The one you left

Обожженная солнцем кожа нещадно саднила. Язык пробежался по губам, пытаясь вернуть им хоть толику влаги, но споткнулся о сплошные трещины. Парень поморщился. Гермиона как-то рассказывала, что долго находиться на солнце опасно — из-за воздействия какого-то излучения случается какая-то опасная магловская болезнь со смешным рыбным названием. Рон про эту болезнь ничего не знал, но он и не был умным, в отличие от Гермионы. Парень попытался приподняться на локтях, но резкая боль в висках свалила его обратно на твёрдую поверхность, совсем не напоминающую привычный мягкий матрас его кровати. Интересно, где это он? Ответ пришёл незамедлительно и ударил по многострадальным вискам громким голосом. — Вставай, парень, нечего тут разлеживаться, — чья-то тяжёлая конечность грубо ткнула его в бок. — Ммм… — невразумительно промычал Рон, совершая вторую попытку встать. Воспалённые глаза слезились, силясь рассмотреть окружающую обстановку, однако картина вырисовывалась паршивая — он максимально грязный в луже собственной блевоты лежит на асфальте возле какого-то здания, а над ним нависает смутно знакомый бородатый тип. Прочистив горло, спросил: — Где я? — Там же, где вырубился вчера, когда я выкинул тебя из бара, — усмехнулся бородатый, протягивая ему сигарету. Рон благодарно кивнул, хватаясь замерзшими руками за тонкий фильтр. Затем полез во внутренний карман куртки, но вместо палочки вытащил простую магловскую зажигалку. Пару минут провели в тишине, выпуская дым в утреннее небо. Бородатый, облокотившись о стену, лениво рассматривал парня. Молодой вроде, страшненький со своей этой грязно-ржавой шевелюрой и забрызганным веснушками вытянутым лицом. А взгляд — уставший и отчаянный, такой, что ещё вчера жалко его стало, хотя и пришлось выкидывать из бара за шкирняк, словно нашкодившего кота. Такого ободранного, уродливого, крикливого кота. — Ты это… — нарушил хозяин бара тишину, — если не умеешь пить — не пей. Нажрался в сопли, шуметь начал, в драку полез… стыдно смотреть. Драться, кстати, ты тоже не умеешь. Рон запрокинул голову и тихо рассмеялся. Девиз всей его, сука, дрянной жизни: не умеешь — не берись. Не умеешь пить — не пей. Не умеешь драться — не дерись. Не умеешь жить — не стоило и начинать. Только что вот теперь делать с этим дерьмом, он понятия не имел. — Тебя баба, что ли, бросила? — продолжил допытываться бородатый, с интересом наблюдая за тихой истерикой рыжего. Рон щелчком выкинул докуренный бычок, поднялся на ноги, для вида отряхнув одежду, шумно шмыгнул носом и сплюнул противную кислую слюну в тень стены. Не глядя на мужика ответил: — Меня все бросили. И нетвёрдым шагом направился вниз по улице ещё спящего магловского Лондона. *** Квартира встретила его глухим щелчком замка и затхлым воздухом. Рон поморщился, доставая волшебную палочку, и взмахом руки раскрыл все окна в квартире, впуская в помещение свежий ветер. Скинул ботинки, скинул грязную куртку, кофту, джинсы и нижнее белье. Взглядом наткнулся на большое зеркало в прихожей и снова поморщился. Отражение ответило ему тем же, мстительно шёпотом добавив — «неудачник». Синяки вновь слишком быстро и легко появились на его бледной коже, смешиваясь с редкой порослью рыжих волос на теле. Впалая грудь, острые колени, непривычная худоба — ему словно вновь семнадцать лет, правда, вряд ли у подростков бывает такой усталый взгляд. Рассматривая своё отражение в зеркале, Рон в который раз досадовал — из всего своего большого семейства он единственный унаследовал только все самые плохие черты Уизли. Даже Чарли, несмотря на свою сбитость и относительно небольшой рост, обладал красивым, хоть и покрытым шрамами лицом. Билл вообще красавчиком был, Перси хоть и мудак, но тоже — приятный. Джинни регулярно на обложках «Ведьминского досуга» мелькает — то свою новую коллекцию мантий представляет, то новым колечком от Гарри красуется… Один он — долговязый, несуразный, невзрачный… Состроив сам себе страшную гримасу, Рон прошёл вглубь своей ныне холостяцкой квартиры. Отыскав на кухне чистый стакан, наполнил его водой и залпом опустошил. Затем