там, где живёшь ты

Салим делает вдох, впуская порцию воздуха в легкие, спустя удар сердца — глубоко выдыхает. Джейсон, лёжа на обнажённой широкой груди, через мгновение ловит его выдох, ощущая ухом, как гулко бьётся сердце под ним. Смуглые, немного шершавые длинные пальцы оказываются в отросших волосах парня, медленно оглаживают загривок, подушечками скользят по вискам с едва заметным серебрением. Джейсон жмурится довольным котом, поддаваясь нехитрой ласке. Долго-долго смотрит в салимовы глаза, где вечернее небо сливается с тёмной блестящей медью зрачка. Там, на самом дне практически чёрных глаз, вспыхивают далёкими точками звёзды-фонарики. Парень отнимает щёку от грудной клетки, лениво поднимает голову. Исподтишка легко прислоняется губами к оголенной смуглой коже. Салим реагирует на движение. Наблюдает. Джейсон, нагло глядя прямо в потемневшие, впитавшие многовековой звёздный свет глаза, уже смелее целует во второй раз горячую кожу. Обводит языком, рисуя узоры поцелуями. Дразнится. Быстро проходится пальцами вверх, останавливаясь на рёбрах. Щекоткой подушечки скользят вниз к мягкому животу. Салим подтягивает и смыкает колени по бокам поджарого тела, смеётся, запрокинув голову назад. Джейсон ловит его смех, впитывает с каким-то отчаянием. Но... Ощущение страха, дикого, жгучего волной поднимается, накрывая с головой паникой, вновь пробуждается давлением в районе колющего сердца. Такое случается всё чаще в последнее время, но Джейсон не бывает готовым к этому никогда. Салимов смех пропадает, тонет в глухом гуле сердечного ритма. В глазах гаснут звёзды. Внезапная пустота ворошит что-то глубоко спрятанное, осиным ульем гудит, заглушая внешние звуки. А что если Салим его бросит, что если оставит наедине, такого слабого, жалкого, бесполезного неудачника? Кому он нужен настолько прогнивший? Паршивый, отвратительно тошний, почемупочемупочему это происходит с ним что происходит? Джейсон порывисто опирается на руки, потревожив слабо заживающие раны, испуганно вглядывается во взволнованное лицо напротив. Тянется к иракцу словно в слепой мольбе, в поисках спасения, до покраснения грубо сжимает чужую щеку, впивается губами в чужие, напирает, кусает, оставляя цепкими пальцами темнеющее кружево на плечах, длинные царапины на шее, ключицах. Салиму наверняка болит, но он молчит, не отталкивает. Понимает и принимает. Нужно подождать. Морщинки на лбу становятся отчётливее, крепкое тело натягивается тетивой, подбирается, дрожит упрямый подбородок в волнении. Кажется, будто кричит истошно, очень громко, но на деле — лишь шепот слышится.       — Всё хорошо. Я рядом. Никуда не уйду. Крупная ладонь мягко поглаживает трепещущую спину в рваном дыхании. Вполголоса размеренно вкладывает слова в приоткрытый рот. Паскудная паника солёными слезами облизывает побледневшее лицо. Джейсон вздрагивает в последний раз, снова кладёт голову на чужую грудь. Благодарно, с уязвимой нежностью касается осторожно губами под рёбрами. Кожа под его щекой добровольно впитывает чужую боль, не выпускает обратно. Салимово дыхание всё такое же ровное, согревающее. Джейсон приноровляется, вновь неосознанно синхронизируя одно дыхание на двоих. Считает мысленно. Успокаивается, разжимает пальцы, что до бела вцепились в скомканный плед. Чувство защищённости возвращается. Беспокойство натягивается прочным канатом, скручивая толстыми нитками, сковывая в испуге. Но чужая забота теплом согревает, мягким пламенем опаляет страх, прогоняет страшные мысли-тени, что затягивают во мрак беспробудный, и крепкий канат, подобно невесомой шелковой нитке, податливо плавится огнём, спокойно оседая на языке сладковатым пеплом. Парень не сдерживает глупые слёзы. Вот же он, посмотри: живой, тёплый, неравнодушный. Сочувствием полон, ничего не просит взамен, да и дать тебе нечего, разве что сердце твоё псом преданным за ним тянется, а нужно ли оно ему, примет ли верность твою хвалённую? Он смертельно устал от своих мыслей, устал от скверной, выедающей внутренности