С вершин положено по двое

И вот: по грудь, по лоб. Нет, не жуть какая-нибудь, не потоп, А уверенность терпеливых вод В том, что прилив. А что поделаешь, Скажи, Что поделаешь? Сложи Оружие. В такие дни – Тони. М. Гронас

Сколько себя помнил, Отабек всегда находился в компании жаркого тыквенно-медового Солнца. Он был очень хорошо осведомлён во всей неповторимости и уникальности той истинной красоты, которую являло собою Солнце. Оно имело способность одухотворять неодухотворенное, лишь только касаясь чего-либо бархатным светом своих лучей. Однако, пусть он и сердечно любил солнечный свет, долго под ним находится не мог. Солнце вездесуще. Мало кто это понимал, но он понимал всегда. Оно откроет истинную природу всего, чего бы это не стоило. От него ничего не скрыть и не спрятать, его знающие цепкие руки перевернут, вытряхнут и вывернут наизнанку, стремясь ощупать каждый тайный уголок, не оставив ничего скрываться в защитной спокойной тени. Оно превращает тайное в явное, далекое – в близкое и понятное, однако просит за это высокую цену: полное, или частичное, но оттого не менее глубокое осознание. Осознание истинной природы вещей, и, что гораздо важнее и, разумеется, гораздо страшнее – истинной природы твоего собственного существа и твоих поступков. Если человек сделает что-то ночью, чувствуя себя при этом спокойно, а утром посмотрит на это под лучами заглядывающего в окно Солнца, он, скорее всего, увидит деяния свои совершенно с иной стороны. Сегодняшний день был невероятно жарким, таким, что воздух, казалось, стал настолько тяжелым и густым, что его можно было бы коснуться, вытянув руку. Отабек прислонил ладонь к сердцу, и почувствовал, как оно, заключенное в грудную клетку под нагретой жарким Солнцем футболкой, билось прямо ему в ладонь. «До чего же странно порой осознавать, что ты живой», - подумал он. Большую часть своей жизни ты об этом будто забываешь, утопая с головой под грудой каждодневных дел, и хватающей цепко за горло обыденности, а потом случается нечто, пусть даже и вовсе не особенное, но заставляющее тебя вдруг резко ощутить в полной мере тот факт, что ты истинно жив. В эти моменты все вокруг вдруг становится гораздо ярче, все звуки – громче, а запахи – резче. Ты понимаешь вдруг, что являешься частью чего-то огромного, важного, пусть, конечно, и состоящего из миллиона частей, но, все же, единого целого. Отабек любил эти мгновения. Иногда он испытывал фантомное, однако крепко-накрепко завязанное под ребрами узлом предчувствие того, что должно произойти что-то особенное, что-то, могущее изменить в корне многие вещи. Это он чувствовал и сейчас. Он не соврал бы, если бы сказал, что нравится всем, или, по крайней мере, большинству людей вокруг. Он был спокойный и размеренный, говорил всегда немного, и по существу, однако думал больше, чем кто-либо. Оттого многим он казался скрытным и таинственным, ибо молчаливым людям, как говорят, свойственно скрывать душераздирающие секреты. Мало кто знает, что на самом деле гораздо чаще нечто скрывают те, кто болтает без умолку, пытаясь спрятаться за бесконечными мусорными потоками ничего не значащих слов, как за стену. Говорить как можно больше, вкладывая как можно меньше смысла. Разбрасываться словами, как опилками. Спрятать себя, спрятаться от других. Отабеку это не нравилось, его это пугало. Он часто уставал от людей, забрасывающих друг друга словами-пустышками, часто уставал от Солнца. У него были друзья, и в некоторых людях он даже испытывал продолжительный интерес, однако интерес этот всегда вскоре угасал, стоило ему прочесть этих людей, как открытые книжки. От этого ему становилось скучно, и то, что казалось ярким и живым, представало пред ним вдруг мертвым и донельзя тусклым, как последняя искорка догорающего в огне хвороста. Поэтому он никогда ни с кем не задерживался надолго, гонимый и преследуемый вечным глубинным чувством того, будто однажды он потерял что-то очень важное, и это что-то где-то ждет его, и он обязательно должен это что-то найти. Только тогда все встанет на свои места, и это таинственное нечто, словно потерянный пазл, вернется наконец в картину его жизни незаменимой и уникальной деталью, принеся в кои-то веки покой. Единственной проблемой было то, что он не знал, где искать. Куда бы он ни пошел, что бы не делал и с кем бы не говорил, внутри ярким ритуальным огнем горело выжигающее все изнутри «не то». Просто не то, вовсе не то. Ищи дальше. И Отабек искал. И однажды, по обстоятельствам, так как в случайности он не верил, неслучайным, нашел. * Таир, отец Отабека, по природе своей авантюристом не был, а слыл человеком крайне спокойным, не идущим на риски. Наверное, все изменилось в тот момент, когда он природой своей начал интересоваться все меньше, и всерьез заинтересовался природой-матушкой, увлекшись минералогией да геммологией, изучая и исследуя разные породы камней. Драгоценных и не очень, восхитительно-прекрасных, и, мягко говоря, не особо привлекательной наружности. Развивалось это медленно, в качестве хобби, чему Отабек был очень даже рад, однако в скором времени переросло в его постоянное занятие. За год он прочел все, что можно было прочесть о формировании камней, их ценности и местах их отложений, и даже был принят в местное научное отделение по изучению минералов земной коры в отдельных областях страны. Все зашло так далеко, что, узнав как-то, что сына мучает бессонница, он забросал его различными украшениями из аметиста, свято заверяя, что спать Отабек после этого будет, как убитый. Камни висели везде – над кроватью, на шкафу, на лампе и на нем самом. Со временем, аргументируя это тем, что сон улучшился, он потихоньку убрал камни, оставив только тонкий браслет-плетенку с маленькими бусинами, который пришелся ему по душе. Открывая входную дверь и замечая горящие отцовские глаза, Отабек был готов ко всякого рода сюрпризам, однако к тому, что на самом деле произошло, готов совсем не был. — Аляска? — хрипло переспросил он, изумленно глядя на билеты, которыми отец размахивал у него перед носом, —мы летим на Аляску? Мужчина закивал. — Именно, мальчик мой. Видишь ли, я познакомился с удивительным человеком, исследователем исключительного ума, и, к тому же просто невероятно интересной личностью – Николаем Плисецким. Он посвятил всю свою жизнь исследованию караттуров – особого вида камней, имеющих место быть исключительно в этом донельзя колючем и холодном месте. Несколько месяцев мы вели переписку, делясь мыслями и догадками, и сегодня он огорошил меня предложением прилететь к нему в гости! Разумеется, я не мог отказаться, это представляется мне удивительным опытом. Я хочу взять тебя с собой, потому что ты сам говорил, что тебе не помешала бы смена обстановки. На лице Отабека ясно читались слова «Но не такая же радикальная!». — Не хмурься, — улыбнулся мужчина, —кто знает, быть может ты вынесешь и для себя что-то полезное из этой поездки. Может быть даже найдешь нового друга, что тебе тоже было бы очень в пору! Ходишь вечно один, как сыч. Николай живет со своим внуком, твой ровесник, как его… Юрой зовут, кажется. «Юра Плисецкий, значит», — произнес Отабек про себя, — «Красиво звучит. Почти музыкально».