Butcher of Seoul / Мясник Сеула

Прошло полгода с события, которое в Гомчон-Па стали называть «Алая травма» — убийство Ё Сан У. Как бы парадоксально не звучало, но в преступном мире действовали свои законы, по которым определённые практики были запрещены. Именно по этой причине некоторые члены банды тщательно скрывали свой сторонний бизнес в виде торговли малолетними детьми, боясь мести от своих же. Причина — сильная религиозность среди мафиози, благодаря которой они легче контролировались одним главарем. В конце концов, подчинение богу облегчало подчинение человеку — практика рождает совершенство. А в этой религии преступности, крови и пуль дети были сравни Святому Граалю. Нельзя было в открытую причинять им вред. После «Алой Травмы» Мясник получил самое порочное прозвище: «Детоубийца». Ким Тэхён более не был уважаемой личностью, коей начинал изначально. Акт запугивания, когда он расправился с боссами пяти районов, больше не казался таким ужасающим. Он был диктатором, жестоким деспотом, которого мало что устраивало и который без колебаний убирал остальных «рядовых солдатов». Некоторые смельчаки даже поговаривали, что пристрелят Кима, как только им выдастся такая возможность. Но все это было лишь пустой болтовней. Особенно когда сам босс уже полгода не появлялся на публике. Приказы продолжали поступать, но большинство в синдикате даже и не знали, кто отдает их. После смещения Матери подконтрольные Гомчон-Па акции немного упали, но спустя время начали стремительно расти вплоть до «Алой травмы». Синдикат богател — половина денег, зарабатываемая всем Сеулом, уходила в карман синдикату, чтобы эти же деньги потом вновь пустить в оборот. Гомчон-Па больше не была теневой сферой: это уже был обособленный, процветающий институт. Кинжал с тремя звездами теперь был своего рода фамильным гербом, а с момента, когда синдикат начал лично опекать приюты в бедных районах, то и вовсе перестал быть предвестником ужаса. Теперь Гопчон-Па официально была самой благотворительной организацией из списка Интерпола. Но, не смотря на все это, в грязных темных переулках Ёнсан-гу и на тематических улицах бизнес бил в прежнем ключе. Насилие приобретало угрожающие масштабы, а местные жители, даже если было страшно, научились закрывать на происходящее глаза. Ситуация со школьным буллингом стала хуже с момента, когда ильчжины начали работать на Гомчон-Па в роли наркоторговцев. Они становились увереннее и храбрее, с каждым разом все больше запугивая и задевая своих несовершеннолетних жертв. Образовалась банда внутри банды, в которой крутились одни подростки. Вершиной могущества стала Академия Золотого Орла, а Чхве Ёнджун приобрел свою долю известности. Среди других ильчжинов его знали как «парнишу» — за такое прозвище было не стыдно, а эго взлетало до небес. Ёнджун в своем амплуа «парниши» ощущал над жизнью контроль, которого до этого момента особо не было. И он был готов и дальше наслаждаться своим положением. Ким Тэхёна в последний раз он видел в доме отца. Да и плевать было, где тот находится. Контакты местных барыг были получены, а торговля начала идти полным ходом — Ёнджуну этого было достаточно. Его личность оставалась в секрете целых шесть месяцев, пока роковая ошибка не оборвала его анонимность. Неизвестно, как и когда произошла утечка его данных, но скалящийся, забитый татуировками нарколорд на подъездной дорожке возле дома — последнее, что гувернанткам и дворецким дома нужно видеть, ведь они тщательно следили за детьми и докладывали обо всем миссис и мистеру Чхве. — Не здесь, — все, что сказал Ёнджун, открыв дверь ухмыляющемуся чудиле. — Где тогда? У тебя полно товара, а нам не доплачивают за работу с вами, пиздюками. Не сделаешь нам одолжение? — мужчина хмыкнул. С мерзкой ухмылкой он приблизился к парню и протянул свою руку, отчего Ёнджун покрылся мурашками. Мысль об извращенцах, у которых стоит на молоденьких мальчиков, первая посетила голову. Парень не подумал, что ситуация была иной: его пытались запугать, показать силу, которая заставляла съежиться. Мужчина осознавал власть «парниши» и хотел просто его уничтожить. О таком раскладе Ёнджун не подумал. От искривленного татуированного пальца, протянутого к нему, он отшатнулся. — В моей машине. — У тебя права есть? — У меня есть водитель. — Иначе и быть не могло. Водитель тоже был втянут в дела парня — он был бедняком, который не мог оплатить обучение своих детей в университете с той мизерной зарплаты, которую ему платил отец Ёнджуна. Господин Чхве принадлежал к «старым деньгам» — династии с огромными финансами, которые верили, что простой люд должен быть счастлив выживать на те гроши, что им дают. Преданность водителя к хозяину быстро улетучилась, когда по дороге домой из школы Ёнджун дал ему самые большие чаевые в жизни, проговорив: «Если будешь молчать, то получишь еще больше». Теперь водитель был втянут не только в обороты наркотиков в школе — он возил Ёнджуна туда, куда парню было нужно, а еще прикрывал того перед родителями. На заднем сидении Ауди парень держал безопасное расстояние между собой и нарколордом, имени которого даже не знал и не хотел знать, и что-то писал в телефоне. — С кем ты там переписываешься? — мужчина косо посмотрел на парня и приблизился. Ёнджун убрал телефон: «Со своими парнями. Они принесут деньги в назначенное место. Наличкой. У меня нет счетов, о которых родители не знают, и я не могу без их ведома открыть еще один». — Конечно, — пробормотал мужчина, голодным взглядом ведя по телу парня. Ёнджуна начало воротить от этого. Ни белизна, ни металлическая вехотка, не смогут оттереть ту грязь, что оставил этот взгляд. — Я лишь хотел подтолкнуть тебя к вопросу денег. Подумал тут, а что для президентской семьи миллиард вон, а? Это была попытка в псевдодружелюбие, так как мужчина полагал, что его требования будут выполнены. Но он и понятия не имел, в какую трясину его втягивает. Уши Ёнджуна покраснели — знающие его люди сразу бы поняли, что сейчас парня просто разрывает от злости и вот-вот он достигнет предела кипения. Но нарколорд перед собой видел лишь смущенного, испуганного парня, который готов заплатить, чтобы выпутаться из проблем, а потом просто станет жертвой шантажа. Парень понимал — если заплатит сейчас, то мужчина вернется в скором будущем уже со своими дружками и начнет требовать еще больше. А сдаться — не тот деловой принцип, которому Ёнджуна учил дедушка. — Здесь, — сказал парень водителю. Они остановились у входа пункта приема лома в центре Ёнсан-гу. Ёнджун улыбнулся, когда заметил у входа Минки и еще троих ребят. Минки хорошо их подобрал, как Ёнджун и просил: «Не здоровые шкафы, а худощавые ребята, которые выглядят безобидно. И не забудьте бензин». — Погоди. Пообещай, что это первый и последний раз. Парень сказал это из вежливости. Он ожидал, что мужчина соврет и согласится, но вместо этого тот улыбнулся, оголяя серебряные зубы, и с усмешкой сказал: — Не, сученыш, я вернусь. И если не заплатишь в следующий раз, то я вынесу двери Голубого Дома, чтобы рассказать твоему дедуле, чем ты занимаешься. Считай, инвестиция в защиту финансов. Продолжишь платить мне, тогда другие не заявятся к тебе с требованиями о доле. Ёнджун недоверчиво нахмурился: «И что, босс не будет против?». — Никто не видел и не слышал его вот уже несколько месяцев, да даже если и видели бы, ему бы было до пизды, что мы шантажируем богатую сучку. Вот и решено. Если у Ёндужна и были какие-то сомнения изначально, то улетели они так же, как и харчок наркодилера улетел в пепельницу, в которую он потом следом еще и высморкался. Под взглядом полного отвращения мужчина вернул пепельницу обратно и вылез из машины. — Избавься от этого до моего возвращения, — сказал Ёнджун водителю и следом выбрался на улицу. — И где? — спросил он Минки. Речь шла вообще о бензине, но, чтобы не раскрывать все карты, Ёнджун спросил так, словно выясняет, где деньги. — У Дон Су, — Минки кивнул в сторону входных ворот. Необычно, что они были распахнуты и никого не было рядом, однако Ёнджуну было все равно — он просто уже хотел со всем покончить. — Бля, поторопитесь. У меня нет времени с детворой тусоваться, — ухмыльнулся нарколорд, шаркая следом за парнями. — Получишь ты свои деньги, — ответил Ёнджун. Остальные ребята шли впереди, один из них завернул за угол и исчез из поля зрения. Это был сигнал. Ёнджуна пропустили вперед вместе с нарколордом. Минки завел их двоих в небольшой проход между грудами списанных машин. Земля под ногами напоминала красную глину: мягкую, податливую и на удивление сладко пахнущую. Совсем недалеко лежала открытая и, казалось, забытая пустая канистра с бензином. А прямо напротив лежал небольшой чемоданчик. — 60 миллионов вон наличкой. Больше давать не планирую, раз ты все равно еще вернешься. — Пересчитывать надо или тебе можно доверять? — спросил мужчина, опускаясь на колено перед чемоданчиком. Его лицо сияло от счастья. Но, прежде чем он успел открыть крышку, ему прилетел вопрос от Ёнджуна. — Сколько у тебя зубов? — Чего? — нарколорд окинул парня взглядом. — Я спросил: сколько у тебя зубов? Тридцать два? Просто у тебя дофига серебряных. — Хули интересуешься? — Да так, просто. — Десять серебряных. Восемнадцать своих. Господь, ты чудик, — щелкнули застежки чемоданчика. — У тебя должно их быть тридцать два. Но что ж, меньше работы для копов, когда будут тебя идентифицировать. — Какого… — стоило только обернуться, как в лицо брызнул бензин. Мужчина шлепнулся на задницу в лужу и закашлялся, пытаясь выплюнуть то, что успел сглотнуть. Ёнджун выбрал олдскульный вариант: спички. Изначально он хотел бросить зажигалку, но момент, когда вспыхивает деревяшка, гораздо приятнее, а затем, после этого, приятно наблюдать как ошеломительно и восхитительно быстро пламя охватывает облитую бензином плоть — быстрее, чем успевает уследить человеческий глаз. И прямо сейчас окутанная жаркой завесой фигура, как и следовало ожидать, орала во все горло. Ёнджун думал, что как в фильмах этот противный мужлан попытается встать и убежать, а парень толкнет в его сторону старую шину и сделает пару фоток для соцсетей с хэштэгом #эстетика, а если у подписчиков возникнут вопросы, то просто скажет: «это все момент из фильма». Но так не случилось — окутанная пламенем фигура не встала и не побежала, просто потому, что не позволила скорость с которой пламя окутало плоть. — Это пиздец, — пробормотал один из парней, которого вроде как звали Ёнджи. — Нет, пиздец — это когда в тюрьме надо вставать раком, раздвигать булки в стороны и три раза кашлять, чтобы все увидели, что у тебя нет контрабанды. Джентльмены, наши предки достаточно богаты, чтобы прикрыть нас. Но мы толкали дурь и обычным ребятам среднего класса, а если их родаки решат вкинуть что-то в соцсети с призывом о помощи, то может и до революции дойти. И тогда мы окажемся в тюрьме быстрее, чем успеете сказать «блядство». Мы не единственные наследники в наших семьях. А это, — Ёнджун указал пальцем на скрюченное горящее тело, — наша страховка. — Наша страховка воняет, — проворчал Минки. — Как избавимся от него? — Мы избавляться не будем. Возможно, его татуировка Гомчон-Па уже сожглась. Если копы его опознают, то это не будет проблемой. Смерть очередного преступника при невыясненных обстоятельствах. А если его найдет такой же отморозок, то ну и что? Нас не найдут. Ко мне он, возможно, приперся в тайне, чтобы шантаж был единоличным. Наши задницы хорошо прикрыты. Уверенность Ёнджуна обычно была безошибочной. Но не в этот раз. Нарколорд все же сказал кое-кому, куда направлялся — своей любимой проститутке из района Чунгу, которой он рассказывал все и на которой хотел однажды жениться. Когда он не вернулся спустя час, как обещал, она начала волноваться. Сначала она обзвонила всех его друзей, от которых получила один и тот же ответ — они не видели его в течение дня. Один из друзей затем решил доложить о его пропаже боссу района Ёнсан — Чхве Минсу. А поскольку пропавший был одним из доходных дилеров, то Минсу смог отследить его путь до самого дома читы Чхве, который был закрыт для посторонних. А уже оттуда, благодаря регулировщикам, они проследили путь до самой свалки по камерам наблюдени. Там его и обнаружили. А оттуда информация долетела до самой верхушки синдиката — к самому Мяснику.