тревоги. Удивительно быстро следы исчезают с тела Салима, на смуглой коже они буквально незаметны и Джейсон по памяти сцеловывает каждую царапину, каждый синяк, любую боль, что причинял или причинит неосознанно. Салим тягостно вздыхает и решительно убеждает, что всё в порядке. Однако Джейсон замечает насколько ему тяжёло, мучительно сложно. У самого щемящей болью замирает сердце за чужие переживания когда Осман замыкается в собственной боли. Печаль стелется жухлой листвой в практически чёрных глазах и он тоскливо, с безутешной скорбью шепчет:       — Джейсон, прошу, отпусти. Джейсон не понимает, что это значит. Джейсон не хочет понимать. Он долго думает, пытается поговорить об этом, но Салим, словно в приступах амнезии, говорит, что не помнит об этом. Ничего не было. Разве?... Что Джейсону не нужно беспокоиться. Что он сам обо всём позаботится. Но Салим не может пережить всё былое без последствий, Колчек осознает это. Они оба пострадали, они оба нуждаются в помощи, и Джейсон верит, что однажды спасёт Салима как Салим спасает его, никчёмного и одинокого. Он не знает почему чувство скорби преследует его, словно идёт по пятам, стоит ему только оказаться одному. Но когда рядом Салим — всё иначе. Порой Джейсону кажется, будто он сошёл с ума. Засушливой пустыней сковывает горло, ореховые глаза застывают, меркнет золото, что точками созвездия в глазах рисовало. И тогда салимова речь, как колыбельная, успокаивает демонов, которые изнутри страшными мыслями нутро жрут. Голубит арабскими сказками о ярком Солнце, глупых царях и бесстрашных принцах. И в минуты отчаянного страха Джейсон вспоминает, словно сам видел пёстрые фрески, золотые сады, серебряные реки, в которых купается круглая Луна. Салим пахнет домом, которого у Джейсона никогда не было, горячим песком, что ласково принимает в зыбучие объятия, восточными пряностями: остро, со сладким послевкусием и горчинкой на кончике языка. Салим всегда чувствует, когда он необходим. Всегда оказывается рядом. Кашемировой теплотой оборачиваются салимовы руки вокруг рёбер. Он обнимает со спины, утыкаясь в шею холодным носом. Дыхание иракца пахнет крепким кофе, Джейсон оборачивается, втягивает его в поцелуй, от которого поджимаются пальцы на ногах, кружится голова. Не понимает одного: чем заслужил подобное счастье? Отстраняется, проводит языком по губам с ухмылкой. На кончике приятно горчит терпкая арабика. Склоняет голову и тычется в щёку, словно ласковый кот, растянутые в мягкой улыбке губы согревают ухо. Тревоги нет. Джейсон, возможно, не любит кофе, но невозможно влюблён в Салима. Бескрайней преданностью плещется тёмное море в его глазах и, кажется, Джейсон уже утонул. Он знает, что каждую ночь, за час до рассвета, Салим скулит в глухих удушливых приступах. И каждый раз Колчек сквозь дрёму губами собирает солёную росу, укачивает, обнимая крепко-крепко, словно пытаясь защитить от мрака всего мира — и тот смиренно утихает. Салим сильный, Джейсон — берёт пример, учится брать на себя ответственность за чужое горе, учится быть хотя бы в половину таким же сильным. Вот только Джейсон не знает, что это свои собственные слёзы он принимает за чужие. И всё чаще вечернее небо меняется белыми стенами. Исчезает тепло, вместо объятий — необъятная чёрная тоска сжимает сердце. Может, если надавить сильнее, оно сломает рёбра и станет чуточку легче? В молчании сомкнуты окровавленные губы, соль жжёт, заливаясь в ранки, мелко дрожат руки. Пропадает уже привычный вкус сильно обжаренной арабики, вместе с ним смолк запах восточных пряностей. А Джейсон забыл. Забыл, как густым алым соком сквозь пальцы вытекала чужая кровь. Кажется, будто кричит истошно, очень громко, но на деле — лишь шепот слышится. И никто, кроме Салима, его не услышит.       — Всё хорошо. Я рядом. Никуда не уйду. Сам себе повторяет, но всё чаще не верит. Обхватывает себя руками, раскачивается маятником, разрывая свежие ранки, что не успевают толком затянуться. Пахнет лекарствами. А Джейсон не вспомнит. И никто не услышит.