С вершин положено по двое

Ты мне неразрешим, Но знаешь, что с вершин Положено по двое, И руки подаём, И падаем в проём, И лестничная клетка Вздыхает и грустит, И где-то шелестит Поломанная ветка. М.Гронас

Сегодняшний день был прямо-таки тем, что Пушкин имел ввиду своим «Мороз и солнце, день чудесный!». Солнце на чистом перламутровом небе, конечно, нисколько не грело, однако светило ясно, заставляя снег вокруг светится мириадами маленьких искорок. Юрка за завтраком сидел на солнечной стороне, оттого вечно забавно жмурился, а светлые волосы его будто светились. Отабек не удержался и улыбнулся, Юрка улыбнулся в ответ. Николай отвлекся от разговора с Таиром, тепло посмотрел на внука, потом перевел взгляд на Отабека, и кивнул с улыбкой чему-то своему. Исследователи были сегодня в настроении, близком к сказочному, потому что с гордостью и восторгом сообщили, что нашли наконец место отложения караттуров, и сегодня их с большой вероятностью ждет успех. На предложение отправиться с ними Юра быстро замотал головой, сообщив, что у них уже есть планы. О планах этих Отабек ничего не знал, но, вопросительно глянув на Юрку и увидев выражение а-ля «потом расскажу», кивнул в подтверждение Юриных слов. Когда Николай с Таиром уехали, Юра сказал Отабеку одеваться теплее, а сам убежал в свою комнату, бросив через плечо, что будет ждать у выхода через десять минут. Он так ничего и не объяснил, но Отабека это не очень волновало. Видеть Юру таким радостным поднимало ему настроение, и он был готов на любую авантюру, родившуюся в его неугомонной голове. — С ума сошел? — спросил Отабек низким голосом, глядя на Юру во все глаза. Они стояли на снежном берегу замерзшей реки, глядя на лед, гладкий и прозрачный, как стекло. Юра пыхтел от усердия, пытаясь зашнуровать коньки, не снимая толстых перчаток. Спустя некоторое время ему это удалось, он стянул с себя пуховую куртку, оставаясь в темной флисовой толстовке и утепленной жилетке. — Это чтобы движения не так сильно скованны были. Сегодня теплее, чем обычно, так что можно наконец-то. — Ты с ума сошел? — повторил Отабек, крепко перехватывая за запястье Юрину руку, когда тот уже намеревался ступить на лед. Сердце в груди колотилось так, что, казалось, действительно пробьет ее, выпрыгнет, и упадет прямо в снег раненной птичкой. Чувство было таким реальным, что Отабек даже приложил к груди вторую руку, будто удерживая его на месте. — Да не боись ты так, ну, — улыбнулся Юра, стукнув его по плечу, — я это сто раз делал уже, честное слово. Хочу показать тебе, что умею. Отабек медленно замотал головой. — Не бойся, Бек, — повторил он, медленно убирая руку с запястья, — я знаю, что делаю. Лед толстый, такой и под морским слоном не треснет, а я, все-таки, чуть-чуть поменьше и полегче буду. Алтын судорожно выдохнул, пытаясь выровнять дыхание. Юра ступил на лед. Раскатался немного, прыгнул. От каждого удара лезвием коньков по льду в грудь Отабеку будто вонзали тупую иглу. Прыгнул еще раз. Вытянул вверх левую ногу, правую руку, натянул носок, а пальцы на смотрящей в небо руке сложил в очень изящном жесте, такие руки только у высокородных дам на картинах Боттичелли можно увидеть. И у Юрки вот. Отабек смотрел зачарованно. Длинная шея, нежная и бледная, как у лебедя, стан тонкий, березовый, гнется, как ивовая веточка, волосы рассыпаются в разные стороны налитыми золотом шелковыми волнами. Алтын смотрел зачарованно, с истинным восхищением. «Ангел», — подумал Отабек, — «ангел во плоти. Ему бы крылья, он бы взлетел». Так вот о каком его зря растрачиваемом таланте говорил Виктор. Вдруг, при очередном Юрином приземлении, Отабек услышал отчетливый хруст, который ударил в голову, будто гвоздь молотком кто-то забил, прямо в висок. — Юра! — судорожно закричал Алтын как раз в тот момент, как, сопровождаемый очередным треском, лед разошелся темными глыбами под Юриными ногами, и тонкая фигурка упала вниз, подобно фарфоровой статуэтке. Задыхаясь от ужаса, Отабек не слишком отдавал себе отчет в том, что делает. Сбросил с себя куртку, осторожно, но так быстро, как только можно, ступил на лед. Вспомнил технику безопасности, вспомнил, что нужно ползком, пополз. Юра, кажется, технику безопасности тоже помнил, пытался не бултыхаться, несмотря на панику в глазах и дрожащий подбородок. Когда Отабек дополз до места, где лед пошел трещинами, и начал тянуть Юре веревку, которую они так благоразумно бросили в рюкзак и притащили