***

Тюрьмы в Пусане отличались от сеульских. Сеул неспроста был столицей этой небольшой, но гордой страны — в Сеуле был стандарт. Пусан же, располагающийся на восточном побережье, был диким как море, возле которого он стоял, поэтому стандарты, которых придерживались люди, все еще плотно корнями цеплялись за древние феодальные времена. Неважно, сколько высоток было построено в Пусане или сколько фермеров и сельских жителей решило переехать в город, чтобы изменить свою жизнь. Зажатый между Желтым и Японским морями, первозданный, дикий порядок природы просачивался в постоянно растущий мегаполис, напоминая ему о его корнях. Исправительные учреждения ничем не отличались: в глубинах можно было отыскать самые грубые проявления типичного пусанца. Самая крупная тюрьма располагалась на белом скалистом холме — локация словно из книги о таинственном убийстве и какой-нибудь институтки, которая впервые пожелала ощутить морской хаос. Тюрьма была отдалена от города, с трех сторон омывалась морем и была обнесена высоким каменным забором с электрической проволокой, поэтому большинство местных обывателей, день ото дня пялящиеся на морскую гладь, могли мечтать не о побеге, а максимум о самоубийстве путем утопления. Ма Дон Сок таким не был. Он начал эту жизнь без расчетов на то, что сам же ее и закончит. И где-то к середине прожитых годов решил, что из объятий Жизни его могут вытянуть только силой, и то он будет бороться до самого последнего. Но никогда он не лишит себя жизни сам. Однако даже самые стойкие люди за семь лет изоляции в тюрьме окажутся втянуты в пучину уныния и депрессии, чему стал подвержен и Дон Сок. Спасали его физические тренировки, заучивание Библии и долгие разговоры с Богом, которые каждый раз заканчивались одной и той же фразой: «Почему я вообще с тобой разговариваю? У тебя итак дел по горло». Но Дон Сок все равно продолжал разговаривать с Ним, ведь в тюрьме можно было по пальцам пересчитать желающих поговорить — все потому, что в первые месяцы пребывания Дон Сок проломил череп двум осужденным, от чего те мгновенно умерли на месте. Охранники тогда попытались утихомирить его струей из пожарных шлангов, которая уложила бы сразу других осужденных, но Дон Сок явно превосходил физически многих. Впоследствии, чтобы его утихомирить, пришлось применить шесть электрошокеров. Его татуировки указывали на возможную связь с Ён Гондаль и всем было интересно, как он оказался в тюрьме. Он определенно был хорошим бойцом и имел огромный опыт в преступном мире: такие как он никогда надолго не попадали в места не столь отдаленные, поскольку их быстро кто-то да вытягивал. Но вот прошло семь лет, и никто так и не пришел вытянуть Ма Дон Сока из его личного ада. До одного прохладного ноябрьского четверга. — Заключенный 89. К тебе посетитель. На выход. У тебя час, — охранник был серьезен. Он был одним из тех, кто не боялся ежедневно иметь дело с Ма Дон Соком, и Дон Сок отдал ему должное уважение за то, что тот не доставляет хлопот. — Звучит как шутка, — пробурчал Дон Сок, даже не двинувшись со своего места напротив окна с решеткой. — Уверяю, что нет. — С женой я в разводе, а она уехала с детьми в Штаты. Другой родни у меня нет. Так что точно шутка. К другому Ма Дон Соку поди нагрянули. — Ты единственный Ма Дон Сок в тюрьме. У меня послание от посетителя. Сказал, что узнаешь его: был знакомым… Чан Ми Квана? Дон Сок заметно напрягся, услышав имя. Посетитель ожидал в столовой. Помещение было пустым, в середине стоял единственный стол, подсвечиваемый тусклым зимним солнечным светом. В этом освещении выбеленные волосы посетителя выглядели как нимб, который контрастировал с темно-изумрудным бархатным костюмом. Странное чувство ностальгии вдруг нахлынуло на Дон Сока — он вспомнил, что его дочь была помешана на франшизе по Гарри Поттеру, особенно на блондине в зеленом факультете (при всем желании мужчина бы не вспомнил их названия). И вот, вспомнив об этом, Дон Сок уже немного расслабился, но тут же задумался о том, а не притупили ли его бдительность годы в тюрьме. — Сказали, что вы меня хотели видеть. Хоть бы сказали, кто вы до того, как меня вытянули из камеры, чтобы тут время зря не тратить, — проворчав, Дон Сок хлюпнулся на стул напротив. Посетитель выглядел очень молодо. Выглядывающие из-под ворота рубашки татуировки уже давали понять, что молодой человек относится к ряду таких же как и сам Дон Сок. Но округлое лицо и розовые губы не рисовали его как того, кто рявкает приказы бугаям-шкафам, скорее выглядел парень так, словно максимум, что он может сделать — надуться от раздражения. Но молодой человек смотрел Ма Дон Соку прямо в глаза — то, чего не могли когда-то сделать даже мужчины и побольше и сильнее Дон Сока. И во взгляде читалось, что посетитель способен раздавить собственными руками что-угодно буквально в доли секунды. — Сильно сомневаюсь, что тебя вытягивали, — сухо ответив, посетитель окинул взглядом невысоких, менее крупных охранников. Дон Сок даже не улыбнулся: он сидел ровно, положив руки на колени и сильно насупившись: «Кто ты и зачем меня вызвал?». — Меня зовут Мин Юнги, — молодой человек протянул руку через стол. Так и не дождавшись от Дон Сока рукопожатия, Юнги убрал руку, словно ничего и не случилось, и продолжил, — я принадлежу Ён Гондаль. Вернее… Ён Гондаль принадлежит мне. Дон Сок молчал. Он слышал о Ён Гондаль. Некоторые из новеньких сокамерников утверждали, что являются частью этого синдиката неуловимых драконов, который орудует уже семь лет. Эти ребята никогда не находились в тюрьме больше недели: за них всегда вносили залог баснословными суммами и больше они никогда не попадали за решетку. Дон Сок решил, что один из гангстеров смог отвоевать синдикат и сменил ему название, потому что на свободе он никогда не слышал о такой группировке как Ён Гондаль. — Правда? Или папочка просто разрешает тебе разгуливать в дорогих костюмах и создает видимость, что ты чем-то управляешь? Юнги слегка улыбнулся: «Мой отец мертв. Ровно как и мать. Я рос в опеке у тетки, которая возненавидела меня и выгнала из дома. Каким-то образом я выжил. А в девятнадцать был похищен Чан Ми Кваном, сыном Чана-старшего или как его все знали «Комара», и на полгода попал в сексуальное рабство. Он насиловал меня, избивал, ломал во всевозможных смыслах. Хотя тебе такое с твоей физической силой сложно представить, тебя вряд ли когда-то подвергали той боли, какую пережил я. Но я убил Ми Квана и воспользовался силой некоторых влиятельных лиц в Пусане. Проще говоря, предоставлял им секс-услуги, пока не заполучил то, что мне было нужно. Повезло, что у мэра оказалось доброе сердце и он не стал использовать нашу связь против меня же. Смерть Ми Квана стала причиной начала войны, о которой ты точно слышал за решеткой. И тебя это должно было тоже взбудоражить, раз именно его отец засадил тебя сюда по ложному обвинению в убийстве. После войны осталась разруха, которую я собрал воедино. И вот уже семь лет успешно всем управлял до недавнего времени. К сожалению, некоторые симптомы склоняют к тому, что я умру через год, а, может, и раньше, учитывая мой стиль жизни». Дон Сок явно не был дураком: большой объем информации, который на него только что вывалили хотя и не долго укладывался в голове, но все же под конец обдумываний заставил брови поползти немного вверх. Немного неправдоподобным казалось то, что такой с виду хрупкий мужчина перед ним мог управлять целым синдикатом, который держал весь город, но случались и более странные вещи в жизни. Часть про мэра наоборот звучала правдиво: в отличие от Сеула, где политики старательно отнекиваются от связей с мафией, в Пусане у политиков рыльце было в пушку. — Тебя кто-то убить пытается или что? — спросил Дон Сок. — Я больше не палач, людей за деньги не убиваю, телохранителем тоже не работаю, если ты за этим пришел. — Если бы мне нужно было убить то, что угрожает мне, то попросил бы вырвать мне сердце, — последовал ответ Юнги. Наступила тишина, в течение которой Дон Сок от непонимания снова нахмурился. — Я уже пережил два инфаркта. По словам врачей, третий может стать фатальным. У меня кардиомиопатия, я могу с легкостью протолкнуть себя на первые места в списки на трансплантацию сердца, но я не хочу, чтобы в моей грудине бился орган незнакомца. Видишь ли, изначально я хотел раскидать бомбы по тем местам в Пусане, где особенно сильно влияние Ён Гондаль. Хотел разорвать сердце синдиката точно так же, как скоро разорвется мое. Хотел забрать свое детище с собой. Но поговорил с тем, чье мнение, на удивление, для меня важно и решил, что план — херня. Вместо этого решил найти того, кто сможет занять мое место. Звякнули наручники, которые случайно обронил охранник, раздражая Дон Сока тем, что прервался момент. Дон Сок подумал, что это все, наверное, ему кажется и если он снова повернется к Юнги, то того перед ним уже не будет. Но нет, Юнги все также неподвижно сидел перед ним и внимательно смотрел в ответ. — А почему я? Я не лидер, я обычный бандит. Палач, который следует указам. И к тому же, меня ты совсем не знаешь, — проворчал Дон Сок. — От тебя прет авторитетом сразу, как ты куда-то входишь. А как по мне — это полезное качество. А насчет последнего, то я хотел бы узнать тебя. Подведешь меня — тебя прикончат. А если нет, то получишь свободу и больше никогда не окажешься за решеткой. По рукам? Нет, блять, не по рукам. С парнем перед Дон Соком было что-то не так, и дело не в отказывающем сердце. Если судить по рассказам, то просто обиженный бедностью ребенок, но вел он себя как избалованный, защищенный от всего принц, который жил в красивой башне и не понимал или же был слеп к жестокой реальности, в которой живут люди, которыми он правил. Хотя «правил» — громко сказано. Дон Сок был уверен, что большинство авторитетов в Пусане присоединились к Ён Гондаль, чтобы избежать беспорядков среди народа, которые так легко вспыхивали в этом городе. Под единым знаменем дракона они могли исполнять свои желания и махинации, при этом оставлять Юнги в