении был скрыт какой-то подвох, но никак не мог уловить, какой именно. Но с другой стороны, за годы знакомства Изуку неплохо изучил Кацуки, и одной из многих вещей, которые можно было сказать о нем точно – это то, что Каччан не был из тех, кто давал ложные обещания и нарушал своё слово. – Мне просто… нужно прийти к вам в гости? – спросил Изуку с осторожностью. – С ночевкой, – с готовностью поправил его Кацуки буднично. Как будто великий Кацуки и ничтожный Деку, проводящие время друг с другом в семейном кругу обычное дело. – Мы с младшей школы не ночевали вместе… – Тогда может пора вспомнить старые деньки, – ухмыльнулся ему Кацуки, делая шаг в его сторону и вторгаясь в личное пространство. – Телефон, Деку. Пиши уже тёте побыстрее и двигайся, мы не можем торчать тут весь день. Кацуки легонько толкнул его в плечо – беззлобно, просто акцентируя свои слова, затем развернулся и потопал в сторону своего дома, в полной уверенности, что Изуку последует вслед за ним… потому что он делал так всегда, и этот раз не исключение. На ходу он набрал короткое сообщение маме, придумывая отговорку о школьном проекте, который им надо закончить. Не очень убедительно, если даже она и не знала о том, насколько сильно испорчены их отношения, то явно о чем-то догадывалась, но если она решит позвонить Бакуго, то родители Кацуки подтвердили бы, что он там. Широкая спина Каччана маячила впереди, пока Изуку напряженно думал о том, что только что случилось. Какая муха укусила Кацуки и чего он вообще добивался? Это какая-то новая форма изощренного издевательства? Но он обещал не трогать Изуку. Что ему тогда вообще могло от него понадобиться? В конце концов… – Ты так и будешь бубнить всю дорогу? – донесся до него голос Кацуки, и только тогда Изуку понял, что он уже какое-то время стоит и дожидается пока Изуку, успевший порядочно отстать, догонит и поравняется с ним. Изуку сглотнул и прибавил шагу. Будь что будет. Мицуки была явно удивлена, но обрадована, когда увидела, кого привел её сын. Даже Изуку знал, что мама Каччана всегда испытывала к нему какую-то слабость: вероятно, в её глазах он представлялся кем-то вроде беспомощного щеночка или котенка, к которому нужно относиться с особой бережностью. А может его поведение просто слишком сильно контрастировало со взрывным характером собственного сына, так напоминавшего её собственный, отчего большая часть их взаимодействия перерастала в перебранку. Изуку же чувствовал какое-то необъяснимое родство с отцом Кацуки, Масару, особенно из-за того что Мицуки, кажется, видела в нем такое же беспомощное нежное существо, как и в Изуку. Глядя на их семейную пару, Изуку почему-то неизменно представлял себе львицу, удерживающую возле себя ягненка. Как и обычно, стоило Изуку оказаться в пределах досягаемости Мицуки, как она тут же пожаловалась на его тощую фигуру и велела готовиться к обеду. Не прошло и десяти минут, как вся семья и их гость уже сидели за обеденным столом. При этом Изуку не мог не обратить внимание на то, что Кацуки, который обычно старался занять место как можно дальше от него, на этот раз сел за соседний с ним стул, и словно этого было мало, подвинул его так близко, насколько это было возможно по приличиям. Если его родители и обратили внимание на то, что происходит, то ни Мицуки, ни Масару не сказали ни слова. Стоило однако Изуку расправиться со своим обедом, как Кацуки тут же поднялся, схватил его за локоть и потащил в свою комнату – Изуку едва успел выкрикнуть благодарность за ужин и схватить оставленный в гостиной рюкзак. Он не успел даже пикнуть, как его уже затащили в комнату Кацуки, толкнули на кровать, а за спиной у него щелкнул замок. Изуку попытался встать, чтобы переместиться на пол, но Кацуки лишь бросил на