Save me...

Тяжёлая дверь тренировочного зала закрылась за Т/И с глухим стуком, отсекая мир больничных коридоров и стратегических планов. Воздух здесь был другим — холодным, пахшим сталью, старым деревом и едва уловимым ароматом кожи и пота, въевшегося в стены за долгие годы. Пространство было аскетичным, почти пустым. В центре — массивная боксёрская груша из чёрной кожи, испещрённая потёртостями и вмятинами. Рядом на полу валялись потрёпанные кожаные снаряды — набивные мячи, гири разных весов, разбросанные как после интенсивной работы. Стены из нештукатуренного бетона кое-где были испачканы отпечатками рук и пятнами от пота. В углу стояла стойка с гантелями, их металлические диски отсвечивали тусклым блеском в свете одинокого флуоресцентного светильника под потолком. Её взгляд, скользнув по этому спартанскому пейзажу, намеренно остановился на полке со снаряжением. Там, среди прочего, аккуратно висели несколько пар боксёрских перчаток — чёрные, потрёпанные, с протёртыми до белесой кожи костяшками и потёртыми шнурками. Она медленно подошла, её кроссовки мягко шуршали по прорезиненному покрытию пола, испещрённому царапинами и следами от шипов. Пальцы протянулись к ближайшей паре, но не взяли её сразу, а лишь провели по шершавой поверхности, ощущая подушечками следы тысяч нанесённых ударов. — Сегодня... — её голос прозвучал приглушённо, но отчётливо в гулкой тишине зала, — ...займусь тренировкой верхней части тела. Из-за стойки со штангой, где он собирал разобранный снаряд, на её слова отозвалась низкая, спокойная реплика Нобуо: — Спина? — Плечи, — твёрдо ответила она, наконец снимая перчатки с крючка. — И пресс. Она повертела их в руках, ощущая знакомый вес и податливость набивки. Эти перчатки помнили не только победы. Они помнили её первые синяки в приюте, её слёзы ярости, застилавшие глаза, её отчаянные попытки доказать, что она сильнее своей судьбы. На внутренней стороне одной из них даже проступало старое, выцветшее пятно — то ли крови, то ли ржавчины. Пальцы сами потянулись к левому плечу, едва заметно поглаживая его через тонкую ткань майки. Под ней угадывался свежий, желтеющий синяк — отдача от выстрела несколько дней назад. Напоминание о том, что даже теперь, когда она казалась себе неуязвимой, плоть всё ещё была всего лишь плотью. Хрупкой. Уязвимой. Она присела на невысокую деревянную скамью у стены и начала неспешно, почти ритуально обматывать кисти эластичными бинтами. Шипение разматываемой ткани было единственным звуком, нарушающим тишину. Нобуо молча наблюдал, опершись о стойку. Он видел не просто упражнение. Он видел диалог. Диалог между той девочкой с разбитыми костяшками и той женщиной, что научилась направлять свою ярость, помня о каждой цене, которую приходится платить. И в аскетичной, лишённой всяких украшений обстановке зала этот диалог звучал особенно чисто. Закончив с бинтами, она провела ладонью по набивке перчаток, ощущая под кожей плотный песок. Встала, сделала несколько разминочных вращений плечами — травмированное отозвалось тупым напоминанием, но боль была знакомой, почти успокаивающей. Она начала с гантелей. Жим сидя, махи в стороны, тяга к подбородку. Каждое движение было выверено, техника безупречна. Мускулы горели ровным, методичным огнём. Она дышала глубоко и шумно, заполняя лёгкие холодным воздухом зала. Взгляд был пустым, направленным в никуда, но тело работало с хирургической точностью. Оно помнило всё: и вес оружия в руке, и тяжесть безразличия в детском доме, и хрупкость человеческой плоти, которую так легко превратить в кровоточащую рану. После последнего подхода на плечи она опустила гантели, и глухой стук металла о пол прозвучал как выстрел в тишине. Без паузы она