неведение. Хотя, возможно он догадывался о их неверности, раз решил подорвать все основные точки. — Так просто? Ты предлагаешь мне свободу и ключи от всего синдиката и… все? — Если этого не хватает, могу предложить хорошего адвоката, чтобы ты смог со своими девочками снова увидеться. — На меня ты все же что-то раскопал, — сухо констатировал Дон Сок. — Но нет. Я имею в виду, что ты совсем ничего не требуешь от меня. — Я прошу взять на себя нелегкую роль лидера синдиката. Глава всего, цель всех покушений, человек, на которого можно свалить всю вину. Работа нелегкая. И я обещаю, что ты ее возненавидишь, но как только я введу тебя в курс дела, то уйти ты уже не сможешь. А все потому, Ма Дон Сок, что такие как ты сразу попадаются на удочку других, если сами не сидят на пьедестале. Стоит тебе уйти от меня, как тут же ты ввяжешься в какую-нибудь заварушку с таким же богатым и влиятельным как когда-то был Чан. И все, снова прощай свобода. Люди тебя все еще помнят. Поэтому врагов у тебя на свободе еще хватает. И некоторые могут налететь сразу, как только ты пройдешь центральные ворота тюрьмы. Но я предлагаю защиту. Что-то спокойное, внеземное и умиротворяющее было в том, как говорил Юнги: казалось, открой он рот еще раз, как тут же все проблемы мира исчезнут. Дон Сок пристально смотрел на молодого мужчину перед собой, Юнги делал тоже самое. Он ни разу не дрогнул. И в этот момент Ма Дон Сок, который одним взглядом мог заставить людей дрожать, впервые за много лет понял, что встретил подобного себе. — Ладно, по рукам, — Дон Сок кивнул охранникам и те подошли ближе. Юнги слегка улыбнулся, осознавая ситуацию: осужденный подает знаки своим тюремщикам о том, что готов уйти. А обычно все бывает наоборот. Перед тем, как уйти, Дон Сок сказал напоследок: — Прежде, чем меня выпустят, было бы славно, чтобы ты попросил их хотя бы иногда менять меню. Меня уже тошнит от кимчи, который воняет как протухшие носки.

***

Тэхёну неизвестно, что такое сон. Чимина он тоже превратил в жертву бессонницы. И сейчас он ходит по дому словно призрак, потому что Тэхён вытрахал прошлой ночью из него всю жизнь. Под конец таких ночей Тэхён засыпает без проблем: ему даже не нужны колыбельная или героин. И, даже несмотря на чертовски сильную усталость, Чимину хорошо. Чимину ахуеть как хорошо. Именно это Пак кричит изо всех сил, когда браслеты наручников больно врезаются в кожу, а Тэхён, лишь бы побыть сукой, тянет за цепи еще сильнее, чтобы образовались ссадины с кровоподтеками. Тэхёну нравится, как подрагивают ягодицы Чимина, когда тот скачет на его члене, а если потянуть сильнее за цепи, то ягодицы подрагивают еще сильнее. Чимин утопает в простынях, насквозь измоченных в смазке и сперме, кричит сильнее с каждым толчком. Он уже давно не говорит Тэхёну, что ему больно, потому что Чимин точно также, как и Тэхён, давно впустил в свою жизнь саморазрушение. Каждый раз, когда он переступает порог спальни Тэхёна, — да, иногда они спят раздельно, — Чимин знает, что играет с самой смертью. И знает, что секс с любимым человеком не должен быть таким. Тэхёну больше неведомо начинание с чего-то легкого: он хватает Чимина сразу, словно не видел несколько лет, впивается зубами в шею и сразу тянет в постель. Каждый раз простыни покрываются месивом из спермы, крови, пота и слез. И каждый раз запутываясь в них Чимин думал, что умрет. Каждое последующее утро ощущается как перерождение. Чимин уже даже зубы Тэхёна знает как свои пять пальцев — следы укусов покрывают кожу как татуировки. Не успевают зажить одни, как снова появляются другие. И в течение дня Чимин обводит их пальцами — это уже стало некой привычкой. Обычно укусы украшают его ноги и руки, и какое-то счастье, что Тэхён еще не кусал там, где потом бы болело. Он знает, что с Тэхёном что-то не так. Он не принимает лекарства? Или снова подсел на иглу? Что-то точно не так. Тэхён не рассказывает, поэтому Чимин и не знает. Но каждый раз, когда Чимин пытается вытянуть правду, все идет к провалу: Тэхён обнимает его и шепчет что-то сладкое на ухо. Иногда, когда Пак в настроении, разговоры Тэхёна слаще сахарной ваты. Он любит Чимина и хочет сказать об этом абсолютно разными способами, и продолжать говорить, пока слова не кончаются, пока не остается лишь жесткий, мерзкий секс. И секс стал довольно креативным, в конце концов у обоих есть теперь свобода и возможности к этому. Под кондо есть огромный подвал, в котором одно из помещений Тэхён переоборудовал под их личное секс-подземелье. Там есть все: цепи, секс-качели и многое другое. Чимин не забудет ту ночь, когда Тэхён связал его и вздернул вверх. В ту ночь Чимин запаниковал, начал плакать и задыхаться от страха. Тэхён быстро его спустил, прижал к себе и начал извиняться, но за что — Чимин не знал. Он лишь потом предположил, что такая реакция — посттравматический синдром после того раза, когда Тэхён привязал его к стулу, морил голодом, а затем избил. После этого они не использовали цепи или веревки для связывания. Но вот секс-качели были совсем другим разговором, в эту же категорию входили приспособления для порки, секс-машины, прищепки для сосков. Больше всего Чимину нравилась секс-машина. Он лежит на грудине на руках, поясница поднята вверх, ноги подрагивают, пока дилдо ритмично двигается туда-сюда, а Тэхён с каждым поцелуем отнимает последние кусочки здравомыслия. Именно тогда впервые Чимин достиг истинного сабспейса, благодаря роботу и поцелуям своего парня. И после этого Чимин зависим. Именно поэтому он следует в мир боли и наслаждения, который так любит Тэхён. Чимин снова хочет ощутить это, снова хочет парить в диссоциативном пузыре, из которого его может вытянуть только хриплый голос Тэхёна. Тэхён получает кайф от героина, а Чимин от секса, о котором он раньше даже и не мечтал. От секса, после которого Чимин потом еще какое-то время плачет в подушку. Но не потому, что ему грустно, а потому, что такой секс слишком хорошо снимает стресс. Секс, который превращает Тэхёна в божество, в руках которого Чимин — раскрытая книга. Тэхён управляет им в постели, а Чимину больше ничего и не нужно, он готов подчиниться полностью. И все потому, что в последнее время ему нужно держать себя в руках не только ради семя самого, но и ради Тэхёна. Каждый раз, словно ритуал, Тэхён завершает такой жесткий секс тем, что ведет языком от подбородка Пака к его губам, затем целует в кончик носа и завершает все грешное действо легким поцелуем в лоб. И каждый раз он шепчет одно и то же: «Я люблю тебя, соловушка», — а затем падает на матрас и отключается. Чимин резко дернулся, словно ото сна в котором падаешь вниз. Он резко втянул воздух и закашлялся, пытаясь как-то отогнать кровь от промежности. Будет очень неудобно, если у него встанет: прямо сейчас он был без нижнего белья, потому что слишком больно было обтягивать чем-то член. Но, по крайней мере, он был не в костюме, а в свободном ханбоке. Офис Матери или как назвал его Чимин — логово, — сегодня казался необычайно тесным. Возможно из-за нехватки света от тусклого ноябрьского солнца. Или же из-за смены декора: Чимин ненавидел этот светлый сай-фай интерьер, поэтому переделал все так, что теперь офис напоминал кабинет какого-нибудь профессора из Оксфорда. Такое обустройство было чем-то похоже на рабочий кабинет его отца, в котором поздними вечерами Чимин сидел с мамой и читал книги, которые его отец замыкал в библиотеке и просто из вредности не позволял читать сыну. Вместо большого ковра было решено выстелить пол темным дубом, расстелить небольшие шерстяные коврики и расставить мебель в бордовых, черных и коричневых тонах. Большие экраны, оружейное хранилище и сейф, в котором хранились реликвии клана Ким, теперь были спрятаны книжными шкафами. Сокровище Пусана теперь хранилось под стеклянной витриной на небольшой тумбе. Все это, возможно, выглядело вычурно, но Чимин считал, что имеет право на такую вычурность, ведь он провел семь лет в бедности. Сейчас ему было двадцать два, его жизнь только началась, но Чимину казалось, что он уже пожил сполна. И явно мог себе позволить сделать все вычурно. Тэхён тоже внес свою лепту, хотя и единственную: детеныши акулы-молота, доставка которых всех удивила. Их назвали Война и Голод, и они с удовольствием плавали вместе с Серсеей, словно всегда и жили в этом бассейне. У Тэхёна явно тоже была склонность к вычурности. Ким особо больше не управлял Гомчон-Па. Он хорошо справлялся в течение трех месяцев, пока не сорвался: героиновый бэд-трип стал причиной скандалов, поэтому Тэхён все же согласился получить помощь. В течение месяца он принимал лекарства, страдая от ломки, но, когда приблизилась годовщина смерти его мамы (о чем Чимин и не знал), Тэхён снова сорвался, и сразу с Браун Шугар пересел на Белого Китайца: чистейшая и самая мощная форма героина. В тот период с ним невозможно было даже разговаривать. Чимин догадывался, что Вонхо снабжает Тэхёна этой дрянью, поскольку другие входящие и выходящие люди досматривались. Но просто так телохранителю он предъявить не мог, поэтому перевел Вонхо в команду охраны Мадам Го. Тэхён все равно никуда не выходил. А им обоим в целом было достаточно Ахмети. Кстати говоря об Ахмети. Изначально некий вид отношений с ним был вынужденным — без общения, когда Тэхёна толком не было видно, Пак бы точно свихнулся. А других в доме он и не знал: он не знал имен, не запоминал их лиц, как Тэхён, да и не сыскал у них уважения. Но ему и не нужно было уважение от тех, кто умел вести диалог только насилием. А Ахмети всегда был поблизости, и они были вынуждены разговаривать. — Ты здесь только до момента, пока я не найду тебе замену. Замену в виде корейца, — сказал Чимин. — Не думал, что ты расист, босс. — Совсем нет. Просто удобнее, когда телохранитель кореец. Люди у нас итак не очень приветливы к незнакомцам, а иностранец-телохранитель их вообще отталкивает. — Не правда. У меня корейский улучшается, а еще я хорошо поладил с Мадам Го и парочкой других боссов, имена которых, ты, возможно и не помнишь. — Пардоньте? — Чимин