С вершин положено по двое

настоящее, прошедшее и будущее – стариков сепира и ворфа детища-чудища. по-настоящему время делится на ноющее, колющее, тупое и с тобою. М.Гронас

На следующее же утро после разговора в библиотеке, Отабек постучал в соседнюю дверь, протянул растрепанному ото сна Юре руку и прямо спросил: — Будешь моим другом, или нет? Вот так-то. Решаем все сразу, никакой недосказанности. Да. Юра посмотрел на него, как на человека не совсем здорового, потер глаза, облокотился о дверной косяк щекой со следом от подушки, и улыбнулся по-доброму. Кивнул, руку пожал. С тех пор они начали проводить вместе гораздо больше времени. Когда мороз был не слишком сильный, шли гулять, и Юра показывал ему свои любимые места. Ранее не воспринимавший лед да снег как что-то прекрасное, Отабек с изумлением смотрел на тончайшие витиеватые узоры, которые холод тонкой кистью рисовал на окнах и по тонкому верхнему слою снега. Он смотрел на исполинские глыбы прозрачного блестящего льда, смотрел на кучи снега, которые холодный северный ветер старательно отшлифовывал, даруя им забавные формы, превращая их в фигуры, одухотворяя их. Смотрел и замирал от удивления. И небо над головой светлое-светлое, колючее, как будто гораздо более далекое, чем дома, казалось небом совершенно другим, тревожило, но в то же время очаровывало. И все вокруг белое, нетронутое, чистое. И сам Юрка такой же: светлый и чистый, словно ангел. Никогда прежде не любивший холод, Алтын вдруг увидел в нем неповторимую красоту. Отабек улыбался про себя, думая, каким Юра все таки оказался ребенком, и был несказанно рад, что тот наконец доверился ему, не боясь показать такого себя. Они строили снеговиков, играли в снежки, бегали наперегонки по снегу, доходящему до колен, а иногда и до пояса, бродили по замерзшему озеру: оно было прозрачным и глубоким, но таким чистым, что когда редкие лучи солнца прошивали насквозь водную гущу золотыми нитями, казалось, что оно бездонно, сродни ночному небу. Когда мороз на улице нельзя было назвать нормальным, но можно было обозначить лаконичным «терпимо», они все еще гуляли, возвращаясь обратно с красными лицами и ресницами, покрытыми тонким инеем. И только когда мороз достигал суровой отметки «невыносимо», они оставались дома, смотрели фильмы, читали друг другу вслух и рассказывали истории. Отабек рассказывал ему о родной стране, о теплом солнце, о полях и лугах, о густых лесах, в которых живут рогатые волшебники-олени, о жаркой степи, и кружащих над ней орлах-остроклювах, рассказывал о реках и озерах, вода в которых порой теплая, как топленое молоко. Рассказывал о том, как здорово пахнет свежескошенная трава и земля после дождя. — У этого запаха даже есть отдельное слово, ты знал, Юр? «Петрикор». С греческого переводится как «эфирная кровь богов». Красиво, правда? Юра тогда ничего не говорил, только замирал, и смотрел на него нечитаемо, так, что сердце с гулким ударом резко падало вниз, сложив крылья, как сокол, заметивший в поле мышку. Он рассказывал о пении соловьев на летнем рассвете, о том, какой чистый воздух в горах, рассказывал о сладких персиках, цветах яблони, о пенном белогривом море, о добрых лисах и большеглазых совах, о закатах, которые разукрашивают все небо в виноградный цвет. Юра лежал, свесив голову с кровати и слушал, приоткрыв рот и распахнув глаза. — Тебе не хотелось бы однажды приехать ко мне? Неужели тебе никогда не хотелось уехать, Юр? — спросил его однажды Отабек, — увидеть все это? Юра помрачнел, дернул головой, рассыпая по белоснежному лицу пшеничные пряди, нахмурился. — Не слишком, — ответил он, — однажды