него предупреждающий взгляд, и он счел за лучшее остаться на месте. Кацуки на ходу стягивал с себя униформу и Изуку отвернулся, неожиданно смутившись, чтобы не пялиться на то, как он переодевается. Он старательно смотрел в окно, прислушиваясь к шороху одежды и слегка подпрыгнул, когда на колени ему упал какой-то комок ткани. – К-качан! – Тч. Пугливый, как кролик. Тебе лучше не мять униформу. Изуку нерешительно развернул смятую вещь на своих коленях, понимая, что это футболка Кацуки и его же старые пижамные штаны. Он поднялся с кровати, но не успел даже шевельнуться, как его остановил недовольный голос Кацуки. – И куда ты собрался? – В ванную? – Переодевайся тут. – Но… Кацуки раздраженно покачал головой. – Что, ты теперь стесняешься меня? Чего я там, блять, не видел, задрот? Нечего таскаться по дому. Изуку со вздохом отвернулся к стене. Он медленно расстегивал гакуран, а потом также долго повторял тот же процесс и с рубашкой, пока наконец не прошло достаточно времени, чтобы, по его прикидкам, Кацуки надоело следить за его движениями, и наконец стянул её с себя, открывая обнаженную спину. За спиной послышался резкий вздох, и Изуку замер на месте, понимая, что Кацуки до сих пор смотрел на него. – Это еще что за хрень?! Изуку резко развернулся, не задумываясь о том, какой вид открывается впереди. Преследование Кацуки обычно ограничивалось только вербальным унижением и мелкими тычками, не доходя до реального избиения, но остальные его хулиганы не были настолько милосердны. Изуку обычно был довольно хорош в том, чтобы скрывать следы избиения, тем более когда мало кто по-настоящему обращал на него внимание, но эти его отметины на теле совершенно свежие и с их появления прошло не более суток. Изуку никогда не хотел их никому показывать. Особенно Каччану. Кацуки заставил ботаника переодеваться в его комнате из чистой прихоти. Ему хотелось выбить его немного из колеи, а заодно полюбоваться молочной кожей его гибкого, тонкого тела. Последнее, что он ожидал увидеть – это уродливые огромные синяки и кровоподтеки, наливающиеся красным, фиолетовым и зеленым цветом. Они россыпью разбросаны по всему тощему телу ботаника, "украшая" его грудь, живот, бока и спину. И словно этого мало, тут и там он видел различные царапины и мелкие раны, половина которых достаточно глубока, чтобы покрыться твердой красной коркой. Это мгновенно выводит его из себя. Как кто-то посмел испортить кожу, которую ему так хотелось отметить самому?! – Что за хрень, я тебя спрашиваю, Деку? Изуку упрямо смотрел в пол, запахивая полы рубашки, как будто то, что Кацуки не мог видеть следы на его теле, каким-то образом должно было заставить его забыть о них. – Во что ты опять ввязался, придурок? – прошипел Бакуго, подступая ближе, не дождавшись ответа. Изуку лишь сильнее вжался в себя. – Это… ничего. Я не просил меня бить, если ты об этом, – тихо пробормотал он, глядя на пол. В Кацуки вспыхнула знакомая злоба, которая тут же затмила все другие чувства. Всё всегда сводило к одному и тому же! – Может если бы не пытался стать чертовым героем, тебя бы и оставили в покое! – ядовито произнес он. В ответ на это Изуку только вскинул голову, его губы скручивались в горькую усмешку, глаза были грустными, но сухими. – Ты правда в это веришь, Каччан? – прошептал он. – Что если я просто останусь стоять в стороне и не буду привлекать внимание, меня оставят в покое? Скажи, Каччан, разве это хоть раз сработало с тобой? – Что ты… – его ладони сами по себе начали трещать от небольших взрывов, но Изуку только поморщился и даже не попытался отступить. – Ты обещал! – объявил он громко. – И может это мой единственный шанс сказать тебе всё это в лицо! Я не знаю, за что ты так ненавидишь меня, Каччан, но я честно