с собой, он услышал вдруг шум на берегу, и взволнованные голоса, смешивающиеся друг с другом. Николай с отцом приехали и решили найти их. Последним, что он услышал было громкое, исключительно русское и идущее вразрез с его аристократическим образом «вот же блять!» Виктора. И он тут. Хорошо. Сейчас все вместе Юрку вытащим. Сейчас. Он схватил Юру за руки почти под локти, потянул на себя. Тот дрожал и ничего не говорил. Привычный бледный цвет лица стал совсем пугающе-белым. — Сейчас, Юрочка, — шептал Отабек, — сейчас, держись. Пытался обмотать поперек его груди веревку, потому что сам он ту держать был не в силах, наклонился слишком сильно, упал сам. Невыносимый холод окутал, пробивая до самых костей тысячью мелких ножей, вызывая безумную боль во всем теле. Еще работающими руками попытался приподнять Юру, бросить на лед. Кажется, получалось. — Вот так, — шептал он, словно в бреду, — ползи теперь осторожно, давай! Последним, что он увидел был безумный, до смерти испуганный взгляд Юры, лежащего на льду и оглядывающегося на него. Потом все звуки и крики будто смешались, все вокруг поплыло, затягиваясь одной сплошной темнотой, густой, как смола. *** Открыл глаза он уже в своей комнате, сразу почувствовав вес груды одеял, в которые был закутан. Глаза будто огнем пекло, в груди скреблось и болело. Он осторожно поднялся. Руки чувствует, ноги тоже. Хорошо. Нужно срочно проверить, как там Юра. Медленно встал, тут же закашлялся. Не очень хорошо. Голова кружилась, понадобилось несколько минут, чтобы сфокусировать взгляд и вернуть предметам их прежнюю привычную форму. Толкнул дверь, доплел до соседней комнаты, постучал. Дверь открыл Николай, глаза под очками взволнованные, испуганные. — Куда же ты встаешь! Тебе лежать нужно! — запротестовал он. — Я… Юра, — просипел Отабек. Говорить было тяжело, в горле будто кошки царапали. — Юра – это я, — послышался знакомый голос с кровати у окна, — а ты – настоящий болван! Отабек посмотрел на него. Он лежал под кучей одеял, с шапкой на голове, глядел на него сердито, но в то же время болезненно и по-доброму. Николай шумно вздохнул, устало потерев переносицу. — Отабек, твой отец с Виктором отправились в город вам за лекарствами. Хвала небесам, никто из вас воды не наглотался, однако обморожения, конечно, было не избежать. Врач уже приезжал, диагностировал вам обоим пневмонию. Так что ваш с отцом отъезд временно откладывается, - он обвел их тем взглядом, которыми все родители смотрят на непослушных детей, выкинувших какую-то глупость, - я вас оставлю, но долго не болтайте. Вам обоим нужен сейчас покой, и как можно больше сна. Он тихонько вышел, закрыв за собой скрипнувшую дверь. Отабек подошел к кровати, сел на корточки, положив голову Юрке на грудь. Сердце стучится, даже сквозь одеяло чувствуется. Хорошо. — Дурак, — прошептал Плисецкий, осторожно проводя рукой по темным волосам, — ты чуть не умер там за меня. — Я бы за тебя сотню раз умер, — тут же ответил Отабек. — Дурак, — повторил Юра. Несколько минут они так и сидели, Алтын – слушая Юрино сердце, а Юра – его спокойное дыхание, иногда прерывающееся тихим кашлем. — Ты на самом деле удивительно катаешься, Юр. У тебя талант. Он не видел, но затылком почувствовал, как тот улыбнулся. На полное выздоровления ушла неделя, которую они провели, почти не вставая с кроватей, пили чай в неведомых никому прежде количествах, спали и глотали горькие лекарства. Виктор теперь перестал называть Отабека по имени, обращаясь к нему исключительно как «горе-герой», чем смущал Алтына и бесил Юру. Отец за Отабека ужасно переволновался, попросил больше никогда не вытворять ничего подобного. А ехали они к ним тогда, как оказалось, с хорошими новостями : камни всем же удалось найти (вчера Юра с Отабеком внимательно разглядывали темно-фиолетовые небольшие камешки, лежащие на столе, не нашли в тех ничего особенного, но были рады, потому что были рады Николай с Таиром) и теперь они с Отабеком могут возвращаться домой с радостным чувством выполненного долга. Домой возвращаться не хотелось. Последние их дни тут они с Юрой провели как обычно, занимаясь привычными делами и всеми силами стараясь не думать о скорой разлуке. Отабек не представлял себе, как он сможет вернуться туда, к привычной жизни, когда нашел наконец то, ради чего жизнь эту продолжать хотелось? Они обещали писать. И они будут писать. И Юра к нему приедет. Юра обязательно к нему приедет, и они пойдут