С вершин положено по двое

Мы с тобою Ничему не очевидцы Скоро вместе Пойдём на запах солнца Все земные и небесные вещи Вовремя приходят и уходят И всегда всегда Звенят белые стены белого града. М. Гронас

Сидя в самолете и глядя в выпуклое стекло иллюминатора на лениво плывущие мимо исполинские облака-дирижабли, Отабек впервые за долгое время не думал ни о чем, чувствуя, как в голове будто надувается невидимый вакуум, вытесняя собой все предшествующие полету переживания и неуверенности. На внезапную и неожиданно-импульсивную поездку, он, конечно же, в итоге согласился. Пусть причин и было несколько, самым важным оставалось то, что он не хотел упускать шанса порадовать отца. Он редко видел его таким счастливым с тех пор, как они расстались с мамой. Это событие он сам пережил с большим трудом, потому что люди, конечно, расстаются, это ему было ясно как день даже в детстве, но вот то, что расстаться могут так горячо друг друга любящие и так во всем друг другу подходящие родители, он поверить не мог. «Так будет лучше» - сказала ему тогда мама, перебирая его волосы на макушке и закручивая пряди в известные только ей узоры – мягко, нежно, успокаивающе. Только этого единственного, присущего только ей жеста хватало на то, чтобы вернуть его «в порядок» из самого беспросветного «беспорядка», в котором ему только доводилось бывать. «Мама права», - сказал тогда тихо, но твердо отец, - «ты знаешь, она почти всегда права». Сказал, положил руку на его детское хрупкое плечо, и некрепко сжал. Еще с малых лет этот жест означал «Причин для волнений нет. Я рядом. Всегда был и буду так долго, сколько смогу.» Любил он их двоих одинаково крепко, а с отцом остался лишь по одной причине – он чувствовал, что нужен ему больше. И оказался прав. * Холод Алтын переносил стойко, но 30 градусов и самого стойкого и закаленного повергли бы в состояние, мягко говоря, нестабильное, не говоря уже о двух людях, только что прибывших из теплой страны, и спустившихся с теплого самолета. Оттуда они, упакованные в термобелье, две пары теплых штанов из бараньей шерсти, мембранные куртки и пуховики поверх них, пуховые свитера и флисовые толстовки, теплые, но неимоверно неудобные сапоги и шапки-ушанки, отправились на попутном грузовике до мыса Барроу – самой северной точки страны, которая находилась в 14 киллометрах от города. Николай, как оказалось, владел сразу двумя местами проживания: аккуратным домиком в самом поселении Барроу, и среднего размера юртой, расположенной в нескольких десятках километров ближе к северному полюсу, где Николай организовал собственную исследовательскую станцию. Камень, ради которого они сюда приехали, холод очень любил, и прятался обычно глубоко под ледяной корой, так что искать его было делом не только некомфортным и до ужаса трудным, но еще и крайне опасным, ибо находился он чаще всего в тех местах, где лед становился тоньше нормы, и человек, не владеющий в идеале знанием о том, где и как нужно пилить лед, чтобы тот не треснул, шел на огромный риск. Когда они приехали на место, с которого их должны были подобрать и отвезти непосредственно на станцию, увидели картину весьма интересного характера. Молодой человек, точный возраст которого Отабек не решился определить с ходу, стоял, утопив сапоги в сверкающем тысячью искорками на солнце снегу, задумчиво и как-то безмятежно и спокойно глядя перед собой. Лицо его наделено было чертами крайней элегантности, если не сказать аристократичности, кожа лица была бледной, как воск свечи, а волосы оказались вылиты таким чистым серебром, что, казалось сам лежащий перед незнакомцем снег и произвел его на свет. Когда они подошли достаточно близко чтобы отметить свое присутствие, незнакомец повернулся на звук шагов, и, сверкая все такой же белоснежной улыбкой, представился. — День наидобрейший! — отсалютовал он, пожимая им по очереди руки, — меня зовут Виктор, и сегодня я буду вашим проводником в… В дыру, признаться честно. Однако дыру очень и очень очаровательную! Последние 24 часа все вокруг говорили на английском, поэтому слышать чистый русский было неожиданно непривычно. Виктор был громким и ярким, что в иной ситуации Отабеку бы по душе не пришлось, однако было в нем что-то, что к нему крайне располагало. Какой-то