развернулся и уставился на Ахмети словно с досадой, что тот посмел ответить. Ахмети лишь пожал плечами, пережевывая кончик зубочистки во рту: «Да все в порядке. Я тебе все равно понравлюсь, и тебе даже понравится то, что я тебе нравлюсь. Вот ты мне в первую нашу встречу не понравился. Босс знает. Я ему сказал, что ты странный. А если быть точнее, то я тогда сказал, что ты корейский милипиздрик-губошлеп, вот». Чимин схватил первое попавшееся под руку, — трубка беспроводного стационарного телефона, — и бросил ее в Ахмети. Албанец ловко, со скоростью змеи, поймал трубку и постарался не рассмеяться. Облизав губы и повиляв своими густыми черными бровями, он сказал: «Не, обещаю. Я тебе точно понравлюсь, босс. Ты просто еще не знаешь этого». Корейский милипиздрик-губошлеп? И это говорит худющий, ушастый албанский мудила. Но оскорбление так и осталось не озвученным. У Чимина загорели уши от того, что Тэхён и Ахмети любезно обсуждали его друг с другом. А, зная Тэхёна, тот, скорее всего, больше возмущался, а не обсуждал свою любовь к Паку с этим мафиози. Аднан Ахмети всеми своими шутейками легко заставлял забыть тот факт, что он когда-то убил главу государства просто потому, что его бывший босс не был согласен со взглядами этого политика. Ахмети был опасен, и ему с лихвой бы хватило сил защитить Чимина от всех монстров, что скрывались в рядах Гомчон-Па. А стоит им узнать, что Тэхён отошел от дел, то точно сразу все слетятся в кондо. И как бы Чимину не хотелось это признавать, но именно постоянное присутствие Ахмети помогало Чимину находиться в этом безопасном пузыре, который разделял главу синдиката и его подчиненных. И ведь при малейших признаках переворота обычно самыми первыми из синдиката выходили иностранные наемники, а Ахмети при своем статусе мог сделать это без малейших преград. Однако, он все же предпочел остаться — Чимин не знал почему да и не горел желанием узнать. Что-то скрывалось в темных глазах Ахмети, и Чимин точно не хотел копаться в его голове. Именно поэтому Пак решил терпеть юмор албанца. И вот шесть месяцев спустя между ними воцарилось товарищество. Не было причин корить албанца, даже за его колкости, которые он все-таки иногда умел сдерживать. И Чимин даже через силу смог признать то, что, возможно, Ахмети был самым лучшим компаньоном для Пака, пока тот все больше и больше оказывался в изоляции из-за мира, в котором вертелся. Тэхён все дни проводил у себя в комнате, поэтому Чимину пришлось принять на себя роль правой руки: он ставил печати на документах, подписывал их, отдавал приказы на смертные казни, заключал контракты. Когда-то Чимин называл синдикат, преувеличивая, королевством, но, оказавшись лично на троне, понял, что преувеличением это не было. Пять основных районов хорошо контролировались теми людьми, кому они были поручены. Но, как и всегда, самая высокая эффективность была у Минсу. Между Минсу и Чимином было установлено перемирие: Минсу не бунтовал из-за неожиданной смены власти, потому что не хотел быть видимым лицом Гомчон-Па, а Чимин и не давал ему поводов для большего раздражения. Терпимость Минсу возросла еще больше, когда Чимин доказал, что в управлении он гораздо уравновешеннее и терпимее, чем Тэхён. Все это длилось до необъяснимой смерти одного из членов банды. Негласный закон гласил, что убийца, вне зависимости от статуса в банде, должен понести жестокое наказание. Конечно, такой закон не предотвращал убийства внутри синдиката как таковые, но обычно их подстраивали, будто бы убийства были совершены врагами, чтобы избежать наказания. Однако средь белого дня сжигать тело и оставлять его на всеобщем обозрении на общественной свалке — дурной тон даже для бандитов. Чимин, одетый в бордовый бархатный костюм, выглядел неуместно среди громил, которые к моменту его приезда выносили тело погибшего. Но Пак уже привык к странным взглядам в свою сторону, поэтому особо не обращал внимания. Тем более из-под ворота рубашки на задней части шеи теперь красовалась татуировка кинжала с тремя звездами — отличительный знак Гомчон-Па. Дополнение к татуировки соловья, проткнутого розовыми шипами, которую он набил прямо над шрамом, оставленным Тэхёном. И Чимину хотелось сделать еще больше тату — ему нравилась боль в процессе набивания. — Полиция знает об этом? — спросил он Минсу и сильнее прижал платок к нижней части лица, чтобы хоть как-то спастись от запаха сожженного человеческого тела. — Они пытались завести дело, но затем передумали, когда я им сказал, что этим мы займемся. Надеюсь, ты разорвешь паршивца, который это сделал. Если не ты, то я это сделаю. — Паршивца? — от удивления брови Чимина поползли вверх. — Чхве Ёнджун. Малолетний наркодилер, которого Тэхён впустил в дело. Он обычно толкал метамфетамин и траву богатенькой тусовочной молодежи на Каннаме, но иногда продавал и обычным школьникам. Ему только семнадцать, но, если бы не тот факт, что он блядский внучок самого президента, то я бы его на постоянку втянул в банду. Малец хороши оборот дает. Чимин не подал виду, что фамилия Чхве ему знакома. В конце концов это вполне распространенная фамилия в Корее, но он знал, что у его мамы была знакомая, которая тоже носила фамилию Чхве. И лишь когда Чимин увидел по телевизору Ёнджуна и президента, понял, что мама мальчика — женщина из его детских воспоминаний. — И что ты от меня хочешь? Минсу повернулся к нему, темные глаза сверкнули чем-то нехорошим: «Что значит, что я хочу от тебя?». Чимин пожал плечами, всячески борясь с желанием отступить назад: «Не знаю. Ты ведь меня зачем-то сюда позвал…». — Скажи мне, мальчик, почему ты сидишь в кондо и делаешь работу за Тэхёна, раз у тебя еще меньше способностей что-то контролировать? Тот маньячила хоть может принять жесткое решение. — Я больше по…. административной работе. Обычно не выдумываю наказания или… типа того. Жестокость — не мое, — Чимин нахмурился. — Оу, тебе наверное кажется, что я обожаю крики людей, которых уродую? Ты сам подписался на эту работу, поэтому смирись, — Минсу собрал в рот как можно больше мокроты и слюней и харкнул прямо в ноги Чимину, а затем пошел следом за своими людьми, который выносили в черном пакете тело. — Напомни мне потом, чтобы при первой возможности я изуродовал его, — пробормотал Чимин Ахмети. Ахмети тут же повторил сам себе: «Изуродовать его при первой возможности». Чимин бы посмеялся от некой комичности албанца, но сейчас было совсем не до смеха. Ему совсем не хотелось причинять вред старшекласснику, но хотелось причинить вред Тэхёну. Видимо его принцип не причинять вреда детям не распространялся на заботу о их состоянии в целом. Однако при взгляде на обгоревшую часть земли по спине все равно пробежались мурашки: тот, кто это сотворил, явно не был обычным ребенком. Возможно тут поработало некое зарождающееся подобие Тэхёна, в котором уже жили садизм, мстительность и всепоглощающая ненависть. Насильственное умерщвление — вряд ли первое, что может прийти в голову семнадцатилетнему ребенку. Все становилось слишком напрягающим. На прошлой неделе в кондо была доставлена посылка с отрезанным изуродованным ухом человека, о существовании которого Чимин даже не подозревал. Оказывается, это отправили Якудза в качестве знака о прекращении кровопролития между Инагава-кай и Чан У Соном, прежде чем тот был назначен боссом Мапо-Гу. Чимин позже передал сообщение Чану, избавился от уха и потом еще минут пять сидел, пытаясь осознать, что за хуйня только что произошла. И это все? Не знать, что происходит в местах правления Гомчон-Па, но все равно получать финансовую выгоду? Теперь глава синдиката был не столько правителем, сколько привратником. Пока Чимин держал политиков на коротком поводке, давал взятки копам, контролировал публикации в СМИ, которые могли повлиять на бизнес, с которым была связана банда, все шло хорошо и своим чередом. Без главы банды обычный гангстер не смог бы жить в своем мире анархии и хаоса. А без обычного гангстера у главы банды не было бы рычагов влияния, чтобы танцевать Макабр с настоящими влиятельными людьми города. Это были взаимовыгодные отношения, но, твою мать, как же скучно было на самом верху. Первое, что он сделал по возвращении в кондо, отправился на поиски Тэхёна. Ежедневное развлечение в свободное время теперь: найти своего парня и убедиться, что он не откинулся от передоза из-за героина, который умудрялся протаскивать. Тэхён сидел в центре кровати в позе йога, пока за его спиной на подушках прыгал тридцатикилограммовый щенок. Хролло было уже девять месяцев, он был очень избалованным, но оставался все таким же добродушным псом. Отчасти он был причиной того, что Чимин не спал с Тэхёном в одной спальне: Ким без колебаний пускал собаку в кровать, с чем Чимин был в корне не согласен. Он вообще не хотел, чтобы собака залезала на кровать. Чимин пытался его дрессировать, но, когда Хролло стал постоянно находиться с Тэхёном, все попытки пошли насмарку. Взгляд Тэхёна был прикован к экрану телевизора, в руках лежал игровой джойстик, рядом лежала пустая коробка из-под заказанной еды и пустая банка газировки. Волосы у Тэхёна с последней стрижки полгода назад отросли довольно быстро, поэтому сейчас он их собирал в хвост. Иногда он ходил так, пока волосы не засалятся, и тогда Чимину приходилось с силой запихивать Кима в душ. Но даже так Тэхён всегда оставался красивым. Просто невозможно было Тэхёну быть некрасивым в принципе. — У нас есть личный шеф-повар, которого ты выдернул из Штатов, где он работал на топовых знаменитостей, и который приготовит тебе все, что пожелаешь, а вместо этого ты выбираешь душевую доставку? — Чимин со вздохом сел подле Тэхёна, но все равно не смог сдержать улыбку. — Ты можешь вывезти мальчика из Гочана, но не можешь…. — Не продолжай, — прервал Тэхён, даже не взглянув в сторону Чииина. — Не в настроении? Героин вовремя не передали? — прозвучало гораздо злее, чем Чимин планировал, но он просто не смог сдержаться. — Просто ты обычно не из тех, кто говорит пословицами. Не заставляй меня разлюбить