черти

Соя сидит, обложенный учебниками и методичками, бездумно залипает в экран ноутбука и зевает, хрустя челюстью, когда в дверь квартиры кто-то настойчиво стучит — агрессивно даже, как будто стремится совсем сорвать ее с петель. Кавата заглядывает в прихожую, заглядывает в глазок. На пороге стоит Риндо, и это удивляет слегка. Соя торопливо щелкает замком, впускает его, растрепанного, пахнущего ночной улицей и сигаретным дымом, и в груди мягко щемит от обволакивающей сердце нежности, и кажется, что любить кого-то настолько сильно и отчаянно просто невозможно. Конечно, он ждал его на выходных, а сегодня вечер четверга, куча домашней работы, и Нахоя скоро вернется домой, но Кавате вдруг становится наплевать. — Какого хрена, — Ворчит он, — ты приперся? Мы же договаривались в субботу, — Его напускному раздражению Хайтани весело усмехается, пока снимает обувь, сбрасывает с плеч пальто, — У меня оставишь. Он не предлагает вешалку в шкафу и домашние тапочки, потому что Нахоя скоро придет, ему Риндо не нравится совершенно, ему не нравится их странное взаимодействие, ему не нравится кровавое прошлое, ему абсолютно, блять, ничего не нравится. Хайтани оставляет ботинки у стола Сои, пальто небрежно бросает на спинку стула. В комнате Каваты приглушенный свет, мертвенно-бледный диск полной луны за окном, незаправленная, измятая постель и приоткрытая форточка, — по полу ползет зимний мороз, неприятно холодит ступни, покалыванием пляшет на щеках поверх слабого румянца — но это как-то забывается, стоит Риндо положить широкую ладонь на затылок и притянуть к себе ближе. Соя дышит с ним одним воздухом, дышит с ним в унисон, низ живота непривычно тянет, в нем плещется концентрированное возбуждение, вместо мыслей — каша, вместо кожи — оголенные нервы. Он не понимает, как так получается, как так выходит, что влияние Хайтани настолько сильное — он не понимает ничего. Риндо легко касается шеи, острого кадыка, ловит отчаянно бьющийся пульс, и Соя несдержанно стонет, когда холодные, шершавые пальцы забираются за ворот домашней кофты. Целоваться хочется до умопомрачения, стряхнуть хочется лишнюю одежду, прижаться хочется крепче — хочется много чего, на самом деле, и Кавата себе не отказывает, тянет Риндо за волосы, бесстыдно лезет в чужой рот языком, притирается телом, губами крадет пораженный полувздох-полустон и чувствует крепкую хватку на собственных бедрах. Поцелуй жаркий, обжигающий даже, мокрый, безумный, Соя теряется в нем настолько, что забывает дышать носом, и в груди нехваткой воздуха начинает нестерпимо жечь. Риндо слишком много, он повсюду — оседает на волосах почти выдохшимся запахом парфюма, влажным, шумным дыханием на щеке, настойчивыми движениями вверх, по талии, и обратно, — Риндо везде, и Кавата начинает думать, что у него едет крыша. Хайтани широко лижет изгиб плеча, оттягивая кофту, осторожно кусает ключицу, поднимается выше, по напряженным мышцам шеи и углу челюсти, порывисто ласкает за ухом — это слишком, и Соя едва глушит протяжный стон. — Хочу отсосать тебе, — Вдруг шепчет Риндо горячо, его голос хриплый и низкий, и такой, блять, невозможный, нетерпеливый, крупной дрожью стекающий по телу — Хайтани одним слитным движением стекает вместе с ней вниз. В прихожей слышится шум, разговоры и громкий смех, принадлежащий Нахое, шорох одежды и целлофана пакетов, и Соя испуганно дергается, пытаясь избавиться от сильных рук, приятной тяжестью лежащих на пояснице. Брат не один, — спокойный голос Мучо Кавата узнает сразу — только слов его не разобрать. Риндо стоит на коленях, — господи, Риндо действительно стоит на коленях — аккуратно и бесшумно расстегивает чужой ремень, чужие джинсы, даже пряжка не лязгает и молния не шуршит, приспускает вместе с бельем и глядит снизу вверх игриво и возбужденно. В его глазах пляшут черти, и Соя готов кончить без прикосновений. — Так даже интереснее, правда? — Тянет Хайтани, облизываясь, — Твой брат и Мучо прямо за стеной, — Он почти мурлычет, целует впалый живот и мягким дыханием скользит ниже, — Постарайся быть тихим, хорошо? Соя вслушивается в посторонний шум на кухне, пытаясь отвлечься, различает гул закипающего чайника и звон микроволновки, Нахоя не затыкается совсем, что-то увлеченно рассказывает и много матерится. Риндо медленно оглаживает твердый член ладонью, проходится по выступающим венам, невесомо целует у основания, и Соя забывает вообще обо всем. Сопит, рвано вздыхает, стонет едва различимо, старается не шуметь, — правда старается — и слышит одобрительный смешок. Хайтани берет сразу и глубоко, — Кавата давится вскриком, цепляется за его волосы, старается не тянуть, но получается плохо — почти утыкается носом в жесткие лобковые волосы, касается Сои там, куда достает, запускает руки в задние карманы джинс и подтягивает его ближе, и глухо стонет, распространяя по члену легкую вибрацию. Его рот невероятно горячий, горло узкое на грани дискомфорта, он двигает головой быстро и неритмично, цепляя головку языком, и Соя понимает, что осталось совсем немного. Он пытается отстраниться — Риндо упрямо сопротивляется, сильнее сжимая губы, — внезапно становится душно, хочется плакать и хочется кричать, Кавата просит остановиться, дать передышку, потому что терпеть пульсирующее, разрывающее изнутри нечто уже больно. Его игнорируют — и в этом, пожалуй, весь Хайтани. Соя зачем-то глядит вниз, натыкается на ошалелый взгляд Риндо и его красное лицо, и текущую по подбородку слюну, и его широко раздувающиеся ноздри, и пиздец, как можно быть настолько сексуальным. Оргазм настолько сильный и разрушительный, что приходится навалиться на Хайтани, опираясь о его плечи. Сердце отбивает такой сумасшедший ритм в груди, в висках, в кончиках пальцев, что Соя боится — как бы не остановилось. Риндо утирает губы тыльной стороной ладони и поднимается. Он молчит, пока приводит Кавату в порядок. Он молчит, пока торопливо обувается и застегивает пальто. Вместе с ним молчит Соя — язык не поворачивается сказать «это было охуенно» или «я люблю тебя», потому что это сопливо даже для него. — Не стоит, — Пресекает его сомнения Риндо, — У тебя все на лбу написано. Соя бормочет ему тихое «спасибо», проводит в прихожую мимо комнаты Нахои, — с кухни он и Мучо, похоже, успели смотаться — провожает невесомым поцелуем и запирает за ним дверь. И сразу становится одиноко.