пытался держаться от тебя подальше всё это время, но порой кажется, будто тебя раздражает один лишь факт моего существования. – Заткнись! – предупреждающе зарычал Кацуки, потому что слышать этого задрота было по какой-то причине неприятно, но Изуку будто не слушал. – …Почему ты думаешь, что остальные будут поступать иначе? Для большинства одно моё существование – это ошибка, пережиток эволюции. Ты знаешь, сколько людей считают, что подобные мне просто должны вымереть? Знаешь, что большинство беспричудных, как я, не доживают до двадцати лет? Знаешь, какова статистика смерти от самоуб… – Заткнись! – взорвался Кацуки, хватая его за плечо одной рукой и толкая к стене. Изуку действительно замолк, его тело дрожало, но он смотрел Кацуки прямо в глаза, и в его взгляде плескалось разочарование, немного грусти и вызов. Ботаник был уверен, что он собирается его ударить, несмотря на данное обещание. Однако у него были и другие способы заткнуть ему рот. Кацуки опустил голову и прижался губами к губам ботаника. Изуку ахнул от удивления, и Бакуго даже не задумываясь, воспользовался возможностью, проникая языком в его рот. Он, разумеется, совершенно неопытен – до этого момента Кацуки даже не интересовали поцелуи, но Бакуго просто делал то, что подсказывала ему собственная натура, исследуя, пробуя на вкус, то лаская, то покусывая Изуку до тех пор, пока им обоим не перестанет хватать воздуха. Когда они расстались, и Изуку глубоко, ошеломленно дышал, хватаясь руками за предплечья Кацуки и открывая и закрывая рот, будто выброшенная на берег рыба. Он посмотрел на Кацуки большими круглыми глазами, а потом судорожно вздохнул, прежде чем спросить: – Ч-то? Что? Каччан, зачем ты?.. Кацуки сглотнул, прежде чем зажать его рот рукой, прежде чем Изуку не пустился в очередной сеанс затяжного бормотания. Он тянул время, облизывая собственные губы и наблюдая, как лицо ботаника переливается всеми цветами розового. В основном потому что он понятия не имел, как ответить Изуку. "Кажется, я только-только осознал, что меня к тебе тянет и причина, по которой я так долго тебя отталкивал, может быть сложнее, чем просто страх, будто ты смотришь на меня свысока или твоё желание стать героем"? Будь он проклят, если попытается объяснить что-то подобное. – Слушай внимательно, задрот, – вместо этого прорычал он, – если кто-то попытается провернуть с тобой что-то подобное еще раз – ты идешь ко мне, ясно? Тебе не позволено быть чьей-то грушей для битья, понятно?! Ну?! – спросил он, убирая ладонь. Изуку глубоко дышал, его глаза метались по лицу Кацуки. Ботаник, вероятно, был не совсем в себе, иначе он просто не решился произнести то, что в следующую секунду покинуло его рот: – Так что? Я должен быть только твоей грушей для битья? Кацуки почувствовал, как что-то собственническое просыпается в нем, потому что единственная часть, которая застряла в его сознании – эта та, в которой Изуку признает себя "его". – Моей, – прошептал Кацуки, прижимаясь ближе и сглатывая. – Верно, моим. Изуку в панике попытался отступить, но позади была только стена. – Ч-что? Каччан, что ты… – Почему ты не сопротивляешься? – с интересом спросил Кацуки. Изуку удивленно моргнул, как будто не понимал вопроса, затем густо покраснел и попытался отвернуть голову. Кацуки не позволил, удерживая его за подбородок, заставляя сохранять зрительный контакт. – Я сказал, что не причиню тебе боли. Твои руки свободны. Я поцеловал тебя, Деку. Почему ты не сопротивляешься? – продолжал давить Кацуки. – Эй, задрот, может ты еще и голубой ко всему прочему?! Деку вспыхнул, его глаза полыхнули гневом, и Кацуки понял, что ему это черт возьми нравится. В глубине души он всегда знал, что Изуку дерзкий упрямый паршивец, но до этого момента эта