тебя, — ответ был не менее колким и очень неуместным. Чимин молча и с негодованием смотрел на Тэхёна. Наконец, Ким посмотрел в ответ: его глаза были темными, словно горизонт во время ночной бури. Чимин поежился. Внезапно Тэхён выпустил джойстик из рук и, резко обвив шею, с силой затянул Чимина в поцелуй. Хролло, который все играл в подушках, резко замер и тут же с лаем побежал исследовать, что происходит. Вдруг по щеке Чимина скользнул мокрый язык пса, и он, покрасневший от злости, оттолкнул Хролло и Тэхёна от себя. — Теперь у нас так? — прорычал Чимин. — Что? — Тэхён спросил так, словно и не услышал вопроса Чимина. — Мы ссоримся, а затем ебемся? Тебе необходимо разозлиться, чтобы хорошо меня выебать или что? Вот так вот? Я больше тебя не привлекаю? — злостно процедил Чимин, толкая Тэхёна. Злость достигала своего пика. Даже куча идей того, что можно было бы сделать с Тэхёном, не могли сбавить пыл. Чимину хотелось вырвать Киму волосы, выцарапать глаза, ударить — да что угодно. Тэхён становился невыносимым, когда хотел повыделоваться. — Я соскучился по твоим губам, поэтому и поцеловал. Тебя один поцелуй так вывел из себя? — Ой, блять, не прикидывайся самой невинностью, тебе не идет, — Чимин недовольно хмыкнул. — Сядь… — Нет, отъебись… — Я хочу налить меда на твой зад и вылизать тебя. Отвисла ли челюсть у Чимина в этот момент? Определенно. Сначала ему показалось, что он ослышался, однако лицо у Тэхёна было вполне себе серьезным. — Ты…. что? — пробормотал Пак. — Ты же услышал, — Тэхён начал сгонять Хролло с кровати, а затем, щелкнув языком, выгнал того из комнаты. — Хочу вылизать мед из твоего зада. Как медведь медовые соты. Чимин молча хлопал глазами. Спустя десять минут он стоял в коленно-локтевой со спущенными штанами и поскуливал, пока Тэхён исполнял свой план в действие. Шеф-повар по запросу принес им мед, однако конечный результат был не особо сексуальным: абсолютно все вокруг было липким. К моменту, когда Тэхён добрался языком до колечка мышц, Чимин уже был на грани адекватности. Сдержанность явно не конек Тэхёна. Идея сама по себе была максимально тупой и сумасшедшей, и просто еще раз доказывала, что разум Тэхёна движется в нездоровом направлении, однако, как и всегда, Чимин все же повелся на аргументы Кима. А языком аргументировать Тэхён явно умел. Чимин лежал почти сложенный вдвое, удерживая ноги руками, пока Тэхён проникал языком так глубоко, как только мог, вылизывая сладость до последней капли. Но все осложняла липкость, поэтому в какой-то момент он сдался — без смазки сложно, а Чимин без смазки Тэхёну ничего и не даст сделать. — Я в душ, — пробормотал Чимин, отталкивая от себя Тэхёна с остекленевшими глазами и измазанным в меде и слюне ртом. — У тебя все еще стоит. — У меня есть руки. Чимин знал, что его поведение сейчас похоже скорее на отца, чем на маму. Он предпочитал не обращать внимания на тихий, но очень явный срыв Тэхёна, лишь бы тот не вышел из себя. После той незабываемой ночи на горячих источниках полгода назад Чимин ожидал совсем другое. Как бы наивно это ни звучало, он надеялся на что-то приближенное к «долго и счастливо», которое возможно у пары в их ситуации. Мир не изменится для них, но они смогут измениться, по крайней мере, друг для друга. На такое Чимин рассчитывал изначально. И поначалу Пак попытался измениться сам: он перестал придираться и вскользь оскорблять Тэхёна по привычке. Если он знал, что его парень может терпеть и не возражать, это не означало, что в один прекрасный день это не обернется против него самого. В первый месяц после их признаний Чимин осыпал его любовью и вниманием, вот только Тэхён никак не менялся. Для Чимина это должно было стать звоночком, что он превращается в свою мать: всегда готов идти на все и вся, чтобы наладить отношения, в которых должны работать оба. В душе рукой он так себе и не помог. Смыв с себя весь мед, Чимин вернулся в комнату и обнаружил Тэхёна сидящим на полу у окна. На нем уже был черный халат — значит тоже успел сходить в душ. Чимин вздохнул, положив руки в карманы. — Что? — Чимин снова вздохнул. Тэхён не ответил, он лишь молча встал, подошел ближе и положил руки Чимину на талию. Тот не смог не улыбнуться, когда Тэхён прижался носом к его щеке и игриво усмехнулся. Расправив плечи Чимин стал еще меньше в объятиях Тэхёна и позволил старшему утянуть себя на кровать, словно он был пушинкой. Паку нравилась их разница в размерах и весе, хотя иногда, когда Тэхён легко управлялся с ним в постели, было совсем не весело: с таким человеком, который привык к насилию, часто пересекалась допустимая черта боли. — Что? — спародировал Чимина Тэхён. — Кажется, я не до конца вымыл мед. — Хочешь, чтобы я его вылизал? — Нет, — захихикал Чимин, легонько ударяя Тэхёна в плечо. Тэхён в ответ поставил ему подножку и полностью повалил на кровать. Тэхён, стянув с Чимина халат, стянул его и с себя — член у него уже стоял, что заставило Чимина взбудоражено напрячься и, как это обычно и было, слегка занервничать от ожидания неизбежного. Чимин все еще не мог привыкнуть к размеру Тэхёна, хотя в процессе секса этот размер и приносил блаженное удовольствие. — Раздвигай, — скомандовал Тэхён. И Чимин сделал то, что ему было сказано: он раздвинул ноги, словно крылья бабочки, и притянул их к груди. Конечно, он не был уже таким гибким, — возможно из-за нехватки постоянной физической активности, — но нынешней растяжки все равно хватало для того, чтобы Тэхён идеально вписался между его ног. Ким нагнулся и языком провел от ануса до яичек, а затем выше до самой головки еще мягкого члена. Чимин ахнул и прикрыл глаза, когда член дернулся от прикосновений. С каждым движением языка член становился тверже и все больше обтекал слюной Тэхёна, пока не встал полностью. Тэхён подтянулся к лицу Чимина и начал нежно целовать, пока другой рукой смазывал свой член смазкой, а затем подвел головку к анусу. Чимин замычал в поцелуй, когда Тэхён толкнулся внутрь. Руками он ухватился за изголовье, изогнулся в спине, обвил Тэхёна ногами и уперся пятками в его поясницу. Тэхён на мгновенье замер, давая Чимину немного привыкнуть, после чего Пак начал двигаться самостоятельно, Двигаться так, что чудилось, будто ощущает член у себя во рту. Стоны Чимина перешли в грудное рычание, пока он двигал бедрами и изгибался, а Тэхён лишь наблюдал за ним. — Двигайся, пожалуйста, двигайся, — загнанно дыша просил Чимин. — Двигаться? — ехидно усмехнулся Тэхён, вбирая в рот пальцы Пака и посасывая их. — Двигайся, двигайся, двигайся… — заскулил Чимин. Тэхён двинул бедрами назад, почти полностью выходя, а затем с силой толкнулся вперед, успевая положить на темя Чимина ладонь, чтобы тот не ударился об изголовье. Толчок был до ужаса сильным. Чимин, стискивая зубы, прикусил язык, однако даже не заметил этого. Ким навис сверху, но с каждым толчком бедер вперед его лицо расплывалось, пока мир Чимина содрогался. Тэхён был похож на демона, в чьем лице проскальзывала нежность — словно он хотел разорвать Чимина в клочья, а затем собрать его со всей любовью. И сейчас Чимин бы позволилему это сделать. — Ты… слишком… быстро двигаешься… я… с-скоро… кончу… — Чимин загнанно дышал, упираясь рукой в торс Тэхёна и пытаясь хоть как-то оттянуть момент оргазма. Однако Тэхён с каждым толчком попадал по простате, и с каждым разом старания Чимина приближались к провалу — черт бы побрал кончать буквально через минуту словно какая-то сука в период течки. Пак все еще был зол на Тэхёна, который, скорее всего, считал, что секс перечеркнет все, что произошло и поможет начать с чистого листа. — Значит кончай, — хрипло прошептал Тэхён. Чимин попытался скрутиться, подтянув колени к груди и уперевшись в плечи своего любовника, но Тэхён придавил его сильнее, даже не сбившись с заданного ритма. Он не дал Чимину отойти от оргазма и немного успокоиться — наоборот Тэхён снова почти пополам согнул его и начал двигать бедрами еще сильнее. По комнате разносились шлепки кожи о кожу, пока Тэхён пытался балансировать в странной позе. Но, в конце концов, руки соскользнули, и он упал сверху на Пака. Оба загнанно и тяжело дышали. Чимин был на грани второго оргазма, когда Тэхён просунул свои пальцы ему в рот и сильно толкнулся бедрами вперед. По щекам Чимина тянулись слезы, пока пальцы во рту заглушали всхлипы. В этот раз Чимин плакал не потому, что Тэхён сходит с ума, а он никак не может ему помочь. Он плакал от того, что медленная потеря контроля над разумом начинала эти спонтанные сессии жаркого секса, который с каждым разом становился все лучше и лучше. После того, как они оба прошли обследования, самым любимым у Чимина стало — он считал это грубоватым названием — «осеменение». В прошлом разбросанные по полу спальни презервативы были обычным зрелищем, теперь — нет. Чувствовать, как член Тэхёна подергивается внутри, а затем заполняет его до краев, — несравнимо. И сейчас Чимин тоже чувствовал, как заполняется теплой спермой, отчего разум плыл еще сильнее — словно он теряет самого себя. У Чимина появилась свобода в такие сессии принимать все, что Тэхён может ему дать, чувствовать, то, как внутри он переполняется, а затем то, как потихоньку из него начинает вытекать, потому что Тэхён продолжает двигаться. — Блять… деткаааааа…. — заскулил Чимин, закрывая глаза. Он притянул Тэхёна к себе ближе и языком провел по его потному плечу, а затем обвил его талию ногами, игнорируя боль во внутренней части бедер. Пальцами Чимин зарылся в растрепанные волосы Тэхёна, почти распавшиеся из собранного хвоста, и начал мягко массировать скальп. — Я люблю тебя…. Тэхён улыбнулся Паку в шею. Чимин, в отличие от своего парня, не часто произносил эти слова. Он, конечно, не считал, что чем чаще он будет это говорить, тем больше эта фраза начнет терять смысл, нет. Он боялся, что от слишком частых повторений эта фраза начнет меньше влиять на Тэхёна. И не важно, сколько раз Тэхён пытался убедить его в обратном. Ничто в мире не сможет избавить Чимина от страха быть оставленным в одиночестве, если он станет уязвимым.