прошёл в ванную, включил душ и встал под мощные потоки воды. Ему нравилось жить в магловской квартире. Во-первых, маглы очень круто обустроили свой быт, и если не забывать платить по счетам (чему его научила Гермиона в своё время), то управляться с чайником даже проще, чем с палочкой. А их телевидение! Мерлин, он часами мог залипать в «магазин на диване», прекрасно теперь понимая отца в его одержимости магловскими вещами. Второе преимущество заключалось в том, что квартира ожидаемо находилась в магловской части Лондона. Они с Гермионой сознательно выбирали жить среди неволшебников, избежав тем самым послевоенной одержимости всего магического сообщества ими. Жили себе спокойно семь лет, мирно, ровно. Гермиона пробиралась по карьерной лестнице в Министерство и тянула за собой Рона. Тянула на крепком таком тросе собственных представлений о счастливом браке. Правда, он всё равно оборвался — износился, истёрся, не выдержал грузной неудачливой рыжей туши. И тут, кстати, уместно сказать о третьем преимуществе квартиры — сюда не летали совы, приносящие газеты с вульгарными заголовками типа «Героиня войны бросила своего мужа!». Героиня — это, понятно, Гермиона. А он — так — муж. Муж героини, друг героя. А теперь и вовсе никто. Письма от родственников тоже редко доходили, а желание приходить в гости пропало, стоило им обнаружить в квартире что-то вроде притона с Роном в главной роли. Теперь, правда, его обязали регулярно посещать колдопсихолога, но их занятия больше напоминали встречу двух неинтересных друг другу знакомых — в молчании и нервном поглядывании на часы. Хуже, чем с Гермионой теперь. Рядом с ней он хотя бы беситься начинает, иногда кричать или на крайний случай плакать. В общем, жалкое зрелище, аж самому противно. Отмытый, посвежевший, он прошёл в гостиную, завалился на диван и врубил телевизор. Палочка бесполезным бревном валялась где-то на кухне, уступая место волшебному пульту, переключающему каналы. Щёлк — Хуанита рыдает на груди Лукаса. Щёлк — жуткие зайцы скачут вокруг гигантской морковки. Щёлк — знойная тёлка протирает чудо-шваброй пол, светя из декольте упругими сиськами. Щёлк — а это уже магия платного контента, круглосуточное порно. Рон усмехнулся и лениво погладил чуть встрепенувшийся член. Похмельное пакостное утро — лучшее время для целительной дрочки. Член согласно качнулся. Порно-идиллию разрушил дверной звонок. — Блядство, — выругался Рон, выключил телевизор, накинул прокуренный халат, метнулся за палочкой и через тридцать секунд уже выглядывал в глазок. Непривычно зачёсанные чёрные волосы, стильные очки в золотой оправе, дорогое кашемировое пальто. Обладателя выдавал только знакомый упрямый взгляд зелёных глаз да шрам в виде молнии, ставший после войны настоящим брендом. Рон нехотя дёрнул замок и впустил незваного гостя на порог. — Уизли, — проходя внутрь, кивнул гость. — Поттер, — в тон ему скривился парень. А дальше — минута молчания в память о проёбанной дружбе. Гарри осматривался, скрывая нервозность за притворной доброжелательностью. Рон безразлично подпирал стену, рассматривая некогда лучшего друга. После войны, конечно, они какое-то время были не разлей вода. Популярное трио вначале стало квартетом, впустив к себе Джинни Уизли-Поттер, потом разрослось до квинтета, когда последняя родила, а затем разбилось на дуэт и звездное трио, в котором, правда, теперь участвовали уже только Гарри, Джинни и их маленький Джеймс. Надо сказать, его сестрица оказалась той ещё продуманной штучкой — Поттеры монетизировали всё, что было связано с ними, вплоть до рождественских носков с молнией, и в итоге стали богаче Малфоев и Ноттов вместе взятых. На руинах Тёмного Лорда они построили светлую империю имени самих себя, и с каждым днём она разрасталась всё больше. Они же с Гермионой сбежали из-под прожекторов магического сообщества, предпочитая семейные ужины в Норе светским раутам в Министерстве. Гарри прочистил горло и наконец взглянул на Рона. — Слышал про ваш развод. Мне жаль. Даже веко не дёрнулось в ответ на эту душераздирающую поддержку. — За этим пришёл? Совы