внутренний, пусть и холодный, будто лунный, однако ни на что ранее виданное не похожий свет. Отабек обменялся взглядом с отцом, и понял, что тот почувствовал то же самое. Познакомившись и задав несколько интересующих его вопросов, Виктор попросил их следовать за ним, и легкой, насколько это было возможно в такой одежде, походкой, подплыл к внушительных размеров вездеходу с колесами, которые доставали Отабеку почти до груди. — Ласточка моя, — сказал он, любовно поглаживая массивный бампер. В машине оказалось тепло и уютно, и Отабек потихоньку расслабился. Затянутыми томной пеленой глазами он смотрел в небольшое окно, пока Виктор с задором расспрашивал его отца обо всем, что его интересовало в их родной стране. Он сказал, что всегда хотел увидеть Балхаш, и что никогда в жизни не пробовал конину. Отабек ее, к слову, тоже не пробовал, и пробовать особого желания не имел. По началу за плотным стеклом мелькали одинокие юрты, но чем дальше они ехали, тем пустыннее становилось вокруг. Пусть сейчас Алтын и слышал глухой рев мотора, он представил, как здесь на самом деле будет тихо. Никаких торговых центров, никаких дорог, никаких машин. И один только бесконечный белый цвет вокруг. Умиротворение, перемешанное с глубокой, как Марианская впадина, зияющей пустотой. Сюда не распространялись никакие устои и законы человеческого общества, здесь человек как нигде более не имел никакого значения. Попадешь в снежный шторм, окажешься погребенный под толстым слоем девственно-чистого снега, и ничего значения иметь не будет: ни твое прошлое, ни отнятое будущее, ни переживания, ни заботы, ни планы. У ледяной пустыни не было сердца. У нее была лишь бездонная небесно-снежная гладь, в которой, казалось, сами звезды могли бы увидеть свое отражение. Услышав, как Виктор рассказывает про Николая, описывая его как человека мягкого характера и интересных взглядов на жизнь, Отабек подождал, пока он договорит, и спросил: — А что на счет Юры? Виктор поймал в зеркале его взгляд и негромко хмыкнул. — Ну, соседствовать с младшим Плисецким отказался бы любой, кто имел счастье хоть немного знать его, так бы выразиться, неординарную личность. Он живет здесь с раннего детства. Предлагали ему уехать, молодой вон, красивый, мир бы тебе посмотреть, мечты какие воплотить, так не хочет. А с его талантом это вообще преступление! Зря тратит только. Так сколько ты ему не говори, упертый он, как баран. До последнего на своем стоит. Только один-единственный раз улетал к девчонке этой в гости, к Милке. Подруга его. Она единственная, не считая деда, кого он к себе близко подпускает. Впрочем, об этом он тебе, если повезет, расскажет сам. Словом, человек он очень непростой. Однако не переживай, может ты ему и понравишься. Он непредсказуем, как северное сияние на Аляске. Может появится в одном месте, может в другом, может не появится вообще – никогда не знаешь наверняка. Дальше Виктор, которому, как Алтын успел заметить, была присуща привычка резко перепрыгивать с темы на тему, начал углубленно рассказывать про северное сияние, и о том, что видел он его пару раз, но пару раз эти никогда не забудет. Делал он это так увлеченно, что Алтын не захотел снова его перебивать и узнавать, какой такой талант Юра тратит зря. Оставшуюся дорогу Отабек просто слушал, все так же глядя в окно и больше ни о чем не спрашивая. Когда они наконец приехали, Отабеку показалось, что на улице стало еще холоднее, и Виктор подтвердил – дело идет к вечеру, да и к тому же, сейчас они еще ближе к северному полюсу, так что ничего удивительного. Удивительного, может, и ничего, да вот некомфортно очень. Достав вещи из багажника и оглядевшись по сторонам, он не увидел ничего, кроме простирающихся на километры белых степей и исполинских гор-ледников что стояли, будто атланты, держа на плечах туманный небосвод. В юрте, к счастью, оказалось тепло, и гораздо просторнее, чем Отабек предполагал. Выглядела она, впрочем, как обычный дом, только круглой формы, не считая неприсущую юртам продолговатую пристройку, которую очевидно достроили уже потом, чтобы добавить больше места. Как только дверь с шумом закрылась, дверь одной из комнат резко отварилась, и оттуда показался маленький старик, поправляющий на носу круглые очки и улыбаясь при виде гостей. Он