Узник Бездны

Зелье подействовало быстро и безупречно — Тревер уснул буквально через несколько минут после того, как принял его и лёг в постель, а самой Тире повезло меньше. И, казалось бы, устала за день так, что стоит только коснуться подушки головой, и провалишься в сон, но… В мозгу словно поселился огромный и шумный рой вескаворов, жалящих совершенно ненужными воспоминаниями и опасениями. Какого, спрашивается, демона она сейчас мысленно прокручивает застольную размолвку и пытается найти разумное и логичное пояснение поведению Эвелины? Может, потому, что её допрос выглядел изощрённой издёвкой, в первую очередь, над Тревером? Она не могла не знать, что с ним случилось, Дороти обязательно написала бы об этом Грейс и предупредила, каких тем не стоит касаться, а та в свою очередь не могла не поделиться этим с дочерью. И, зная всё это, Эвелина упоённо ковырялась лезвиями своих вопросов в едва затянувшихся ранах, словно это… приносило ей какое-то извращённое удовольствие. Но разве может быть такой жестокой юная шелинитка, воспитанная безумно любящими родителями и выросшая в солнечном Андоране? Наверное, зря она пытается отыскать в Эвелине сходство с Камелией, и, на самом деле, всё намного проще: девица просто слишком юна и глупа, чтобы понимать, какой силой обладают слова? Донельзя избалованная и эгоистичная андоранская копия Дейрана, правда, без голубой крови в жилах, но с той же уверенностью, что весь мир создан исключительно для её удовольствия. И если раньше она забавлялась с куклами, бессловесными и покорными её воле, то теперь перешла на людей, ожидая от них того же безропотного подчинения. Она привыкла получать всё, что захочет, и удовлетворять своё любопытство, не считаясь ни с чем и ни с кем. Эвелине плевать на чувства других, а единственное верное мнение — её собственное. Крайне паршивое сочетание для облечённого властью, и просто очень неудачное для обычной девушки, способное легко испоганить её собственную жизнь. Но это будут проблемы Эвелины и Грейс, а вовсе не их с Тревером, ведь гостьи скоро уедут, оставив после себя только не очень приятные воспоминания, которые вскоре исчезнут без следа. Эта мысль показалась Тире удивительно правильной и успокаивающей. Она глубоко вздохнула, устроилась поудобнее под боком у Тревера и закрыла глаза, но тонкую вуаль полудрёмы, невесомо опустившуюся на отяжелевшие веки, безжалостно разорвали раздавшиеся за стеной голоса Эвелины и Зосиэля. — Уф, наконец-то мама закончила читать мне нотации и отпустила к тебе, — пожаловалась девушка, — и что на неё нашло, а? Я же ничего такого… или… ты смотришь на меня так, словно права она, а не я! — Богиня не простит мне лжи, сестра, — начал Зосиэль, — а потому я скажу правду: ты действительно поступила дурно по отношению к Треверу. — Это ещё почему? — совершенно искренне удивилась Эвелина. — А ты не догадываешься? Ты прекрасно знала, что ему довелось пережить, и завела разговор о войне и Бездне, — укоризненно произнёс жрец. — Это было очень жестоко, а разве может сестра быть такой? — Жестоко? Но я же просто хотела узнать… Нет-нет, молчи! Теперь моя очередь говорить! — Эвелина топнула ногой. — За всю свою жизнь я не бывала даже в Альмасе, а вы столько всего повидали! Проживи я хоть сотню лет — не увижу такого никогда, а в книжках — враньё красивое, да и только! И я… ведь не просто так к вам приставала, я хочу… свою книгу написать, — выпалила девушка, — в которой только правда будет! — Ты серьёзно? — в голосе Зосиэля сквозило изумление. — Да! Стихи я давно пишу, сначала плохо и смешно выходило, я даже уроки брала у наших храмовых поэтов, — затараторила Эвелина, — но Шелин меня пожалела и научила, как надо. Правда… с собой я их не захватила и не могу показать, какие они теперь, но скоро я книжку напечатаю и тебе пришлю, сам увидишь, на