было бы достаточно. Поттер тяжело вздохнул, и устало потёр переносицу. — Кофе нальёшь? На кухню прошли молча. Рон завозился с кофеваркой (к чёрту палочку, когда есть технологии!), Гарри расчистил стол от немытых кружек и сел на табурет. Через пару минут рыжий поставил на стол две белые чашечки и корзинку с печеньем. Все-таки гостеприимство Уизли — это что-то на уровне генетики. — Рон… — начал Гарри, не притрагиваясь к кофе, — я понимаю, что в последнее время мы не особо общаемся… Мягко сказано! Даже на дни рождения открытки не отправляли! Хотя, если честно, никакой ссоры никогда не было. Просто так бывает — пути разошлись. Или как там в бумажке о расторжении брака было? Не сошлись характерами, вот! Герой и неудачник — не та история, из которой можно извлечь прибыль. — Но не буду тянуть время, давай сразу к делу, — продолжил Поттер, доставая из пальто конверт. — Семилетие окончания войны, благотворительный министерский бал для всех причастных. Нужно, чтобы ты пришёл. Конверт опустился на столешницу, сверкая вычурной печатью из сургуча. Голова оленя со змеей в зубах — новый фамильный герб Поттеров. Рон взял письмо в руки — не то чтобы намереваясь читать, но нужно было чем-то себя занять, пока он про себя считал до десяти. Раз, два — выдыхай — три, четыре, пять — не усугубляй ситуацию — шесть — усукаблять — семь — нахуй он вообще припёрся — восемь, девять — олень блядь — десять. Десять. Ладно, признаём, он только больше разозлился во время отсчета. Нарочито небрежно подцепил печать, сорвал, вытряхнул парфюмированный пергамент и с третьей попытки смог прочитать, для надёжности — вслух. — «Дорогой мистер Уизли! Рады пригласить Вас на Благотворительный бал в честь семилетия окончания Второй Магической войны! Будьте нашим почётным гостем 2 мая в 19:00! Искренне ваши, Р. М. Джонсон, Д. Л. Вудстер, спонсор вечера «Поттер-Корпорейшн». Рон отложил письмо, отошёл к окну, открыл его, достал сигареты, взял палочку, поджег сигарету — все это не глядя на Поттера, естественно — и охуел. Нет, он, конечно, прекрасно понимал, что, как и зачем все происходит у них там на вершине мира — очевидно кто-то (очкастый и его рыжая жена) спонсирует вечер, и кому-то (очкастому и рыжей) нужно показать прессе красивую и счастливую картинку. Так-то Рон не против, но скакать услужливой мартышкой под дудку Поттера даже спустя семь лет после войны совсем не хотелось. — Что скажешь? — спросил прямо бывший друг, неприязненно отмахиваясь от дыма. — ГаРри, — споткнулся на «р», — я там нахРена нужен? Гарри вновь устало потёр переносицу, затем облокотился на стол, едва не снеся чашку. Пожевал губы, взглянул исподлобья. — Этот вечер важен для Джинни, меня и… Гермионы, — сука, приплёл-таки, — мы планируем усилить корпорацию новым слиянием с одним значимым бизнес-партнёром, меня назначат главой отдела Магического правопорядка, а Гермиона займёт пост заместителя Министра. Будет правильно, если ты тоже будешь присутствовать там и окажешь свою поддержку. — То есть вы будете козырять новыми должностями и деньгами, а я — голой жопой и разбитым сердцем на потеху журналистам? — Рон… — Поттер снял очки и вновь устало потёр переносицу. — Во-первых, семейная корпорация обеспечивает тебе довольно неплохое содержание… Уизли почувствовал, как внутри закипает ярость. Точно — он же, по их мнению, содержанка. —… так что едва ли ты можешь козырять голой жопой. А во-вторых, это в твоих интересах показать им всем, что с твоим сердцем всё в порядке. Выкинув бычок в окно, Рон провёл ладонью по лицу, царапаясь от недельную щетину. Сколько он уже не появлялся на публике? Последний раз, когда был в Министерстве два месяца назад, подписывая документы о разводе. Тогда он был с очередного похмелья, и какая-то белобрысая мразь с фотоаппаратом наготове сделала с ним пару снимков, которые затем услужливо поместила на первую страницу Пророка. «Брошенный и спившийся» — так, кажется, Скитер назвала свою статью. Впрочем, не соврала даже. — Не в порядке… — устало проговорил он. Гарри непонимающе вскинул бровь. — Говорю — не в порядке. И меньше всего мне