радостно поприветствовал их, обменялся парочкой фраз с Отабеком, крепко пожав ему руку, и дружески обнял отца. Невооруженным глазом было видно, как ему не терпелось увезти его в свою комнату и ввести в курс дела исследования, но прежде он решил сделать всем горячего чаю. Он посмотрел на Отабека добрыми глазами, и дернулся, будто о чем-то вспомнив. — Юрочка в своей комнате, прямо и направо, дверь из светлого дерева. Ты сначала зайди к нему, познакомьтесь, а потом занеси свои вещи в комнату, он тебе все покажет. Только договорив, он еще раз улыбнулся, и увел его отца на кухню, где уже нетерпеливо свистел чайник. Уже разворачиваясь и набрасывая рюкзак на плечи, Алтын краем глаза увидел усмехающегося Виктора. Дойдя до указанной двери, он постучал. — Заходи, — тут же ответили изнутри. Голос у него оказался немного выше, чем Отабек ожидал. Он осторожно открыл дверь, и увидел белобрысый затылок, склонившийся над письменным столом. — Слушай, деда, эта книга, которую ты мне посоветовал – чушь собачья. Я, конечно, любитель метафор, загадок, и все такое, но здесь вообще непонятно – умер он в конце или нет. Такие детали прояснять надо, а то же путается все. Договорив, он резко обернулся, на его лице проскользнуло на мгновение удивление, тут же сменившись нахмуренными бровями и поджатыми губами. — А, — только и сказал он, в упор глядя на Отабека. А. Отабек впервые в жизни почувствовал себя неуютно под чьим-то взглядом, который пронизывал, пробивал что-то внутри, будто пытаясь достать и докопаться до самого сокровенного, в самой глубине скрытого, победить и обезаружить. Такого Отабек не ожидал. Ранняя весенняя зелень и автоматически включающаяся защита, даже тогда, когда нападением и не пахнет. — Интересно, сказал он, - сам — слабь и хрупь, а глаза солдата. — Чего? — глаза солдатские теперь смотрели на него с неподдельным возмущением и только зарождающейся, как змеиный клубок молний в грозовом небе, злобой, – если я и выгляжу хило, это ни разу не значит, что я не смогу дать тебе по лицу, попрошу об этом помнить. Сам ты и слабь, сам же и хрупь. И это все говорил ему он - руки-веточки, ключицы из-под вязанного свитера видны тонкими стрелами, коленки-кувшинки, и ребра, небось, торчат под одеждой. А волосы светлые-светлые, почти белые, только не снежные, как у Виктора, а какие-то теплые, как крылья весенних журавлей. Необыкновенный мальчик этот будто ни разу не гляделся в зеркало, и мнил себя кем-то гораздо больше и страшнее, чем то, чем был на самом деле. Как котенок, вообразивший себя тигром. Характер у него, однако, кажется, в действительности тигриным был. Колючая роза, не иначе. — Чего лыбишься еще? — снова зло буркнул Юра. — Извини, обидеть не хотел, — честно сказал Отабек, — просто говорю то, что думаю. Я Отабек. Дедушка тебя, наверное, предупреждал. Он приветственно протянул руку. — Юра, — буркнул мальчик, коротко сжав его ладонь. Пальцы холодные, подумал Алтын. Холодные и длинные. Такими бы на фортепиано играть. Фортепиано, на котором Юра мог бы предположительно играть, в комнате не обнаружилось, зато обнаружились тянущиеся до потолка пузатые великаны-шкафы, наполненные книгами, в которых, видимо, не доставало места, ибо на стенах крепились выступающие книжные полки, некоторые тоже забитые, иные – полупустые, видимо ждущие новых книг. — Читать любишь? — спросил Алтын. — Как видишь. — И я люблю. —Не спрашивал, - буркнул Юра и отвернулся обратно, снова уткнувшись в стол. Отабек постоял немного, глядя в ровную спину – вот бы самому уметь так сидеть, когда пишешь. Отабек вон всегда наклоняется так, что выглядит как вопросительный знак, уже заранее слыша отцовское «не сутулься!» которое он обязательно выдаст, зайдя в комнату. — Николай сказал, что ты меня проводишь, и покажешь все, — сказал он, нарушая непрерывный звук тихого скрежета карандаша по бумаге. — Выйдешь, повернешься направо - и сразу твоя комната. Что куда сложить, думаю, сам разберешься. Туалет по коридору и налево, кухню ты видел. Думаю, справишься. А я занят, — ответил он уже спокойно, но голову снова так и не повернул. Отабек пожал плечами и тихо вышел, зашел в названную комнату, упал на кровать и прикрыл глаза. «Разрядка скучной повседневности», которую обещал ему отец, точно предвиделась.