что способна твоя сестра-липучка! Чего улыбаешься? Думаешь, не помню, как вы с Тревером меня называли? Но я сама виновата, нечего было цепляться к вам, как репей… — девушка серебристо рассмеялась, а Тире даже стало немного её жаль, да и бесконечные вопросы получили своё объяснение. Эвелина просто хотела собрать материал для будущей книги, а вовсе не поиздеваться над Тревером. — Я рад, что ты служишь богине словом, — в голосе жреца слышалась неподдельная теплота, — и понимаю теперь, почему задавала столько вопросов, но… почему именно война, Эва? Странный выбор для юной девы, да и правдиво написать о ней со слов других невозможно. — Ну-у… она не совсем о войне… — неохотно начала Эвелина, — только ты не смейся, ладно? Поклянись, что не будешь! — Клянусь, — теперь в голосе Зосиэля слышалась улыбка. — Она про любовь будет, про героиню, которая в крестовый поход пошла и там своего рыцаря встретила, — заговорщическим тоном сообщила девушка, — а потом она попадёт в лапы демонов, они утащат её в Бездну, а он её спасёт! Но как я могу про демонов писать, если сроду их не видела? И про Бездну тоже… Не хочу, чтобы смеялись потом и дурой считали, которая что попало пишет, понимаешь? — Да, и даже помогу тебе, если пообещаешь больше не донимать Тревера. Я серьёзно, Эва, он очень хочет забыть всё, что было, а твои вопросы — пытка для него, — строго произнёс жрец. — Ладно, — со вздохом согласилась Эвелина, — всё равно он… совсем другим стал. Я даже… боюсь его немного, за ужином он так на меня смотрел, что я едва из-за стола не сбежала. — Даже так? — недоверчиво спросил Зосиэль. — Да. А завтра я обязательно перед Тревером извинюсь, я ведь вовсе не хотела больно ему сделать, — добавила девушка с нотками сожаления, — а ещё я спросить хочу — у тебя, случайно, рисунков никаких из похода нет? Лучше ведь один раз увидеть, чем сто раз услышать, правда? — Случайно есть. Правда, Бездну я так и не смог толком нарисовать, ведь там нет ни капли красоты. Я пытался… но… Впрочем, я покажу тебе то, что есть, — Зосиэль замолчал и Тира услышала его шаги, звук выдвигаемого ящика стола и восхищённый возглас Эвелины: — Ого, сколько! И ты правда мне все-все покажешь? — Да, и расскажу, кто на них, я ведь не только пейзажи, но и всех наших товарищей рисовал, чтобы всегда помнить, с кем войну прошёл и победил, — снова раздались шаги и скрип кровати, на которую они, похоже, сели. А потом были шорох бумаги и негромкие однотипные вопросы Эвелины: — А это кто? А где это вы? А правда, что в Бездне… За этим следовали долгие и обстоятельные пояснения Зосиэля, с теплом рассказывавшего о соратниках, находя для каждого добрые, полные искреннего уважения и любви слова. И только дважды жрец ответил сухо и холодно. Первый раз после громкого восхищённого возгласа девушки: — Ой, какой красавец! Это… — Граф Дейран Арендей, — сообщил жрец, — и этот портрет дался мне тяжелее всего, поскольку ослепительная внешняя красота досталась тому, в ком нет ни капли красоты душевной. — Не может быть! — упрямо заявила Эвелина. — Ты только посмотри, какие у него глаза! Он же аазимар, верно? Разве может носитель небесной крови быть плохим или злым? — К сожалению, да, — невесело ответил Зосиэль. — Там, в Алушинирре, мы встретились с аазимаром, который… жестоко пытал и всячески глумился над своими соплеменницами. Он выкупал их у демонов, приводил к себе домой, убеждая, что теперь они в безопасности, а потом… Творил с ними то, о чём не стоит рассказывать сестре, даже если она уже взрослая. Он был настоящим чудовищем, Эва, хоть родился от небожителя. Мы воздали ему по заслугам, покарали зло и освободили несчастных пленниц. Они вернулись с нами на Голарион и надеюсь, рано или поздно смогут забыть Латверка и обрести своё счастье. — Богиня, — ахнула девушка, — если бы это мне рассказал не