переместилась к мату для работы на пресс. Скручивания, подъёмы ног в висе на турнике. Мышцы кора горели огнём, но её лицо оставалось каменной маской. Каждое движение было выдохом — выдохом ярости, страха, неуверенности. Она не позволяла этим чувствам вырваться наружу, лишь трансформировала их в физическое усилие, в жжение в мышцах, в соль пота на коже. И вот, когда её тело уже гудело от усталости, а разум, наконец, начал затихать, очищенный болью и концентрацией, она подошла к тому, чего жаждало её нутро с самого начала. К груше. Она не надела перчатки. Просто встала перед чёрной, потрёпанной кожей, приняв стойку. На мгновение всё замерло. Потом последовал первый удар. Резкий, хлёсткий, в самый центр. Груша дёрнулась, цепь звякнула. Второй удар. Третий. Сначала она била технично, отрабатывая комбинации. Но с каждым ударом контролируемая ярость начинала кипеть сильнее. Её дыхание стало чаще, удары — жёстче, менее аккуратными. Она уже не видела грушу. Перед ней мелькали лица прошлого. Пот стекал по вискам, дыхание стало хриплым. Мускулы кричали, умоляя об остановке, но она заставляла их работать дальше, быстрее, сильнее. Это была не тренировка больше. Это была экзекуция. Наказание самой себя за каждую слабость, за каждую допущенную ошибку, за ту хрупкость, что всё ещё жила где-то глубоко внутри. И в самом конце, исчерпав все силы, она вложила в финальный удар всё, что у неё оставалось. Груша отлетела с оглушительным глухим стуком, а сама Т/И, подавшись вперёд, уперлась в неё ладонями, пытаясь отдышаться. Голова кружилась, в ушах звенело. Она стояла так, согнувшись, слушая, как её сердце колотится в такт отскакивающей груше. Ничего не было решено. Никакие ответы не пришли. Но на миг стало тихо. Гулкая, измождённая, благословенная тишина. Она так и стояла, согнувшись, вдыхая запах пыли, соли и железа. Звон в ушах медленно отступал, сменяясь оглушительной тишиной. Каждая мышца в её теле пела от боли, но это был чистый, почти святой гимн. Боль, которую она выбрала сама. Боль, которую могла контролировать. Медленно, словно скрипя каждым суставом, она выпрямилась. Взгляд упал на её руки — костяшки были содраны в кровь, несмотря на бинты. Она разжала и снова сжала кулаки, прислушиваясь к жжению. Это было хорошо. Это было реально. Она подошла к стене, прислонилась к холодному бетону спиной. Закрыла глаза, позволяя остаткам адреналина медленно растворяться в крови. За дверью этого зала её ждал мир, полный сложных игр, хрупких людей и неподъёмных решений. Но здесь, сейчас, всё было до безобразия просто. Лишь она, боль и тишина. Нобуо не произнёс ни слова. Он лишь протянул ей бутылку с водой и чистое полотенце. В его молчании не было ни осуждения, ни одобрения — лишь понимание. Он знал, что некоторые демоны можно изгнать только физическим страданием. Т/И отпила большой глоток, ощущая, как холодная жидкость стекает по пересохшему горлу. Потом провела мокрым полотенцем по лицу, стирая соль и маску усталости. Когда она опустила его, взгляд её снова стал твёрдым и собранным. Неистовая энергия нашла свой выход. Тело было истощено, но разум — прочищен до кристальной ясности. — Нобуо, мне нужны документы для Изаны Курокавы. Желательно в ближайшие недели. Нужно успеть подать рекомендательное письмо в университет. — Собираешься забрать его с Токио? О чём ты вообще думаешь, мелкая? Она медленно выдохнула, глядя на свои забинтованные окровавленные кисти. — Построить мир на крови. В зале повисла тишина. Нобуо смотрел на неё, и в его глазах не было ни осуждения, ни страха. Лишь понимание. — Какой факультет, мелкая? — Думаю, в Гарвард на факультет управления и технологий. Он погладил её по голове и улыбнулся. Искренно и чисто.