Save me...

[Прошлое Т/И 7 июля 1996 год (Т/и 7 лет) Район Синагава. Токио.] Т/И шла по знакомым улочкам, сердце её сжималось от тревоги. Где этот бестолковый Майки? Уйти одним, после такой драки с полицией... это на него не похоже. В её ушах ещё звенел смех Баджи и эхо её собственного признания: «Не нравится мне он!» — самой большой лжи в её жизни. Она свернула за угол старого склада, их частого места встреч, и застыла как вкопанная. То, что она увидела, на секунду лишило её дара речи и дыхания. Посреди пустыря, в сумеречном свете угасающего дня, стоял Майки. Но это был не тот Майки, который только что дразнил Баджи. Трое парней постарше, видимо, те, на кого они напали ранее, лежали на земле. Один не двигался, у другого текла кровь из носа, третий, самый дерзкий, пытался подняться, его лицо было искажено гримасой боли и злобы. Он двигался с нечеловеческой скоростью. Удары сыпались градом — жёсткие, точные, безжалостные. Это была не драка. Это была казнь. Она слышала глухие, мокрые звуки ударов по телу, хруст, который заставлял содрогнуться. Один из парней уже не двигался, двое других были всего лишь живыми мишенями для этой слепой, яростной машины разрушения. И самое страшное — его лицо. Оно было спокойным. Совершенно спокойным. Ни злобы, ни усилия, только пустота, леденящая душу. Его чёрные глаза, всегда такие яркие и живые, теперь были двумя бездонными дырами, в которых не отражалось ничего. Ни солнца, ни неба, ни её испуганной тени. Он подошёл к тому, кто пытался ползти, и поднял ногу. В этом движении не было злобы. Была лишь холодная, методичная решимость. Как человек, собирающийся раздавить насекомое. «Нет. Нет. НЕТ» — закричало всё внутри неё. Но голос не слушался. Он застрял комом в горле, смешавшись со слезами и ужасом. Она видела, как его нога начинает опускаться. Медленно. Неумолимо. — Ман... — попыталась она, и это был лишь хриплый выдох. Она отчаянно сглотнула, чувствуя, как подкашиваются ноги. — МАНДЖИРО! Его имя вырвалось из её губ оглушительным воплем, в котором сплелись мольба, отчаяние и приказ. Он замер. Его нога так и осталась на весу, в сантиметрах от головы парня. Он медленно, будто против воли, повернул голову. Их взгляды встретились. Пустота в его глазах дрогнула. Что-то шевельнулось на дне этих чёрных омутов — тень, искра, проблеск. Он смотрел на неё, и в его взгляде была не просто отстранённость. Было непонимаение. Словно он пытался понять, кто она, что она здесь делает и почему мешает ему. Он медленно выпрямился, всё так же не сводя с неё пустого взгляда. Он дышал тяжело и шумно, но на его лице не было и капли усталости, только эта ледяная отрешённость. — Майджиро... — снова прошептала она, делая шаг вперёд. Её руки дрожали. — Это я... Т/И... Посмотри на меня. Всё кончено. Он моргнул. Один раз. Два. И в его глазах, будто сквозь толщу чёрной воды, начала проступать знакомый блеск и глубина. Пустота отступала, уступая место нарастающему ужасу. Он посмотрел на свои руки, в кровоподтёках и ссадинах, потом на тела вокруг, и его лицо исказилось. Он снова посмотрел на неё. И в его глазах она увидела не того неуязвимого монстра, что был здесь секунду назад, а маленького, напуганного мальчика, который только что проснулся от кошмара и не может понять, где реальность. Он резко развернулся и, пошатываясь, почти бегом бросился прочь, не в силах вынести тяжести её взгляда. А Т/И осталась стоять одна, слушая, как её собственное сердце колотится в такт отдаляющимся шагам. И этот звук был громче, чем всё, что она слышала до этого. Конечно. Этот момент требует особой чуткости — столкновения детского ужаса с взрослой ответственностью. Т/И стояла, парализованная, пока звук его шагов не стал затихать. И тут её будто толкнуло что-то. Лежащие тела, тишина, наступающие сумерки — мир больничных коридоров и взрослых решений, от которых они только что убегали, настиг их здесь, на этом пустыре. С дрожащими пальцами она вытащила из кармана монетку и подбежала к ближайшему автомату. Голос в трубке был спокойным, деловым. Её собственный голос прозвучал чужим, тонким и испуганным: — Пустырь за старым складом... Там... трое. Им плохо. Она не стала называть имён. Не сказала про Майки. Просто бросила трубку и, обернувшись, бросилась бежать в ту сторону, куда скрылся он. Её кроссовки шлепали по асфальту, сбиваясь с ритма её бешеного сердца. Она не думала, куда бежит. Ноги сами несли её по знакомым маршрутам, по их общим тропам. Она заглядывала за гаражи, в подворотни, закидывала взгляд на крыши низких построек. — Манджиро! — звала она, и её голос срывался на шёпот, теряясь в вечернем воздухе. — Майджиро, выйди! Страх за него был сильнее страха перед ним. Она видела это в его глазах в последнюю секунду — не злость, а панику. Панику загнанного в угол зверя, который сам боится собственных когтей. И она нашла его. В