черта служила для него лишь источником раздражения. Но сейчас? Сейчас Кацуки нужно было знать, что ублюдок может дать ему отпор, а не просто беспомощно принимает всё, что делал – и собирался сделать – с ним Кацуки. Может быть он только-только и осознал своё влечение, но мысль о том, что Изуку просто подчиняется ему, не испытывая ничего подобного, жгла изнутри. – Разве это не ты меня поцеловал?! – с едва уловимым вызовом спросил Изуку. – Да, и ты не стал меня отталкивать. Так что, говнюк, выходит, я тебе нравлюсь далеко не только как будущий герой с классной причудой, хах? Кацуки дразнил, но судя по тому как нахмурился Изуку, он принял этот вопрос всерьез, и обратил внимание вовсе не на то, на что намекал Кацуки. – Я считал тебя потрясающим задолго до того, как ты получил свою причуду, – произнес он твердо. И словно по щелчку пальцев, в Кацуки вспыхнули прежние противоречивые чувства, которые всегда вызывал в нем Изуку. Горечь, обида, злость… – Продолжай говорить, и я поверю, что ты не смотрел на меня сверху вниз, ботаник, – процедил он сквозь зубы. – Я… откуда это вообще взялось?! Как я мог смотреть на тебя так, если ты всегда был впереди, на вершине! Я смотрел на тебя, потому что тянулся к тебе, хотел быть хоть немного похожим! – Ага, и как будто ты не пытался помочь мне, потому что считаешь слишком слабым! – Когда я… – Изуку смотрел на него в растерянности. – Каччан, если когда-либо делал это, то лишь потому что считал тебя другом – и это именно то, что делают друзья, – шепотом произнес Изуку, и его голос звучал так обиженно и грустно, что это разрывало Кацуки сердце. Горло Кацуки сжалось. Что-то в том, как плачет Изуку, заставляло его желать сломать что-нибудь, даже если это что-то – сам Изуку. Вместо этого Кацуки грубовато притянул его к себе, затем раздраженно укусил в щеку, заставляя меньшего юношу вскрикнуть. – Прекрати это. Прекрати реветь, глупый Деку. Ты… Слишком много. Кацуки совершенно не был готов к тому, чтобы осмысливать и переоценивать свои отношения с Изуку прямо сейчас. Ничего из этого он планировал – он привел Деку в свою комнату из прихоти, рассчитывая по крайней мере понаблюдать за своей и чужой реакцией на близость друг к другу, если он и Изуку окажутся в тесной комнате надолго. Он не ожидал откровенного разговора и тоскливой ностальгии по тем временам, когда они с Деку были глупыми малышами – глупыми и до безумия честными. Он так сильно и так долго пытался оттолкнуть, раздавить, удалить Изуку из своей жизни, что даже не задумывался о том, сколько усилий он прилагает для этого. Как будто он… защищается от чего-то. Вот только зачем ему защищаться? Он Бакуго, мать его, Кацуки! Он вздохнул, хватая лицо ботаника обоими руками, и тот в ответ уставился на него огромными заплаканными зелеными глазами. Какая сила может быть у этого беспричудного неудачника, если он заставляет Кацуки вести себя таким образом? Если у Деку действительно есть нечто, что делает его таким слабым, не лучше ли выяснить свои уязвимые стороны и научиться их прикрывать, прежде чем кто-то еще поймет их раньше него и использует в своих целях? Тем более, что в этом случае Кацуки придется держать ботаника при себе – как еще он сможет выяснить это? Эта мысль внезапно звучала не так уж и плохо. На какое-то время он оставил задрота в покое, хотя в нем бушевало желание продолжить то, что он начал. Теперь, когда Деку на расстоянии протянутой руки, а данное ранее обещание заставляло обоих отказаться от привычных сценариев и вести себя иначе, чем обычно, сопротивляться этому желанию становилось в разы сложнее. Но Кацуки привык планировать наперед, он знает, что его родители еще не спят, а старая карга может быть слишком оберегающей, когда дело доходит до этого