хочется появляться в таком состоянии на публике. Бывший друг поджал губы, и Рону даже показалось, что он заметил на его лице что-то вроде сочувствия. Но ему оно было не нужно — он итак уже вдоволь искупался во всеобщей жалости. Вся его жизнь — бурлящая вонючая жижа из чужих неоправданных ожиданий, брезгливого высокомерия и скупой жалости. То, что он по итогу согласится, он знал и так — созависимый и ведомый по заключению колдопсихолога. Знал также, что этот бал превратится в его личный ад, где Сатану будет играть Поттер, его заместителя — сестрёнка, а Гермионе достанется роль его личного палача. Ну а он, как обычно, примет на себя роль козла отпущения. И всё-таки согласится… Маму расстраивать не хочется (как и слушать её нотации и причитания). — Ладно… ладно, — тряхнул он головой, — купи мне нормальную парадную мантию и сочтёмся. И это будет последний раз, когда вы втягиваете меня в свои политические игры. Облегчённый выдох, скупое рукопожатие на прощание и остывшая чашка нетронутого кофе. Вот же блядь. *** Был один случай. Рон тогда был ещё совсем маленьким, ещё до школы, и он отчаянно хотел походить на своего старшего брата Билла во всём. Пытался зачесать волосы на его манер, выправлял рубашку из брюк, даже попросил близнецов наколдовать ему в ухе маленький гвоздик. Они с радостью согласились, и в итоге на его левой мочке красовалась огромная чёрная бородавка. После часовой истерики и разбитого в драке носа, мама прикладывала к его уху травяной компресс и всё сетовала на странную затею с сережкой и глупые братские разборки. Рон тогда, будучи наивным ребенком, честно сказал, что хочет быть таким же успешным и классным, как Билл, ну или хотя бы Чарли. Про зазнайку Перси и придурков близнецов, конечно, не стал говорить. Мама тогда засмеялась, потрепала его по волосам и успокоила. Не нужно тебе, говорит, так стараться — от тебя, мол, никто не ждёт особых свершений, братья уже постарались за всех. Вот Рон успокоился и перестал стараться. Вообще, конечно, занятная тема — родительская любовь. Когда ребёнок в семье один, вся любовь по умолчанию достаётся ему, зачастую вместе с багажом родительских надежд. Когда детей двое, любовь разделяется поровну вместе с этим багажом, за который дети начинают соревноваться. Каждый последующий ребёнок получает все меньше внимания и все больше желания выделиться среди братьев и сестёр. Когда же детей становится слишком много… от последнего уже ничего не ждут: выживет — и на том спасибо. Рон, конечно, был не последним, но после него появилась единственная и долгожданная девочка, и в этой гонке она не участвовала, несправедливо заслужив всю родительскую любовь. Так что аутсайдером среди Уизли оказался именно он. Без особого таланта, внешности или умения заводить нужные связи. Все его успехи в жизни — вереница случайных событий, самым важным из которых стало даже не его какое-то личное достижение, а дружба с мальчиком-который-выжил. Он не расстраивался, нет — Молли же сказала, что от него ничего особенного не ждут. Он плыл по течению, которое постоянно заносило его из мирной гавани в настоящий шторм, где он неизменно выживал, как и завещала ему мать. И этого было достаточно. Даже после войны, когда Гарри воздвигал собственный бренд, когда Гермиона карабкалась по карьерной лестнице, он просто по инерции шёл за ними. Поначалу даже устроился работать к Джорджу в магазин вредилок и шалостей, но, честно говоря, если и был среди Уизли человек ещё более жалкий, чем Рон, то это был Джордж. После смерти Фреда, он ещё какое-то время продержался, а затем запил, скурился, потерял бизнес, и теперь вместо волшебных приколов двигал людям волшебную наркоту. Хотя, стоит признать, что бизнес-хватка была у него и здесь — он обустроил чердак над своей квартирой в Лондоне под полноценную плантацию травы, обзавёлся небольшой клиентской базой и не выпускал из пальцев зачарованный на бесконечное количество затяжек косяк. Родители, конечно, ругались, но сделать ничего не могли. А Рон за брата радовался — тот снова стал весёлым и беззаботным. Собственно, на этой почве они неплохо