ты — не поверила бы никогда, ведь аазимары ближе всех к небесам и должны… — К сожалению, это правда, равно как и то, что граф Арендей красив только внешне. Его жизнь не назовёшь лёгкой, несмотря на богатство, титул и родство с королевой Голфри, но это не даёт ему права быть жестоким к людям и относиться к ним, как к грязи, — строго произнёс жрец. — И раз уж мы заговорили о красоте исключительно внешней — вот. Это — Камелия, с которой я с удовольствием писал портреты, не подозревая о том, какое зло живёт в её сердце. — Она и правда… ничего. Симпатичная… Но как ты мог не разглядеть в ней зло, ведь Шелин одарила тебя своей силой? — Чары, Эва, наложенные на амулет, который она носила, не снимая. Никто из нас не знал, чем занималась Камелия в тайне ото всех. Она приносила наших товарищей в жертву своему безумию, которое пыталась выдать за древнего духа, жаждущего крови, — сухо пояснил Зосиэль. — Когда всё открылось, Тира… остановила Камелию навсегда. Но есть и другой пример, смотри… — Но это же… Демоница… — Да. Суккуба. Арушалай, — это прозвучало очень тепло, — с помощью Дезны и Тиры она смогла победить свою природу и перестала быть демоном. — А разве так бывает? — недоверчиво спросила Эвелина. — Да, сестра, и я обязательно расскажу тебе о том, как это случилось, а на сегодня, пожалуй, хватит. Остальное я покажу завтра, иначе не успею как следует подготовиться к обряду, а это недопустимо, ведь Тревер и Тира заслужили самое красивое торжество, — эти слова сопровождали шаги Зосиэля, судя по всему, поднявшегося с кровати. — Конечно, — тут же согласилась девушка, — но… пока я смотрела на эти рисунки, кое-что вспомнила. Ты обещал обязательно нарисовать меня, когда вернёшься с войны, помнишь? — Да, но сегодня… — начал жрец, но Эвелина не дала ему закончить: — Уже поздно и ты устал, но… хотя бы скажи, будет лучше если я встану так или… так? — Эва, что ты… Немедленно оденься! — смущённо воскликнул Зосиэль и Тира невольно напряглась, превращаясь в слух. — Зачем? — игриво спросила девушка. — Я давно мечтаю о том, чтобы меня написали обнажённой, но мать и слышать не хочет, чтобы кто-то чужой видел меня такой. Ты — не просто художник, но и мой двоюродный брат, а значит — все приличия соблюдены, и моя мечта может, наконец-то, осуществиться. Или… видя меня нагой, ты тоже испытываешь вовсе не братские чувства?.. — Эва, если это шутка, то совсем несмешная, — в голосе жреца звенело возмущение. — Я не стану писать тебя… такой. — Но ты обещал! — с нажимом повторила девушка. — И к тому же… мы оба знаем, что неродные по крови, а любой труд должен быть вознаграждён, ты же понимаешь, о чём я? — Нет. И не хочу понимать! Я сделаю вид, что ничего этого не было, а ты — немедленно вернёшься к себе и хорошенько подумаешь о том, что мне наговорила! — Какой же ты всё-таки зануда, братишка, — протянула Эвелина и сейчас её голос был точной копией голоса суккубы, обольщающей смертного. — Думаешь, я не знаю, чего хотят мужчины, вернувшиеся с войны? Тревер получает это от командора, а как же ты?.. Разве тебе не хочется забыться в нежных объятиях и утонуть в жарких ласках? Давай, соври, глядя мне в глаза, и скажи, что это не так! — Так. Но при чём здесь ты? — При том, что я — красивая девушка, а ты — мужчина, уставший слушать, как твой брат трахает свою женщину, а она скулит под ним, как течная сука, — похабные слова слетали с губ Эвелины так же легко, как и до этого — терзавшие Тревера вопросы. — Забудь о том, что я — твоя сестра, и прими мой дар… — Нет! — прозвучало резко и громко, и обалдевшая от услышанного Тира бросила быстрый взгляд на Тревера, опасаясь, что это непотребство его разбудит. — Ты выпила слишком много вина, Эва. Немедленно уходи и проспись, а завтра — отправляйся в храм и моли богиню о прощении! — Зачем? Я невиновна перед моей богиней