задрота. Если она решит, что Кацуки его обижает, то даже закрытая дверь не помешает ей ворваться в комнату. Кацуки даже не знает, что его мать может сделать, если застанет их за тем, что Кацуки действительно планирует сделать. Кто знает, может отреагирует даже хуже, чем если бы он действительно попробовал избить Изуку. Кацуки слегка поёжился, от внезапной прохлады. Так что они какое-то время просто сидели, делали уроки и занимались своими делами в полном молчании, бросая друг на друга не слишком тонкие взгляды. Когда наконец-то пришло время собираться ко сну, Изуку выглядел встревоженным и сконфуженным, и Кацуки не мог не ухмыляться про себя, понимая причину. – Эм… Каччан? – голос задрота вернул его к реальности. – У тебя есть запасной футон? Кацуки посмотрел на него, как на идиота. – Зачем он тебе, задрот? – Я… думал, что буду спать тут. Или я должен… – Ложись на кровать. – Каччан, а как же ты? – Я буду спать там же, конечно. – Но… – Что? Хочешь выгнать меня с моего же места? Кончай тянуть резину и ложись уже. Завтра в школу, если ты не забыл. Изуку не выглядел уверенным, но подчинился. Как он делал всегда. Как он и должен был. В конце концов Кацуки лежит к нему почти вплотную, так что горячее дыхание щекочет затылок Изуку. Последний скручивается, пытается отодвинуться к краю, но кажется, будто стоит ему только отодвинуться хотя бы на миллиметр, как Кацуки тут же сокращает это расстояние, прижимаясь к нему так близко, насколько это возможно. Наконец наступает момент, когда Изуку сдвигается настолько близко к краю, что теряет равновесие и уже готовится свалиться на пол, как полный болван, когда широкая рука вдруг обвивается вокруг его талии и Кацуки сдвигается обратно внутрь, таща его за собой. – Чем ты занимаешься, тупица? – шепчет он Изуку прямо в уши. – Не хочешь спать, ха? – Каччан, я… – Изуку вздрагивает, чувствуя, как рука, вместо того чтобы исчезнуть, начинает путешествовать по его талии. – Что ты хочешь сказать? Тебе противно или что-то в этом роде? – грохочет в ухо Кацуки. – Нет! Нет, просто… – Или может ты наоборот возбуждаешься, оттого как мы близко, а, маленький извращенец? Изуку в ужасе дергается, пытается вырваться, но Кацуки держит его, как в стальной клетке. – Нет! Я никогда… – Да? Как-то я не верю тебе, задрот. В конце концов, это всегда тихие оказываются самыми большими извращенцами. Униженный Изуку шмыгает носом, и по какой-то причине это заставляет Кацуки разочарованно ворчать. Горячая ладонь бесстыдно забирается под его футболку. – Расслабься ты, я просто дразню. Боже, когда ты уже отрастишь себе толстую кожу, Деку. Она тебе понадобится, раз ты всё равно собираешься оставаться под моим боком. – А я собираюсь? – Если ты не заметил, тебе не давали выбора, – небрежно произносит Кацуки, пока его ладонь лениво скользит по коже Изуку, заставляя его неловко ёрзать и краснеть. Он… он наверное должен остановить всё это? Кацуки – бывший друг его детства и нынешний школьный хулиган. Еще он – человек, которым Изуку глубоко восхищается, хотя и понимает все его недостатки. Но это? Изуку не знает что думать о том, что сейчас происходит. Что он чувствует к Кацуки. Его влечет к нему? Умом он понимал, что Кацуки очень привлекательный. Девчонки в школе всегда отчаянно краснели при его виде и всегда пытались привлечь к себе его внимание, хотя резкость и грубость, которую Бакуго проявлял ко всем окружающим без исключения, держала их подальше, иначе Каччану скорее всего пришлось бы иметь дело с любовными признаниями почти на ежедневной основе. Так что да, Изуку вполне мог допустить, что Кацуки нравится ему больше, чем друг. Но что может заставить Каччана вести себя так, как он ведет сейчас? Изуку совершенно обычный по любым меркам. В нем