***

На Каннаме было много мест, финансируемых Гомчон-Па. Как минимум двадцать пять кальянных, которые открылись по всему району. Кальян становился некой сенсацией. В стране, где законом было запрещено курить наркотики, кальян стал невинным прикрытием для тех, кто хотел быть на «дикой стороне». Дикая сторона, конечно — это совсем немного марихуаны, добавленной в фруктовый табак. Ничего революционного, но богатые детишки часто зависали в таких местах и сорили деньгами. «Побег» — Чимин считал неподходящим словом. Нельзя сбежать от кондоминиума, от Гомчон-Па, от демонов этого города, которые маскируются под обычных людей. Но по крайней мере в задымленной кальянной, где свет был приглушен, а музыка играла тише, мозгу удавалось зализать и залечить свои многочисленные раны. И Ахмети тоже был счастлив, поскольку одну из кальянных держал албанец, а, со слов самого Ахмети, найти в Сеуле соотечественника — все равно, что найти мышку среди кучи крысиного говна. Чимин настолько оторопел от такого странного сравнения, что даже потом уточнил у Ахмети, не является ли это каким-то албанским крылатым выражением, которое просто сложно перевести на английский. Но нет. Ахмети просто решил, что крысиное говно — хорошее выражение, чтобы обозначить схожесть. Спустя неделю после инцидента с медом все еще не было никакой информации о маленьком говнюке, что поджарил дилера Минсу. Достать Чхве Ёнджуна будет непростой задачей. Тэхён даже пальцем пошевелить не хотел, а Чимин не мог просто так прийти в дом Чхве и показать свое лицо. Мать Ёнджуна могла его узнать, поскольку, хотя мама Чимина тщательно скрывала сына от посторонних глаз, госпожа Чхве была частым гостем в доме Паков и видела маленького Чимина. Сейчас Чимин просто заплатил копам, чтобы те взялись за дело: методом исключений они вычисляли самых уязвимых ребят из круга ильджинов, которые смогут расколоться, чтобы потом просто вывести Ёнджуна на полицию. И так случилось, что одним из копов был Намджун. Как Чимин и предсказывал — он отлично справлялся с защитой Чонгука. Намджун не рассказывал, куда переехали Чонгук с Сокджином. Пак знал, что Намджун считает его ненадежным, поскольку Чимин слишком долго был «в окружении» врага. И в каком-то смысле Чимин даже был благодарен за это, потому что находиться на расстоянии — отчасти полезно. Но все равно было любопытно, чем сейчас занимается Мать. Глупо даже предполагать, что она сидит на попе смирно и ничего не делает. И факт того, что ей было, куда бежать, причем не на мизерную зарплату полицейского, какая была у Намджуна, означал, что все еще были ресурсы и деньги в доступе. Но Чимин решил, если все же и возникнет какая-то проблема, — это будет головной болью Тэхёна. Паку надоело разгребать все дерьмо за Тэхёном. И вот такое дерьмо как раз случилось, когда они с Ахмети решили заглянуть в кальянную «Миллиардер», которой владели албанцы. Чимин сидел в ВИП-кабинке, пока Ахмети облокотился на барную стойку и на своем разговаривал с барменом. И бармена совсем не смущали в собеседнике татуировки и очень заметный пистолет в подмышечной кобуре. Когда распахнулись двери Чимин мельком поднял взгляд и тут же вернулся к экрану киндла. Но затем он нахмурился и снова посмотрел в сторону двери. Там стояла блондинка в темных очках, почти все лицо ее было выбелено ослепляющими лучами солнца, проникающими внутрь через окна. Один из сотрудников кальянной разговаривал с ней свободно — она частая гостья в этом заведении. И лишь сейчас Чимин заметил, что она была не одна. Скрытая сначала за одной из колонн рядом с ней стояла фигура стройного молодого человека. Одной рукой он опирался на трость, лицо его скрывалось за маской. Волосы были опущены и прикрывали глаза. Но был заметен отрастающий андеркат. Очень даже знакомый андеркат. Чимин резко подорвался с места, когда пару завели в лифт и двери за ними закрылись. Ахмети заметил внезапные телодвижения и спросил: «Все нормально, босс?». Чимин махнул рукой, сигнализируя, что все нормально, и рванул к лестнице. Он старался казаться как можно более неторопливым, потому что знал — стеклянный балкон наверху откроет прекрасный вид из открывающегося лифта на него. Но попытки оказались тщетными — как только двери лифта разъехались в стороны, Чимин тут же встретился взглядом с Чонгуком. И даже не смотря на то, что лицо Чонгука было скрыто маской, Чимин практически увидел, как Чонгук пробормотал «блядство» и попытался зайти обратно в лифт. Лиса — которую теперь смог разглядеть Чимин — в замешательстве взглянула на Чона. Но, прежде чем Чонгук смог затянуть в лифт и ее, Чимин громко выкрикнул: — Эй, Чон Чонгук! В зале наверху воцарилась тишина, однако люди быстро вернулись к своим прежним разговорам. Лиса и Чонгук замерли при виде Чимина как олени в свете фар. Лиса потянулась к своему поясу, а Чимин тут же поднял руки, показывая, что им бояться нечего: — Тэхёна со мной нет, — быстро пробормотал он. Атмосфера между ними тремя тут же изменилась. Чонгук обмяк на стену лифта, сильно опираясь на трость, — казалось, он уже был абсолютно вымотанным. Долго стоять он не мог. Чимин смотрел на него, словно на призрака, руки у него затряслись, когда он решился подойти ближе. Лиса выскользнула из лифта и пробормотала: — Пожалуй оставлю вас наедине, чтобы все обсудить. А я пока за напитками схожу, ну или за чем-нибудь другим. — Нет, не уходи… — негромко проговорил Чонгук, но Чимин быстро кивнул головой Лисе, прежде чем та успела передумать. Чимин разберется с ее ложью позже — насколько ему было известно, она вернулась в Таиланд со своим отцом, испугавшись, что Тэхён попытается уговорить ее отца устроить между ними фиктивную помолвку. Но, похоже, эта возможная перспектива не была такой пугающей, раз она теперь общается с человеком, которого Тэхён с радостью бы прикончил в мгновение ока. — Пойдем, — пробормотал Чимин, подставляя Чону свое плечо для опоры. Помогать младшему было так по-обычному — в школе они постоянно влезал в драки, поэтому много раз Чонгуку приходилось добираться до дома, опираясь на Чимина. Сейчас это казалось нормальным. Сейчас это казалось правильным. Та рука, что обнимала Чимина, была сильнее, в хвате не было той слабости, как когда Чонгук лежал в больнице. Но все равно его трясло: от боли ли или от усталости, — Чимин не знал, поэтому очень хотел уже куда-нибудь усадить Чонгука. Официантка подбежала и помогла открыть дверь в самую дальнюю, уединенную ВИП-кабинку. — Где твое кресло-каталка? — спросил Чимин как только дверь за ними закрылась. — Оно мне не нужно, — пробурчал Чонгук, падая на мягкий диванчик. Вопреки словам лицо Чона исказилось от боли, а рука дрогнула, когда он убрал трость. — Тебе нужно это кресло, ты просто упрямишься и буквально заставляешь себя через силу пройти восстановление от сложной травмы, — огрызнулся Чимин в ответ. — Полагаю, значит травма не была такой серьезной? — хмыкнул Чонгук. — Если бы была, то я бы сейчас даже с тростью стоять не мог. И если тебе уж так интересно — кресло в машине. Я хотел обойтись без него. Они оба замолчали. Чимин неотрывно смотрел на Чонгука, сердце в груди бешено колотилось. Чимин даже моргал медленно, боясь, что в любую секунду, все вокруг него испариться. Он так долго не видел Чонгука, что эта встреча казалась чем-то нереальным. И телефон, в котором были все их совместные фотографии, был вдребезги разбит Тэхёном, когда тот похитил Чимина из переулка. Кроме тех фото у Чимина не было чего-то еще, чтобы сохранить в памяти ясный образ Чона. И сейчас он был перед ним — все такой же красивый, но в лице исчезла прежняя мягкость: волевой подбородок, выделяющиеся скулы, нос по отношению к лицу больше не казался нескладным, глаза теперь были с прищуром. А еще он немного прибавил в весе. И все это ему очень шло. Но, когда он хмурился и поджимал губы, был до жути похож внешне на Тэхёна. Однако чем дольше Чимин всматривался в него, тем быстрее уходила с лица парня хмурость и он снова становился тем мальчиком, которого Пак так хорошо знал. Чимин не собирался продолжать спор. Не сейчас. Чимин в мгновение оказался рядом с Чонгуком и крепко обнял за шею. Пальцами он вплелся в волосы парня и прижал к себе, пытаясь бороться со слезами от злости. Чимин не знал, на что злился именно: слишком много всего было, — но больше всего он злился на жизнь. Пак не обращал внимание на свой юный возраст, пока не оказывался рядом с Чонгуком, когда в глазах того отражались борьба и мука. Боль от незнания где его место в жизни и каково предназначение. Рядом с Тэхёном Чимин, конечно же был моложе, но ему приходилось быть взрослее, чтобы создать хоть какую-то видимость стабильности в отношениях, которые были так далеки от этого. Чимин отодвинулся и заметил — щеки Чонгуком тоже были мокрыми от слез. Пак аккуратно убрал со лба Чонгука волосы