захотелось, вот к Милке в гости и рванул через половину планеты. Целый месяц у нее прожил. Не нравится мне, как люди в городе живут, чем они живут. Не нравится мне весь этот шум, бессмысленная суета. Не нравятся люди. То, какое все сейчас, в наше время, в нашем мире, в обществе. Не нравится мне все это, и я не хочу к этому привыкать. Но была одна вещь, которая напугала меня больше всего – время там текло ужасающе быстро, день шел за днем с такой скоростью, будто содержал в себе только пару часов. Люди там стареют моментально, засыпают мальчиками да девочками, а просыпаются стариками, и сами этого не осознают. Здесь, дома, время течет медленно, тянется, как мед. Я делаю то, что мне нравится, я изучаю. И мне спокойно. Мне никогда не хотелось больше уезжать отсюда, после того раза. Но… Думаю, я бы поехал с тобой. Мне хотелось бы увидеть все то, о чем ты рассказываешь, почувствовать то, что ты чувствовал. Меня тянет к тебе. Так что, думаю, когда ты уедешь, мне придется рано или поздно поехать за тобой. Отабек посмотрел на него глазами вдруг резко темными и глубокими, агатовыми, вороньими, аспидными. Впервые вдруг сказал про себя «оно». Это оно, «то самое», что он так отчаянно искал, сколько себя помнил. Его недостающая деталь, тот кусочек, которого не хватало в груди до волчьей тоски, сидел теперь перед ним, с зелеными глазами, острыми плечами, ростом в метр семьдесят шесть. Он по-настоящему знал его. Юра любил желтый цвет, только не светлый, а темный, любил браслеты, особенно плетенные, любил свитера с длинными рукавами, любил рукавицы и свои книги. Любил старые дома, и вообще все старое, так, чтобы с историей: радиоприемники, пластинки, плакаты, коробки, рюкзаки, шкафы и шкатулки. Любил как звучат шарманка и скрипка, любил старые фильмы, особенно Тарковского. Любил чай с имбирем, но без сахара, любил шоколадные конфеты с курагой и песню «rien de rien» Эдит Пиаф. Он сказал, что если бы апокалипсис мог случиться под какую-то песню, он бы случился под эту. Ему не нравились громкие звуки, не нравилось, когда кто-то касался его волос без разрешения. Он любил много ходить и громко смеяться, у него очень часто и очень резко менялось настроение, и он не любил, когда ему на это указывали. Он любил мороженое и шоколад, которые привозил Виктор, и Виктора очень любил, пусть и старался этого не показывать. Он любил число три и семь, любил вафли с сиропом, теплые шарфы, открытки, которые ему шлет Мила из разных стран, калейдоскопы. Он очень любил фотоаппараты и фотографии, хотя сам фотографироваться поклонником не был. Он любил звук заводящегося мотора, и ездить, глядя в окно. Он бесконечно любил дедушку, и все, что с ним связано: его научные журналы, кабинет, теплые шапки, которые он сам вяжет. Он любил звезды, котов и узоры на окнах, любил рисовать, любил слушать гораздо больше, чем говорить. Он любил свечи и свои блокноты, любил вешать на стены газетные вырезки, любил плюшевого тигренка, которого отец прислал ему на день рождения. Он не любил, когда что-то скрипело, не любил острые предметы, очень не любил часы. Он не любил металл и не любил пыль, не любил, когда его перебивали, или спорили с ним. Юра был звездным и волшебным, ярким, взбалмошным, и в то же время рассудительным, невероятно умным, упрямым, бесконечно интересным. Юра был самым живым из всех людей, которых Алтын когда-либо встречал. Юра чувствовался «домом» больше, чем когда-то чувствовались стены, оставленные там, далеко, будто в прошлой жизни. Юра был самым лучшим человеком на земле. — Я буду рад, если ты приедешь ко мне, — сказал он хрипло, — очень рад.