так сдружились, особенно после ухода Гермионы — Рон, Джордж, Джек (который Дэниелс) и качественный стаф прямиком с куста. Поэтому сидя на диване и затягиваясь терпким дымом, Рон одобрительно хихикал, слушая очередную байку Джорджа о его трудовых буднях. — И, короче, приходит ко мне тип, говорит, мол, меня прислал Дурк Золотой… — Это кто такой? — прыснул Рон. — Да один ушлый гоблин из Лютного, у него там что-то вроде своего бизнеса: несколько баров, своя сеть волшебной травки и охуевшее самомнение. Короче тип этот мне послание передал, мол, Дурк пообщаться хочет, дело предложить… — Ой, не, с гоблинами вообще дел не стоит иметь, — скривился парень, вспоминая ещё одного ушлого гоблина, что много лет назад подставил их в Гринготтсе. Джордж активно закивал, затягиваясь косяком. — Ну я то же самое ему и сказал! — он усмехнулся. — Что этот Дурк может пойти посрать своим золотом обратно к себе в подземелье, или откуда они там все вылезли… — Че он вообще к тебе привязался? Ты у него типа клиентов отбиваешь? Старший пожал плечами. — Я не виноват, что гоблины не умеют делать нормальную дурь. Шёл бы галлеоны считать, как его друзья… — он выпустил фиолетовую струйку дыма в воздух. Цветной дым был одной из отличительных черт волшебной дури. Кроме цвета он мог менять и форму, например, сейчас изо рта Джорджа вырвался небольшой дракон, который взлетел под потолок и изрыгнул из пасти разноцветный фейерверк. Вставляла волшебная трава не особо сильнее магловской, но Джордж не зря был самым умным и изобретательным в их семье — его дурь имела ни с чем не сравнимое послевкусие чистейшей эйфории, словно в тебя вливали флакон Феликса Фелициса, приправив его ароматами твоей личной Амортенции. Джордж тем временем покрутил в пальцах косяк и добавил: — Да и не отбиваю я никого. Мои ходят ко мне, чужих беру не часто… Впрочем, хрен с ними, братишка, — Джордж развернул корпус к брату, — лучше давай послушаем историю про Рона и его тридцать три несчастья. Честное слово, ты ещё ни разу не заныл сегодня, я начинаю переживать, что у тебя всё наладилось в жизни! Рон беззлобно толкнул его плечом. Это раньше его злили издёвки близнецов. А потом близнец остался один, и обиды стало ровно в половину меньше. В конце концов он понял, что эти подколки — своеобразное проявление заботы от старшего брата. — Да ладно тебе, Рональд, колись — сколько громовещателей пропустил от матушки на этой неделе? — продолжил допытываться Джордж. — Не поверишь — всего один. Причём, уверен, пришло бы и больше, но Джинни явно промыла ей мозги, чтобы она сейчас не наседала. — Малышка Джинни? — удивился брат. — Чего это она воспылала к тебе сестринскими чувствами? Рон замялся, не уверенный, что стоит рассказывать. Джордж в последнее время довольно остро реагировал на попытки сестры втянуть их в дела семейного бренда. Наверное, потому что и сам не очень вписывался в него, имея репутацию даже хуже, чем Рон. — Гарри заходил вчера. Как он и ожидал, Джордж напрягся. Вообще, конечно, со стороны бы никто и не заметил — тот всё так же расслабленно сидел на диване, однако он хорошо знал своего брата и потому видел, как на секунду застыл его взгляд. — Чего хотел наш герой? Стоит сказать, что Джордж с Гарри тоже не ссорился. Нет. Это был, скорее, фееричный скандал — когда семья узнала о новом криминальном увлечении близнеца, они на пару с Джинни и Молли устроили ему разнос. Ещё бы! Герой так долго боролся со злом не для того, чтобы в его собственной семье кто-то связался с тёмным рынком магических наркотиков. Поттер метал молнии (надо бы запомнить эту шутку), обвиняя того в чуть ли не предательстве убеждений и геноциде домашних эльфов. Джордж поначалу отшучивался, а затем взорвался и высказал Поттеру всё накопившееся в душе дерьмо: что-то про зазнавшихся очкариков, которые могут подтереться своими светлыми убеждениями, которые убили стольких людей. Затем семейство пыталось насильно отправить Джорджа в клинику, но ожидаемо потерпело неудачу — тот сбежал из отцовского дома с не меньшим эффектом, чем как когда-то из Хогвартса во время СОВ. По крайней