и начал зацеловывать, куда мог, пока глаза вновь наполнились слезами. Он боялся что-то говорить — Чонгук отказывался смотреть на него, он лишь уперся взглядом в пол, сжимая на коленях кулаки. И он даже не потянулся рукой, чтобы смахнуть слезинку, которая скатилась по переносице до самого кончика. Чонгук вел себя так, будто, не обрати он внимание на слезы, значило, что сейчас он не испытывает никаких душевных терзаний. — Ты теперь с ним, — это был не вопрос, а констатация факта. Чимин не мог солгать. Поэтому он просто молчал, пальцами аккуратно прочесывая волосы Чонгука. Они были мягкими, и он знал, как гладить Чонгука по голове так, чтобы успокоить его. Но в этот раз такой прием не срабатывал. — Я узнал, как он убил моих друзей. Мингю и Югема. И Чхве. Чимин остановился. Лицо его болезненно исказилось, но он смог побороть вырывающийся наружу всхлип. Если Чонгук не плачет, значит и он не будет. Так было всегда. — Т-ты убьешь его из-за мести? Ты поэтому на Каннаме? — прошептал Чимин. Чонгук досадно улыбнулся: «Я не могу его убить». — Почему? — Скажи я тебе, то ты бы меня так сейчас не трогал. — А ты попробуй. — С другой стороны кого я обманываю? Ты теперь его личная шлюха на коротком поводке, так что тебе все равно. Совсем забыл об этом. Стандарты у тебя, конечно, упали. Чимин широко улыбнулся, пока между ними воздух пропитывался горькой правдой: «Пожалуй да, упали. Я сделал то, что требовалось для выживания». — Сначала было выживание, но потом же ты уже и сам был не против, — Чонгук одернул руку, взгляд его ожесточился. — Ты уже мог его убить Но ты этого не сделал. И ясно как день почему. — Почему я должен делать за тебя твою работу? Какова причина и насколько она хороша, что ты позволишь ему жить? — Чимин прощупывал почву, видя, каким серьезным был Чонгук. Но если бы Чонгук действительно планировал убийство, он бы не подпустил Чимина к себе. Как и Намджун он бы больше не доверял Паку, и это, конечно, ранило, но было сложно чувствовать себя оскорбленным — прямо сейчас, спустя столько времени, Чимин прикасался к Чонгуку, такому теплому и живому. Сейчас Пака переполняло лишь всепоглощающее удовлетворение. — Потому что он мой брат. Чимин рассмеялся: «Придумай причину правдоподобнее. Я рад, что твое чувство юмора никуда не делось, но шутка странная». Парень поднял трость на стол, чтобы подвинуться ближе. Чимину казалось, что Чонгук отпрянет от него, но нет, он лишь посмотрел своими оленьими глазами, в которых не было ни капли обмана или намека на шутку. Чимин смотрел в упор, продолжая поглаживать Чонгука по щеке, пока с собственных губ испарилась улыбка. Прозрение. Да, это было самое подходящее слово сейчас. Непреодолимый наплыв понимания и прозрения окатили с головой. Начала выстраиваться логическая связь между кусочками головоломки, которые когда-то казались не связанными между собой. И эта логическая цепочка мелькала перед глазами, словно черно-белая мультипликационная пленка, на которой фиксировали вручную отрисованных персонажей, а затем при быстрой промотке они начинали танцевать и плавно передвигаться, словно покадровой отрисовки и не было. И это было логично. — Тэхён твой- твою мать… — Чимин резко замолчал, захрипев. Чонгук молчал. Подбородок его начал подрагивать, но он продолжал стойко держать себя в руках, а затем он отвернулся и нервно начал крутить кольцо на пальце. Чимин сидел, прикрыв рот руками, глаза от шока были по пять копеек. — Ты с ним трахался, — первое, что слетело с его губ. Невероятно глупо и бестактно, и он вообще не собирался это говорить, но проклятая черно-белая пленка перед глазами подкинула это воспоминание первым, так что Паку даже не удалось его отфильтровать и как-то осмыслить. — Знаешь, я выблевал абсолютно все из своего желудка, когда понял это. Но даже спустя время от этой мысли совсем не легче, — Чонгук горько улыбнулся. — Я потерял девственность со своим старшим единокровным братом. — Единокровным… да, точно…. твоя мама…. я… — Чимин резко замолчал, снова прикрывая рот рукой, чтобы не сболтнуть опять чего. — У них с отцом были отношения, которые он не хотел продолжать. А затем отец Сокджин-хёна взял ее под свое крыло. Мой дедушка, как мне стоит его называть, поскольку моя мама была порождением его интрижки. Просто череда внебрачных выродков. Чимин еще не успел обдумать первую раскрытую семейную тайну, как на горизонте зародилась еще одна: «Погоди… Мать, то есть, Сокджин… он твой…». — Дядя. Мама была его единокровной сестрой. И все это время он знал об этом, но скрывал это от меня, — Чонгук потянулся к тростью перевернул ее и постучал по полу. С натянутой улыбкой он продолжил, — Я не стоил того, чтобы меня принимали хоть в какую-то семью, поэтому меня оставили на последок, мурыжили до тех пор, пока резко не возникла острая необходимость выдать сразу все тайны, ответы на которые я искал всю жизнь. Теперь это мир, в котором я живу. Не думал, что все станет еще хуже, но не говори гоп, пока не перепрыгнешь. — Чонгук, нет… подожди, — Чимин вцепился парню в руку, когда тот попытался встать, чтобы уйти, и не отпускал до тех пор, пока Чон не расслабился. Чимин провел по плечу Чонгука и прижался к его щеке лбом. Пак не знал, что еще сделать — было сложно подобрать слова, чтобы ответить на все это. Чимин у было известно, что значит быть отвергнутым, а еще он знал, что происходит с Чонгуком, когда того загоняют в угол в одиночестве, не проявляя любви. — Как ты узнал… о Ким Бон Джу? — Я говорил с ним. Он рассказал мне все. И о том, как любил твою маму до буквального безумия. И как он… — парень прервался и уже иначе посмотрел на Чимина — взгляд стал мягче с каплей уязвимости, и это очень сильно напугало Чимина, — он сказал, что у него есть третий ребенок. Их общий ребенок с твоей мамой. Она в то время соврала твоему отцу о замершей беременности, но на самом деле с ребенком все было хорошо, его отдала на усыновление. Чимин выудил из затворок памяти этот момент из прошлого, прежде чем окончательно поддаться нервному срыву — благоразумие оставалось при нем лишь потому, что он не до конца осознавал сейчас масштабы происходящего. Разум откинул в 2003 год, когда его маму насильно направили в частную психиатрическую клинику по указанию отца. Чимину тогда было всего шесть. Он до сих пор помнит, как сильно он плакал каждую долгую зимнюю ночь, поскольку рядом не было мамы и перед сном его никто не обнимал. Должно быть те события произошли как раз после рождения ребенка — вспоминаются моменты, когда Чимин спрашивал горничную, куда внезапно пропал мамин животик. Ему он нравился, нравилось класть на него голову, пока мама читала ему сказки. Она никогда не объясняла, почему он вырос, словно ей не нравилась причина этого. И, хотя Чимину было всего шесть, он уже тогда понимал, что не нужно давить на маму ради того, чтобы узнать правду. Ною когда наступил возраст осознания, что такое беременности, мама сказала ему ту же ложью что и отцу. — Г-где он? — горло иссушило словно землю под палящим солнцем. — Где ребенок моей мамы? — Отец не сказал мне. — Чонгук, он мой брат… — И мой тоже! — Блять, точно — Чимин истерически хихикнула подскакивая с места. Еще немного, и он сбросится с воображаемой скалы в самую пучину безумства. — И, твою мать… он и брат Тэхёна! Мы втроем буквально связаны ребенком, которого даже никогда не видели! Чимин внезапно остановился: «Ты ведь не убил Ким Бон Джу?». Чонгук отрицательно покачал головой: «Он жив. Я его определил в реабилитационный центр далеко отсюда». — Почему? — Потому что он мой отец. — Это не причина! Этот человек — причина всего нашего дерьма в жизни. И в жизни Тэхёна тоже! — О, так в конце концов ты стал адвокатом дьявола… я так и знал… — Чонгук, пораскинь мозгами сам! Думаешь, Тэхён был бы таким, если бы этот человек соизволил тогда вернуться, порешать все и стал бы заботиться о единственном на тот момент сыне? Тэ всего двадцать четыре! Он, ровным счетом-ка ким мы, не заслуживает всего этого дерьма… — Ой, он теперь Тэ? — Чонгук захихикал, но не потому, что было смешно. — Конечно же. — Не будь таким. Я уже называл его так. — Но не в попытках оправдать его массовые убийства и убийство детей, при этом равняя его в один ряд с нами. Ноги резко перестали держать вес тела и Чимин хлюпнулся на диванчик: «Ты слышал о происшествии Ё Сан У». — Да. Алая травма. Если бы он был преемником Сокджин-хёна, то тот бы им гордился. Мать совершила много страшного дерьма, но ничего настолько ужасного в начале своей карьеры. И я даже удивлен, что ты его не остановил. Говорят, что он заставил тебя играть на пианино, пока все происходило. — Меня не заставляли. Я пытался отвлечь детей, — пробормотал Чимин. — И я умолял его его не убивать их, и он согласился. Но с каждым актом жестокости он словно терял себя, а затем просто убил