нет ничего привлекательного. Более того, за время, что они знакомы, Кацуки успел не раз пройтись по его внешности, иногда откровенно называя уродом. Не может быть, чтобы Изуку привлекал его, верно? Значит, дело в чем-то ином, так? Пальцы Кацуки тем временем касаются его груди, и Изуку испуганно мяукает и пытается отодвинуться. Кацуки же напротив замирает на мгновение, а потом тяжело дыша прижимается к нему так близко, что Изуку чувствует твердую выпуклость, которая упирается ему в спину. – Вот это вот. Вот этот звук. Сделай это еще! – требует Кацуки. – Что?! – испуганно пищит Изуку, и вновь взвизгивает, когда мокрый теплый язык лижет его ухо. – Ммм, тоже неплохо, но первый был лучше. Только будь тише, у карги прекрасный слух. – Каччан, – умоляет Изуку. – Давай просто поспим. – Что такое? Разве тебе не нравится? – Кацуки бесцеремонно гладит его промежность. – Я же чувствую, что у тебя тоже стоит. Изуку теперь тоже тяжело дышит. Он уже и сам не знает, хочет ли он, чтобы Каччан продолжал или вскочить на ноги и бежать, куда подальше. – И-зу-ку? – шепчет по слогам низким голосом Кацуки ему в уши, и он замирает. Каччан и правда невероятно проницательный и безжалостный одновременно. Он так давно не слышал своё имя из этих уст, и теперь, когда Кацуки произносит его с таким придыханием, нет никакой возможности, что он попытается сбежать. Кацуки не может не знать этого. Каччан медленно переворачивает его на спину и неторопливо стягивает с него футболку. Всего на мгновение он сдвигается куда-то в сторону, тянет руку – щелчок – и прикроватная лампа включается, заполняя комнату мягким желтым светом. Изуку слепо щурится, сжимается, прикрывая одной рукой лицо, а другой грудную клетку, но Кацуки почти грубо оттаскивает вторую его руку. – Эй, не прячься! Я специально сделал это, чтобы увидеть! Запах жженой карамели становится сильнее. Свет падает на Кацуки немного сверху и сбоку, и на его лицо ложатся зазубренные тени от его волос, а глаза кажутся совершенно черными. Изуку сглатывает. На мгновение ему кажется, что над ним нависает монстр. – Каччан, не надо… – слабо умоляет он. – Я не сделаю тебе больно, глупый, я же обещал. Просто доверься мне. Слова не звучат убедительно, да и как Изуку может довериться рукам, которые так часто причиняли ему боль? Он слабо скулит, закрывая глаза и отворачивает голову, когда Кацуки вновь пытается поцеловать его в губы. Досадуя, тот вместо этого оставляет небольшие поцелуи на его челюсти, шее, ключице, спускаясь ниже, пока не захватывает губами один сосок, когда его ладонь ласкает другой. Изуку ничего не может поделать, потому что его тело предает его, поддается грубоватым, неопытным прикосновениям, которые в той же мере ласкают, в какой и исследуют. – Изуку? – хрипло зовет его Кацуки, прекращая на секунду терзать чувствительную кожу языком. – Изуку, ну же. Я хочу услышать еще немного. Не сдерживай голос! – последняя фраза звучит больше как приказ, чем как просьба, и Изуку вопреки попыткам сдержаться издает полузадушенный стон. Кацуки удовлетворенно смеется. – Послушный, – одобрительно мычит он. – Всё правильно, Деку. Будь послушным. Знай своё место. Изуку хочет спросить, какое место имеет в виду Кацуки, но что-то подсказывает ему, что ответ может ему не понравиться. – Раздвинь ноги, – отрывисто приказывает тем временем Каччан, и Изуку, вновь ругая себя, подчиняется. Кацуки тут же, не теряя времени, врезается в него своими бедрами. Даже сквозь одежду Изуку может сказать, насколько сильно он возбужден. – Я хочу быть внутри, – прямо говорит Кацуки почти с болезненным выражением, подаваясь бедрами вперед, толкая Изуку в кровать. Он поднимает голову и пристально смотрит в глаза Изуку своими красными, горящими как уголь в