ни в чём, ведь всего лишь хотела почтить её, одарив тебя своей страстью, и не моя вина, что ты так боишься глупых предрассудков! — Что ты несёшь? Шелин… — Да при чём тут твоя Шелин? — насмешливо фыркнула Эвелина. — Моя богиня — Сладостное Жало! — Калистрия? — потерянно обронил Зосиэль, а Тира изумлённо вскинула брови. — Ты поклоняешься Калистрии? — Да! Как и моя настоящая мать! — прозвучало громко и гордо. — Богиня открыла мне это, когда я обратилась к ней, пытаясь понять, откуда во мне как много желаний и страсти. Она ответила и показала путь, по которому я должна идти, чтобы обрести себя! — Но… ты говорила о книге… и о том, что Шелин… — Я лгала, мой наивный до глупости брат, да и скажи я тебе правду сразу, разве стал бы ты говорить со мной? Но книгу о крестоносцах и демонах я действительно пишу, правда, боюсь, что её запретят везде, где ханжество покрытых плесенью святош правит бал. Однако есть ещё Питакс и не только он, так что без читателей я не останусь и обязательно пришлю тебе экземпляр с автографом, пожалуй… я даже посвящу её тебе! — Не смей! — угрожающе процедил Зосиэль. — И что ты мне сделаешь? Как помешаешь? Пожалуешься Шелин и тётушке? — с откровенной издёвкой спросила Эвелина и Тире невыносимо захотелось встать с постели, войти в комнату жреца и как следует приложить наглую развратную девку о стену столько раз, сколько потребуется, чтобы остатки мозгов или вылетели нахрен, или встали на место. — Моя вера не запрещена здесь и натравить на меня инквизиторов ты не сможешь, так что, братишка, смирись и просто гордись тем, что твоё имя станет известно далеко за пределами Мендева и Андорана. «Моему возлюбленному брату, Зосиэлю Винису, жрецу Шелин, крестоносцу-герою, без которого эта книга никогда не увидела бы свет» — прекрасно звучит, правда? И разве есть здесь хоть слово лжи? Даже того, что ты успел мне рассказать, хватит на несколько десятков страниц, от одного взгляда на которые особо рьяных святош хватит удар! — Ты действительно пьяна или безумна, если думаешь, что Шелин позволит тебе безнаказанно совершить эту мерзость! — в каждом слове Зосиэля звучала истовая вера в ту, что не оставила даже в Бездне. — Хотел бы я знать, что сделало тебя такой… ты всегда была капризной и взбалмошной, но это… Эва, я не только твой брат, но и священник, а исповедь способна очистить душу от любого греха и боли. Я… готов выслушать тебя и помочь вернуться к свету, мне ты можешь сказать всё, поделиться самым сокровенным и жутким, тем, что превратило тебя в… — Чудовище? — закончила за него Эвелина. — Смелее, брат, не бойся сказать правду, то, что ты на самом деле думаешь обо мне! И раз уж ты так хочешь знать, что со мной случилось, я отвечу. Ни-че-го! — она звонко и зло рассмеялась. — Я всегда была такой! В моих жилах течёт не ваша, полная тошнотворной целомудренности кровь, а живой страстный огонь, питавший сердце моей настоящей матери — жрицы Сладостного Жала. Когда я в последний раз была у вас в гостях, то грезила ночами, как вы с Тревером овладеваете мной вдвоём, и видит богиня, как сладки и жарки были эти мечты! Я так хотела… — Хватит! — оборвал её Зосиэль. — Я не желаю это слушать! Ты можешь писать в своей книге что угодно и посвящать её кому хочешь! Но больше никогда, слышишь, никогда не называй меня братом! — Даже так? Как тебе будет угодно, братишка. С меня вполне достаточно того, что мои несбывшиеся грёзы теперь стали и твоими, а во сне ты будешь видеть не свою обожаемую Шелин, а то, чего так хотела когда-то я! — Ошибаешься, — спокойно, холодно и твёрдо произнёс жрец. — А теперь — уходи. Немедленно. И больше никогда не переступай порог этой комнаты. — Фу, как грубо, некрасиво и негостеприимно, — хохотнула Эвелина. — Совсем не по-братски, а впрочем… Посмотрим, как надолго хватит твоей святости, Зосиэль. Увидимся