их. Совершенно внезапно. Примерно так же, когда ты проигнорировал мои слова и убил Хосока. Вы оба так здорово игнорируете хорошие советы, когда их даю именно я. Это, видимо, семейное? Чонгук перекатывал между ладонями трость, игнорируя слова Чимина. Он больше не смотрел на Пака, а от щек отлила кровь, но сам Чимин было шее не был намерен притворяться, что и для него все было сносно. Он плавал в море тьмы, которую никак не мог сдержать. Таким напряженным в последний раз он был как раз во время Алой травмы, и сейчас ему хотелось то ли блевануть, то ли закричать. — Скорее всего у него случился психотический срыв той ночью, хотя он уверял меня, что принимает лекарства, — Чимин звучал сломленно. — Он сказал, что самый первый эпизод у него был, когда он поджег Серпент Нуар вместе с нами внутри. Реакция Чонугка сразу же привлекла внимание: он напрягся, затем принял виноватый вид, а потом и вовсе замолчал, рассматривая кольцо Чимина, когда в нем отразился свет. — Ты чего? — У папы тоже был психотический срыв, когда он поджег дом твоих родителей. — Ты можешь не называть его папой? Меня это оскорбляет. Это оскорбительно для нас обоих. Этого человека сложно вообще отцом называть. Он, блять, донор спермы. Он явно не заслуживает такого отношения к себе с твоей стороны. — У меня с самого рождения не было мамы, и я рос, задаваясь вопросами, а кто же мой отец и есть ли у меня вообще родственники. Ты думаешь, я это делаю, чтобы оскорбить тебя? Я делаю это, чтобы не утонуть в пучине злости от того, как жизнь ебала меня без смазки с самого рождения, — Чонгук прорычал сквозь стиснутые зубы. Чимин, хоть и с неохотой, уловил посыл всего сказанного и оставил эту тему. — Мне кажется папа пропускает прием лекарств тоже, — продолжил Чон спокойнее. — Они осмотрели его палату на наличие спрятанных таблеток, но ничего не нашли. Но он разговаривал сам с собой на протяжении трех ночей. И не просто разговаривал, а жестикулировал, ходил и проигрывал целые сцены, словно кто-то еще есть в палате. Это заметила одна из медсестер. — Яблоко от яблони, — пробормотал Чимин. — Тэхён тоже пропускает прием лекарств. Он теперь затворник и ни одной ночи у него не обходится без сонного паралича. О, а еще он стал героиновым наркошей. Брови Чонгука взмыли вверх: «Он че?». — Я точно уверена, что Вонхо, его телохранитель, до момента, пока я не отстранил его, снабжал Тэхёна героином, потому что я предпринял все, чтобы это прекратить. Но я не много что мог сделать. Может, Тэхён и скинул с себя все обязанности, но его все равно уважают больше, чем меня. Им всем известно, кем я ему прихожусь. Я буквально вижу это в их взгляде, когда прохожу мимо, а тем более Чхве Минсу расплодил самых мерзких. Очевидно, что они уже делают ставки, кто будет насиловать меня первым, когда кто-то придет устроить очередной переворот и спихнет Тэхёна с трона. — Я ебать как ненавижу этого старого ублюдка, — Чонгук процедил сквозь стиснутые зубы, потому что даже спокойный тон Чимина не мог успокоить нарастающую злость от предсказуемо непристойного поведения кучки бандитов. — Сокджину не так есть дело до Тэхёна, как до Минсу — он с удовольствием повесит его и тот будет в сетью пока не иссохнет. И хён точно это сделает. Я помогу ему в этом. — Так вот за кем ты будешь вести охоту? За боссом Ёнсан-гу? — Чимин хихикнул. — Я могу дать тебе пистолет и ключи от кондо, чтобы ты и с Тэхёном удачу попытал. Передай Матери, что ей нужна будет армия, а иначе все бессмысленно. Мы со всех сторон загнаны в угол влиянием этого человека. Он — единственная причина, почему Тэхёну позволено быть хуевым боссом, но при этом оставаться у руля. Минсу нужна марионетка. — У него бы не было той власти, если бы Тэхён не вручил ему ее лично в руки. Но если он сейчас героиновый наркоша, то это максимально облегчает работу Минсу. — Возможно мне тоже стоит отправить его в центр, куда ты запихал Ким Бон Джу. Это была неспешная, плоская шутка. В такой ситуации вообще было не до юмора. Но это напомнило Чимину о другом. О том, что никак не улучшает, но и не ухудшает их положение. — Тэхён пытался сжечь нас заживо, потому что думал, что ты убил его отца. Если он узнает, что ты солгал, то я не знаю, что он сделает. — Попытается убить меня. Уже проходили это. Но в прошлый раз это было не из-за чистого желания навредить мне, а вывести Сокджин-хёна. — Может, узнав, что вы родня, он и не станет ничего делать. — Ты сам-то в это веришь? — Нет. Они молча смотрели друг другу в глаза — в прошлом часто приходилось сталкиваться с беспомощностью и страхом, но ничего не шло в сравнение с настоящим. Несмотря на относительную безопасность сейчас, а еще то, что у одного из них есть власть, о которой он когда-то и мечтать не смел, и которую получил благодаря бойфренду с психическими отклонениями, все равно и Чимин, и Чонгук ощущали свою уязвимость и вероятность атаки отовсюду. Они словно со всех сторон были увешаны мишенями. Чимин, возможно, и больше был под ударом, но Тэхён все еще оставался значительной угрозой жизни Чонгука, а если еще и Сокджин решил устроить охоту на Минсу, то даже сложно сказать, что будет в конце следующего месяца. Настолько непредсказуемой была жизнь в синдикате. Чонгук протянул руку первым, Чимин без задумки протянул свою в ответ. Их ладони соприкоснулись — мягкие и теплые, без шрамов и трещин, несмотря на то, сколько раз они держали в руках оружие и сколько раз оказывались в драках. Такой была мягкость юности. Чонгук развернул кисть так, чтобы мизинцем зацепиться за мизинец Чимина, что заставило второго улыбнуться. И впервые за вечер Чонгук тоже улыбнулся, в этот раз по-настоящему. — Помнишь наши обещания друг другу, когда мы выходили ночью выпить и совершить какие-то преступления? — спросил Чонгук. — Ты имеешь в виду стырить пиво, убежать, хихикая, пока хозяин магазина догонял нас, а потом выпить все чуть ли не до блевоты? Да, конечно, преступления, — хихикнул Чимин. — Если память не изменяет, то ты без проблем выпивал все до дна. Чимин рассмеялся, сильнее обхватывая мизинец Чонгука своим: «Ну, у меня талант быть лучше тебя». Чонгук слегка помрачнел, в темных глазах мелькнула печаль: «Я говорил, что умру, защищая тебя, потому что не думал, что мы когда-то достигнем такого ужаса». — Да, — мягко прошептал Чимин. — Но должен признаться, я знал, что когда-нибудь это произойдет. Но я не шутил, когда давал тебе то же обещание. — Кажется, самая пора это обещание возобновить. — Думаешь, что один из нас не доживет до начала нового года? Месяц всего остался. Ты слишком плохого о нас мнения, — Чимин снова хихикнул, но сам не верил в свои же слова. Все было серым, дерьмовым и обременительным. — Не важно когда, Чиминни. — Наверное и правда, не важно. Чимин переплел их пальцы, как будто боялся, что Чонгук вот-вот отстраниться. Забавно, что раньше наоборот Чонгук цеплялся за Чимина, чтобы тот не смог вырваться. — Я бы хотел увидеть тебя снова, — Чимин смягчился в надежде уговорить Чонгука. — Я не могу сказать, где живу. — Знаю, но… — У меня нет гарантий, что ты не расскажешь Тэхёну. — Я все же уверен, что ему будет все равно на ваше родство и он попытается тебя убить. Так что нет, я не расскажу ему. — Разве он не сможет избиением выбить из тебя информацию? — Он не будет меня избивать, Чонгук… — Разве он тебя тогда не избил, хотя должен был любить тебя? Ты тогда в Серпент Нуар выглядел так, словно несколько раундов на боксерском ринге провел. Я знаю, ты тогда соврал, что убил Хосока, но все же. Ты выглядел так, будто он пытался тебя убить. — Ну, теперь этого не произойдет, — Чимину стало плохо от попыток убедить кого-то в том, во что он сам не верил. — Нет? Даже при условии, что он пропускает прием лекарств и сидит на героине? Тебе конец, если ему в приступе паранойи взбредет в голову, что ты враг. Папа сотворил то же с Джо Арой, хотя клялся ей в любви. Признай, Чимин, ты живешь с бомбой, на которой уже начался отсчет. Чимин признавал это. Он так долго смотрел в лицо бездны, что бездна начала смотреть в ответ. Но признать это Чонгуку не приведет ни к чему хорошему. Чимин был как меж двух огней, которые уничтожат друг друга из-за самой малости. Он не мог поделиться переживаниями об одном и о другом, не выбрав сторону: не мог рассказать Тэхёну, что Чонгук и Сокджин собирались устроить охоту за Минсу и, возможно, разжечь в Гомчон-Па самую разрушительную гражданскую войну в синдикате со времен 1970-х годов; не мог рассказать Чонгуку, что просыпается иногда ночью и видит, как Тэхён лежит с широко раскрытыми глазами, которые блестят в темноте, и в этот момент Чимин размышляет, когда же демоны в голове Кима скажут, что Чимин — самый страшный враг и лишь убить его поможет заглушить их навсегда. — Этого не произойдет, — заверил Чимин Чонгука, голос звучал убедительнее, чем ложь. — Обещаю.