темноте, как будто желая сделать акцент на том, что собирается сказать. – И я буду. И тебе это понравится, Деку… Изуку. Тебе понравится всё, что я собираюсь сделать с тобой, – зловеще обещает он, а затем вдруг смягчается и проводит языком по его ключице. – Но сегодня я обещал, что боли не будет, так что мы не зайдем далеко. Лицо Изуку грубо хватают за подбородок, два пальца давят на стык между его челюстями, вынуждая открыть рот, прежде чем Кацуки буквально пожирает его рот. Ошеломленный Изуку даже почти не успевает ответить на поцелуй – грубое, почти животное желание Кацуки в какой-то момент захватывает его, оставляя беспомощным, но в то же время возбужденным и жаждущим чего-то, чего он и сам не понимает. Кажется, будто его тело и не принадлежит ему вовсе: Кацуки делает с ним всё, что заблагорассудится, но впервые за долгие годы это приносит не боль и дискомфорт, а удовольствие. Новизна и непонятность этого чувства будоражат Изуку почти настолько же, насколько подавляющая близость и напор Каччана. – Эй, Деку? Деку? – зовет его Кацуки, и Изуку чувствует, как его тело сдвигается выше. – Я одолжу твой рот, хорошо? Ты же будешь послушным, верно? Даже не думай меня укусить, понял? Изуку кивает, даже не понимая, на что он подписывается. Кацуки улыбается ему, сверху вниз, теперь практически сидя на его груди, пока колени упираются в предплечья Изуку, удерживая его на месте. Его глаза расширяются, когда руки Каччан сдвигают пояс его боксеров и буквально на уровне его лица возникает возбужденный, твердый член. Изуку резко сглатывает, дергаясь от неожиданности. Он может и видел других раздетых ребят в общей раздевалке и в туалете, но никогда не пытался разглядывать никого, и уж тем более с такого расстояния. Смущенный до слез, он пытается смотреть на что угодно, но красная возбужденная головка с капельками предэкулята, напряженная длина, небольшой пучок светлых волос у основания притягивают его взгляд. "Почему Каччан должен быть таким красивым и идеальным буквально во всем?!" – почти с досадой думает он, но все мысли вылетают у него из головы, когда чужие ладони твердо берут его за лицо. – Открой рот, Изуку, – приказывает Кацуки, и в который раз за ночь, Изуку подчиняется. Вопреки ожиданиям, Каччан действует неторопливо: он берет себя за основание и медленно касается губ Изуку головкой, внимательно наблюдая за его реакцией. Подумав, Изуку осторожно тянется и оставляет на ней мягкий поцелуй, и сверху доносится одобрительное дыхание. – Хорошо, Изуку… Воодушевленный, он высовывает язык и проводит языком по щели, слизывая жидкость с горьковато-сладким привкусом. – Блять, это так горячо… – рычит Кацуки, явно теряя терпение, потому что в следующий момент он без предупреждения погружает себя в рот Изуку. Тот успевает лишь широко раскрыть глаза, слезы брызгают у него из глаз, и шершавая ладонь небрежно утирает их с его щек, прежде чем вновь погрузиться в его кудри. – Потерпи… ах, Деку… – кряхтит Кацуки, его бедра двигаются в медленном ритме, пока Изуку изо всех сил старается раскрыть рот посильнее и ненароком не задеть Каччана зубами. Это неприятно, больно и унизительно. Прямо в нос ему упираются жесткие волоски, обоняние наполняет сладковатый запах пота Каччана, смешенный с чем-то резким и мускусным. Изуку не должен находить это возбуждающим, но тем не менее он чувствует, как собственная эрекция болезненно упирается в его одежду. Кацуки уже откровенно стонет, прикрывая глаза и закатывая голову. Его движения становятся резче, теряют ритм, он закидывает голову и открывает рот, когда тяжелое дыхание и влажные, грязные звуки заполняют комнату. Теперь он уже откровенно насилует рот Изуку, и тот почти задыхается от недостатка воздуха и грубого отношения. Кацуки издает