вместе купаться в озере, в национальный парк сходят, Отабек ему обязательно покажет покрытое зеленью и окутанное тайнами ущелье Ким Асар, и пик Букреева. А еще ботанический сад со всеми экзотическими растениями, и Бутаковский водопад. Они пойдут в лес, и Отабек гордо продемонстрирует ему свои знания в орнитологии, расскажет про разных птиц. Юра обязательно к нему приедет. Они не расстанутся. Теперь это невозможно. Вечер перед отъездом они провели все вместе, даже Виктор с Милой пришли проводить их последним совместным ужином. Улетать нужно было рано, так что все пожали друг другу руки, наобнимались, и разошлись по комнатам. Отабек сидел на кровати, глядя в окно на далекие мерцающие звезды. Светлое сегодня небо. Ясное. Он замер, услышав тихий стук в дверь и короткое «можно?». — Да, — шепнул Алтын, не отводя взгляда от холодных серебряных огоньков. Он почувствовал, как Юра осторожно сел рядом с ним, тоже выглядывая в окно. — Я помню, как раньше всегда смотрел на них вот так, думал, как много людей смотрят сейчас на них вместе со мной. Сколько людей смотрели до меня, сколько будет после. На одни и те же звезды, всегда. Это так странно. Какими бы разными мы не были, мы всегда живем все под одним небом, под одними и теми же звездами. И каждый хочет вырваться из этого водоворота, стать чем-то особенным. Но все заканчиваются. А звезды неизменно загораются, на них ничего не влияет, — сказал Юра, посмотрев на него. Отабек посмотрел в ответ. — Ты особенный, — уверенно сказал он. — Почему? – тихо спросил Юра. — Ты - самое живое, самое удивительное и самое настоящее, что когда-либо со мной случалось. Ты бесконечно особенный для меня. Я понимаю, что этого, наверное, мало, но ты не закончишься никогда. Я напишу о тебе. Расскажу о тебе. Увековечу тебя. Еще не знаю, как, но я это сделаю. Ты волшебный, Юра, ты тот, о ком бы сказали «уайльдовский сорт», — он улыбнулся, — помнишь, как там… «Ты был создан из слоновой кости и золота. Изгиб твоих губ перепишет заново историю этого мира». Это ведь он о тебе. Юра смотрел на него во все глаза, неверяще и болезненно-нежно, так, что все внутри завязывалось в тугой узел. Медленно наклонил голову, коснулся губами губ. Осторожно, невесомо. Отабек помнил, как подарил в детстве маме розу, та завяла, он расстроился, а она погладила его по голове и сказала: «ты поцелуй цветочек, и он снова оживет». Отабек помнил, какими нежными были эти лепестки. Такими же были губы холодного арктического мальчика, в сердце которого, как оказалось, не было никаких ледяных осколков. Там жили ландыши, и вили гнезда весенние ласточки. Он почувствовал, как невесомость поцелуя сменилась настойчивостью, почувствовал, как грудь отчаянно жмется к груди, так, как если бы два человека захотели вдруг стать одним. Он осторожно приподнял края теплой толстовки, касаясь выступающих ребер. Здесь родинка, здесь, и здесь. Алтын целует тонкую шею, касается осторожно лопаток. Все, что осталось от его крыльев. Прекрасный обескрыленный ангел, сброшенный наземь, к людям. Юра зажмуривается, дышит рвано, цепляется за спину руками. Отабек только жмет к себе, целует, держит, как редчайшее сокровище. Поцелуй в открытую ладонь – я тебя никогда не оставлю, поцелую в висок – никогда не предам, поцелуи по бедрам, коленкам – никому не отдам. Юра стонет и шумно выдыхает в изгиб шеи. Алтын тихо гладит его по волосам. Нет больше тебя и меня, есть теперь только мы. И так будет всегда. Утром Юрка сует ему в руку тот самый томик стихов Лорки, который Отабек читал тогда в библиотеке. — На память. И пиши мне, слышишь? Пиши мне. Отабек обещает, что будет. Обнимает, потом отпускает, не сдерживаясь тянет на себя снова, обнимает еще крепче, целует в весок. Шепчет на ухо тихое «люблю, Юр», оборачивается, и уверенно шагает к машине. Если сейчас не уйдет, не уйдет уже совсем. Бросает последний взгляд на стоящего позади Юру. Не сдержался-таки, заплакал. Взъерошенный, хмурый, злится сам на себя, усердно трет глаза растянутыми рукавами. Отабек улыбается нежно, отворачивается. Ловит в зеркале ухмылку Виктора, чувствует на плече руку отца. В аэропорту достает книгу, открывает на первой странице, читает наспех написанное «страница тридцать, седьмая строчка сверху». Открывает нужную страницу, затаив дыхание. Читает:

«Раненное сердце мое - твое теперь. Забирай навеки!»

Улыбается, прижимает книгу к груди. Он нашел то, что искал. И никогда теперь не отпустит.