мере, стены потом отмывали примерно так же долго. — Хочет, чтобы я пришёл на какой-то их благотворительный вечер. Поторговал рожей, в общем. Джордж присвистнул. — Ну здесь они конечно промахнулись — я бы и сикля за твою рожу не заплатил. В этот раз толчок в плечо оказался сильнее, и старший глухо охнул, потирая ушибленное место и смеясь. — На правду, братец, не обижаются. Ты себя вообще видел? Поставь тебя сейчас рядом с упырём на чердаке — не отличить будет. — Ой, да завались, — Рон закатил глаза, — ты не оставляешь моему колдопсихологу и шанса достать мою самооценку со дна. Тот лишь пожал плечами. — На дне не так уж и плохо. Тут к тебе хотя бы никто не лезет. На прощание Джордж дал ему свою новую разработку, пообещав, что его накроет так, как никогда прежде. Подмигнув, предупредил, что лучше бы ему быть в этот момент одному. Ну, с этим едва ли будет проблема — квартира встретила его привычным одиночеством и неизменным бардаком. Непривычным был лишь небольшой пакет на кухонном столе с фирменным логотипом «Рыжая бестия». Несмотря на довольно безвкусное название, вкус в мантиях у Джинни Уизли-Поттер был отменным — внутри лежала новая парадная мантия и записка, которая заговорила голосом сестры, стоило лишь взять её в руки. — Приведи в порядок свои патлы или я сделаю это лично при встрече, Рон. Уизли хмыкнул. Вот она — чистейшая сестринская любовь и поддержка. К слову, это было первое послание от Джинни впервые за несколько месяцев. Она даже не удосужилась связаться с ним после развода с Гермионой, чему он был рад — выслушивать от сестры про то, какая он неблагодарная свинья и придурок, не было никакого желания. Он и сам неплохо справлялся с этим аутотренингом. Да и к тому же Гермиона забрала у него не только лучшие годы, но и его семью — те предпочитали общество мисс Грейнджер компании своего непутёвого родственника. Рон прошёл в гостиную и не глядя кинул пакет на диван — завтра перед приёмом и примерит. Затем наткнулся на своё отражение в окне — ладно, окей, патлы действительно стоит постричь. Надо будет сходить завтра в Косой переулок в какой-нибудь модный салон — раз уж ему предстоит стать поводом для сплетен, то нужно быть при полном параде. Но это всё завтра. Сейчас у него было дело поважнее. Достав из кармана косяк с новой разработкой Джорджа, он принялся внимательно его рассматривать. Небольшая самокрутка длиной с его мизинец, тончайшая бумага из волшебного хитина, которая не горела, а должна была мягко тлеть, избавляя от горького привкуса обычной рисовой бумаги. И надпись с одной стороны — «Земля, прощай…». Рон усмехнулся столь странному посланию. Сел на диван, поджег палочкой косяк, затянулся, выпустил дым и увидел вторую часть надписи, что расплылась в воздухе вместе с его сознанием: «В добрый путь!». Его словно вырвало из тела и подкинуло под потолок — он увидел себя, развалившегося на диване с выражением тупого блаженства на лице. Затем его куда-то закрутило, засосало и выплюнуло в поразительно прекрасное ничто. «Ничто» было мягким — оно окутало его, качая на волнах чистейшей эйфории и убаюкивая нежными вибрациями. Затем «ничто» обрело форму, правда, он не мог сказать, какую именно. Это было как пытаться рассмотреть что-то во сне — чем сильнее ты всматривался, тем больше черт расплывалось и ускользало от тебя. Единственное, что он успел рассмотреть — чёрные волосы, мягкие губы, юркий язык и острые зубки, покусывающие и посасывающие его бесформенную сущность. И, кажется, глаза — яркие, зелёные, красивые. Они смеялись над Роном, когда он пытался до них дотянуться, и острый каблучок тонкой ножки отталкивал его обратно в астрал. «Ничто» было прекрасным и совершенно бесстыдным. Оно было повсюду — вокруг, снаружи, внутри, так глубоко, что если бы он мог дышать, то определённо бы задохнулся от ощущений. Вместо этого он взорвался суперновой, и на месте взрыва образовалась чёрная дыра, которая затянула в себя и, наконец, отпустила. Отпустило. Рон обнаружил себя всё там же на диване со стыдным мокрым пятном между ног. Закрыв лицо руками, он рассмеялся и прошептал: — Вот же блядь…