тихий возглас как раз перед тем, как наконец-то оставить его рот в покое, и Изуку, зажмурив глаза, судорожно вдыхает воздух, когда его лицо покрывает что-то вязкое и теплое. – Блять… как я себе и представлял, задрот, – бормочет Кацуки. – Идеально. Просто, блять, восхитительно. Его зрение всё еще немного мутное, перед глазами пляшут звезды, и он ошеломленно лежит, будто сломанная кукла, чувствуя, как пальцы Кацуки лениво размазывают сперму по его лицу. Затем он чувствует, как тяжесть чужого тела наконец покидает его, слышит удаляющиеся шаги, и хнычет, съёживаясь в кровати. По какой-то дурацкой причине, он всё еще чувствует себя возбужденным. Шаги возвращаются, и теплая мокрая тряпка осторожно стирает влагу с его лица. – У тебя всё еще стоит, задрот, – хмыкает Кацуки и Изуку резко открывает глаза, перехватывая руку, которая уже тянется к его промежности. – Каччан, – просит он, даже сам толком не зная о чем. Кацуки внимательно смотрит на него, потом внезапно приближает своё лицо и мягко целует в губы – только для того чтобы вдруг резко прикусить их почти до крови. – Доверяй мне, Изуку. Ты был хорошим для меня, я не собираюсь оставаться в долгу. Он ложится рядом, растягивается вдоль тела Изуку, лениво целуя его в губы, пока его рука сдвигает резинку его штанов и трусов, на этот раз не встречая сопротивления. Язык Кацуки лениво движется у него во рту, совпадая по ритму с движениями руки, и Изуку тихо хныкает от переизбытка ощущений. – Каччан, Каччан… – задыхается он. Кацуки в ответ начинает двигаться быстрее, грубее, почти до боли сжимая его стержень, и Изуку задыхается ему в губы. Что-то нарастает в его теле, все его чувства сосредотачиваются ниже живота, вокруг руки Кацуки, и Изуку даже уже не замечает, как сам начинает отчаянно двигать бедрами на встречу, пока все чувства не достигают своего пика. Кацуки выбирает именно этот момент, чтобы прижаться губами к его плечу и резко сомкнуть зубы , и тело Изуку выгибается дугой. Он кончает с отчаянным стоном в руку Кацуки, прежде чем обессиленно рухнуть на спину, почти не чувствуя боли от глубокого укуса, который неизбежно оставит после себя заметный след. Когда он приоткрывает глаза, он с удивлением наблюдает за тем, как Кацуки с подозрительным видом пробует лизнуть свою испачканную руку. – Каччан! – Фу, гадость, – морщится он, прежде чем потянуться за принесенной ранее тряпкой и тщательно очистить кожу. – Не знаю, чего я ожидал от неудачника, вроде тебя. В его словах не чувствует злобы, Каччан звучит так, как будто он говорит это почти из необходимости. Кроме того, сложно обижаться на резкие слова, когда его руки осторожно сдвигают Изуку глубже на кровати, а потом обвиваются вокруг него – сонный и усталый, Изуку чувствует, как прижимается к нему горячее тело Кацуки. Каччан отодвигается ненадолго лишь для того, чтобы потянуться и выключить свет, а затем возвращается обратно. – Завтра я разберусь с теми, кто это сделал, – произносит он спокойно, пока его пальцы вслепую находят чужие синяки и отметины на теле Изуку. – Но с этих пор ты должен будешь держаться рядом со мной, ясно? Изуку не знает, во что он ввязался и понятия не имеет, во что это выльется. Кацуки ни словом не заикнулся о том, что он чувствует к Изуку, кроме явного высказанного желания… делать с ним всякое, и Изуку не уверен, насколько он в порядке с этим. Но если это позволит им с Кацуки хоть немного сблизиться, может быть стоит того, чтобы попробовать? "Если ты не заметил, тебе не давали выбора," – звучит у него в голове голос Каччана, заставляя сердце сжиматься от тоски, но пылающее тепло его тела, обернувшегося вокруг меньшего тела Изуку, заставляет теплиться слабую искорку надежды на что-то большее в его бедной, израненной душе.