самом дальнем углу заброшенной стройки, там, где они когда-то прятали свою «кассу» от старших ребят. Он сидел на корточках, спиной к ржавой бетонной плите, и просто смотрел в землю. Он был похож на побитого щенка. Его плечи мелко вздрагивали. Т/И замедлила шаг, подходя ближе. Она боялась спугнуть его. — Ман... — тихо позвала она. Он не ответил. Не поднял головы. — Я... я вызвала скорую для тех... — она не знала, как назвать тех парней. Врагов? Жертв? Он резко дернул плечом, словно от удара. — Зачем? — его голос был хриплым и сдавленным. — Пусть сдохнут. Она замерла. Эти слова были такими же чужими, как и его пустой взгляд несколько минут назад. Но сейчас в них не было пустоты. В них была боль. Глухая, детская, яростная боль. — Нет, — твёрдо сказала она, делая последний шаг и опускаясь на корточки перед ним. — Не пусть. Она протянула руку, чтобы коснуться его сжатых в белые кулаки пальцев, но остановилась в сантиметре. — Манджиро, посмотри на меня. Он медленно поднял голову. В сумерках его фиолетовые глаза были огромными, полными непролитых слёз и стыда. Ничего от того чёрного импульса не осталось. Только её Майки, напуганный и потерянный. — Я... я их не помню, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я помню, что они начали, что их было трое... а потом... потом просто стало тихо. А когда я услышал тебя... я уже стоял над ним. И я... я хотел... Он не смог договорить, сглотнув ком в горле. Т/И больше не могла сдерживаться. Она рванулась вперёд и обняла его, прижалась щекой к его грязной, потной майке. Он застыл на секунду, а потом его тело обмякло, и он уткнулся лицом в её плечо, сжимая куски её футболки в своих окровавленных пальцах. — Всё, — шептала она, гладя его по взъерошенным волосам, совсем как он это делал, когда она сама расстраивалась. — Всё, Ман, всё уже кончилось. Я тут. Я с тобой. Они сидели так в сгущающихся сумерках, двое испуганных детей, прижавшихся друг к другу посреди руин. Резкий, пронзительный вой сирены ворвался в их хрупкое укрытие, словно длинный холодный палец, указывающий прямо на них. Т/И почувствовала, как всё тело Майки напряглось и съёжилось у неё в объятиях. Он не был готов. Она не была готова. Готовиться к вопросам, к взглядам, к миру, который теперь знал о монстре, живущем внутри её лучшего друга. Инстинкт сработал быстрее мысли. —Бежим, — только и успела она выдохнуть, с силой вытягивая его из-за бетонной плиты. Она не бежала от полиции, как час назад. Она бежала от реальности. И её рука, сжимавшая его кисть, была не просто жестом — это был якорь, который не давал ему уплыть обратно в тот чёрный омут. Он был податлив и молчалив, как тень, позволяя вести себя, его пальцы судорожно цеплялись за её ладонь, словно он боялся, что она вот-вот исчезнет. Она не вела его домой. Дом — это первое место, куда придут с вопросами если их заметят. Она вела его к тихому, незнакомому убежищу — к большой, глубокой речке, что петляла на окраине района. Туда, где шум города приглушался шелестом камышей и тихим плеском воды. Добежав до спуска, она, тяжело дыша, остановилась. Сирены уже стали далёким, почти призрачным воем. Здесь пахло мокрыми камнями, тиной и свободой. Лунная дорожка дрожала на тёмной воде. Т/И отпустила его руку и, не говоря ни слова, подошла к самой кромке. Она зачерпнула ладонями холодной воды и повернулась к нему. —Дай руки, — тихо приказала она. Майки покорно протянул свои окровавленные, в царапинах и ссадинах кулаки. Он всё ещё смотрел в пустоту, словно загипнотизированный ужасом собственных действий. Она взяла его руки в свои и стала смывать тёмные подтёки. Вода окрашивалась в ржавый цвет, и она терла, пока кожа на его костяшках не проступила вновь, розовая и уязвимая. Он вздрогнул от прикосновения холодной воды, и словно лёд внутри него треснул. Он поднял на неё взгляд — потерянный, полный стыда. —Я... я не хотел... — его голос сорвался. —Я знаю, — перебила она твёрдо, продолжая свою работу. Её пальцы были нежны, но движения — решительны. Она смывала не только кровь. Она пыталась смыть тот взгляд, ту пустоту, тот страх. —Это был не ты. Понимаешь? Это был не ты. Он смотрел, как вода уносит с его рук последние следы битвы, и медленно, очень медленно, кивнул. Потом его плечи снова задрожали, но на этот раз — от сдерживаемых рыданий. Он не плакал, просто тихо трясся, глядя на свои чистые руки. Т/И вытерла свои мокрые ладони о джинсы и снова обняла его. Крепко-крепко. —Всё хорошо, Майки, — шептала она ему в плечо, глядя на тёмную реку. — Я никуда не уйду. И мы никому не расскажем. Это наш секрет. Они сидели на холодных камнях, плечом к плечу, слушая, как река шепчет им свои древние утешения. И в этой тишине, под прикрытием ночи, они давали друг другу самый главный обет детства — обет молчания. Обет, который будет стоить им дороже, чем они могли себе представить.