завтра на обряде, которым ты свяжешь сильную красивую женщину и недостойного её мужчину, — эти ядовитые слова сопровождали быстрые шаги, громкий стук двери и тяжёлый вздох жреца. Поймав себя на том, что всё это время сжимала кулаки до вонзившихся в ладони ногтей, Тира заставила себя разжать их и сделать несколько глубоких вдохов. Спокойно. Ничего по-настоящему страшного и непоправимого не случилось. И не случится. Просто Эвелина показала свое настоящее лицо, а предупреждён — значит вооружён. Маленькой похотливой дряни самое место в борделе Алушинирры, о которой она так желала узнать побольше, и как жаль, что нельзя отправить её туда! Мысль, не имеющая ничего общего с добром, но удивительно разумная, учитывая то, что Эвелина нагородила Зосиэлю. Кем надо быть, чтобы откровенно и нагло предлагать себя собственному брату? Бесстыдно делиться с ним своими похабными фантазиями, достойными суккубы, но не человека? Неужели всё это из-за Калистрии? Но… если это так, то почему Вольжиф, тоже почитавший Сладостное Жало, был совершенно другим? Почему Тира ни разу ни слышала от него подобного, только обычные мужские шутки, совсем не оскорбительные и не грязные, и юношеские мечты о женщинах, которых он пока ещё не знал? Тифлинг не был похотливым и развращённым, несмотря на молодость, пылкость натуры и демоническую кровь. Так почему это пышно расцвело в обычной человеческой девочке? Откуда взялось и когда успело отравить её настолько? А может, Эвелина попросту одержима и её устами говорит поселившийся в теле демон? Жаль, что рядом нет инквизитора Летра, который быстро разобрался бы во всём и провёл обряд экзорцизма, навсегда избавив девушку от овладевшего ею зла… Пожалуй, стоит обязательно ему написать, ведь, прощаясь, Летр даже адрес ей оставил, ведь мало ли что может случиться. Но если окажется, что никакого демона нет, она выставит себя идиоткой и рассорится с роднёй Тревера, да и как пояснить ему самому, зачем ей срочно понадобился инквизитор и что не так с Эвелиной? Никаких доказательств одержимости у неё нет, только собственная неспособность поверить в то, что юная девушка может быть настолько… похожей на суккубу, не знающую ничего, кроме похоти и неутолимого голода. Боги, и надо же было ей всё это услышать! Почему она не выпила зелье вместе с Тревером и не уснула крепко и безмятежно, ведь завтра — самый важный день для них обоих! А теперь вместо того, чтобы думать о хорошем и желанном, она напрасно пытается выбросить из головы паскудные фантазии Эвелины о совокуплении с собственными братьями! Сокотбенот и Ноктикула оценили бы… Слабо разбираясь в пристрастиях богов, Тира просто не знала, нравится ли Калистрии причинять боль другим, зато могла безошибочно назвать тех, кто делает это легко и с удовольствием. Демоны. Те самые, о которых она так хотела забыть навсегда и жить обычной жизнью, но, похоже, они не желают оставить её в покое и уже сумели отравить предсвадебную ночь и завтрашний день. Не думать обо всём этом не получится, ведь Эвелина будет постоянно маячить перед глазами, а самое поганое состоит в том, что нельзя немедленно поделиться услышанным с Тревером. Последнее, что ему сейчас нужно, снова окунуться в демоническую грязь, из которой Тира так старалась его вытащить! Лучший, из всех возможных свадебных подарков — сестра, погрязшая в грехах с головой, переставшая отличать любовь от похоти и, возможно, одержимая. Но и долго скрывать от него такое нельзя, потому что между супругами не может быть тайн. А значит, рассказать придётся, но только не в день собственной свадьбы! Омрачать и пачкать его подобным не стоит, это слишком жестоко по отношению к тому, кто стал дороже жизни. Приняв это решение, Тира наконец-то закрыла глаза, надеясь, что больше никто и ничто не украдёт у неё столь желанный и необходимый сон.