Узник Бездны

Тира проснулась от лёгкого и нежного прикосновения к щеке, открыла глаза и встретилась взглядом со склонившимся над ней Тревером: — Прости, что разбудил, но вчера я совсем забыл рассказать тебе о старой андоранской традиции, на соблюдении которой настаивает отец. — О чём ты? — обвивая его шею руками, спросила она. — Жених не должен видеть невесту до обряда, — скороговоркой пояснил Тревер, — это просто, если забирать её из родительского дома и вести в храм, и сложно, если жить вместе, как мы с тобой. Я… хотел сказать отцу, что нам эти старые ритуалы не нужны, но… не смог. Я им с матерью и так седины добавил, так пусть хоть сегодня порадуются. Ты же не против? — Нет, но… — начала Тира, но Тревер коснулся пальцем её губ, понуждая замолчать, и продолжил: — Тебе никуда уходить не нужно, отлучусь ненадолго я, тем более, надо ещё кое-что доделать, но что — не скажу, сама вскоре увидишь. — Ладно, — вздохнула она, прекрасно понимая, почему Тревер так легко уступил родителям, и разделяя его желание сделать этот день радостным и счастливым не только для них двоих. — А что делать мне, пока ты будешь прятаться в своём тайном логове и заниматься своими страшно секретными делами? — Наслаждаться последними часами свободы или… попытаться сбежать от меня на другой конец Голариона, если всё же передумаешь становиться Тирой Винис, — чуть улыбнувшись, ответил он, но до глаз улыбка не дошла, и она поняла, что это была вовсе не шутка. — Ты действительно думаешь, что я могу куда-то сбежать? Сейчас? — Я не хочу так думать, но… — Тревер криво усмехнулся, — где-то внутри до сих пор не верю, что всё это — не порождение моего воспалённого рассудка, тешащего себя иллюзией счастья, пока тело бредёт, спотыкаясь и падая, с проклятой арены… Этот сон слишком прекрасен для Бездны и я… так боюсь проснуться. — Одинаковый сон не может сниться двоим, а значит, это — реальность. Мы реальны, а Бездна — всего лишь кошмар, — Тира коснулась его губ лёгким поцелуем. — Знаю. Но брачной ночью я буду убеждаться в этом снова и снова, пока наконец-то не поверю окончательно. — Мне нравится ваш план, мастер Винис, — прошептала она и добавила, — а теперь — иди, пока отец не явился за тобой сам. — И правда, — Тревер неохотно отстранился, сел на постели и потянулся к своей одежде, — терпением он не отличался никогда. Тира подождала, пока он выйдет из комнаты, и только тогда заправила постель и оделась в обычные домашние вещи. Спускаясь к завтраку вниз, она думала уже не о Тревере, а о том, что сейчас снова увидит Эвелину, которой придётся улыбаться и делать вид, что понятия не имеет, кому та на самом деле молится и какие дары приносит на алтарь своей богини. Год назад она бы так просто не смогла, слёту высказала бы девице всё, что думает о ней, и отвесила бы пару смачных плюх, вбивая в пустую голову выветрившуюся оттуда мораль. Но даже бывший командор Пятого крестового похода не может позволить себе того, что могла сделать Тира — дочь Хаука, во всяком случае, не при свидетелях. Грейс может и не знать, чем занимается её обожаемая дочурка, пока она спит, а Дороти эта грязь не должна коснуться вовсе. Некоторых вещей о родне лучше не знать никогда, особенно если ты — добрая и светлая женщина, всю жизнь прожившая с одним-единственным мужчиной. А значит — улыбнуться и поздороваться с сидящими за столом Грейс и Дороти, повернувшимся к ней, услышав шаги. — Доброе утро, дочка, — тепло улыбнулась в ответ Дороти, а Грейс молча кивнула, — давай-ка за стол, пока чай горячий и пирожки не остыли. — Спасибо, — теперь улыбка Тиры была совершенно искренней, — и когда вы только успеваете… Ночь не спите, что ли? — Сплю, конечно, а вставать с солнышком я с детства привыкла, правда, Грейс? — обратилась к сестре, на лице которой ясно читалось беспокойство. — Правда, ты у нас всегда жаворонком была, а я совой… но это пока Эвелина не появилась, — она тихо вздохнула, — она и ночами спать не хотела и днём толком не спала. И откуда только силы брались, ела как птичка, а летала по дому и саду целый день. Я думала, с годами степеннее станет, да где там, — Грейс махнула рукой, — если бы не мигрени проклятые, она бы сейчас сама всё украсила, но… — Мигрени? — приподняла бровь Тира, устраиваясь за столом, принимая от Дороти чашку с чаем и беря с блюда румяный горячий пирожок. — Они, проклятущие, — тяжело вздохнула Грейс, — как ей двенадцать исполнилось, так и начались. Мы и в храмы ходили, и целителей звали, шаманов и магов приглашали — никто так и не помог. Я надеялась, хоть в этом месяце обойдётся… вчера ещё хорошо всё было, а сегодня с утра Эва даже с постели встать не смогла. Она так хотела свадьбу вашу увидеть, с братьями время провести, но разве болезнь спросит, когда прийти? — Это да, — грустно подтвердила Дороти, — я в каждой молитве прошу Шелин Эву исцелить, за что дитю невинному страдания такие? У неё же, дочка, голова так болит, что ни встать, ни сесть не может, а зелья да холод на лоб боль приглушают только. Как случаются приступы эти, Эвелина из комнаты не выходит и даже на свет смотреть не может — больно ей, хоть криком кричи. — Вот как, — задумчиво обронила Тира, думая о том, что лучшего момента для личной встречи с Эвелиной и придумать нельзя. — И как долго это длится? — Да по-разному, — ответила Грейс, — когда пару-тройку часов, а когда и сутками. Раньше я у её постели сидела, а теперь Эва гонит меня, говорит — дышу громко, а если закашляюсь ненароком, то ей и вовсе худо делается. Сердцем я и сейчас с ней, молюсь, чтобы к обряду ей полегчало, но в комнату не войду, пока не позовёт. — Сочувствую, — искренне обронила Тира, поскольку ей было действительно жаль эту женщину, отдавшую всю свою любовь приёмному ребёнку и страдающую от собственной беспомощности. В этом они с Дороти были очень похожи, обе любили своих детей больше всего на свете и были готовы ради них на всё. — Правда, странно, что никто так и не смог её исцелить… а что, если это — не болезнь вовсе, а проклятие? — Да кто стал бы дитя проклинать? — воскликнула Грейс, прижимая руку к сердцу. — Богиня такого не допустила бы! — Всякое бывает, — негромко произнесла Тира, глядя женщине в глаза, — вы бы инквизитору её показали, мало ли… вдруг какой-то колдун демона на Эву наслал, вот он и мучает её. — Да показывали, — неохотно призналась Грейс, — год назад такой страшный приступ с ней случился, что выла моя бедная девочка, словно зверь раненый, нечеловеческим голосом кричала… Испугалась я тогда и… да только ничего инквизитор не нашёл, просидел с ней всю ночь, а утром сказал, что никаких демонов в ней нет, попрощался быстро, да почти бегом и ушёл. Эве, правда, после его визита, полегче стало, но через месяц всё повторилось опять… — женщина замолчала, глубоко вздохнула и слабо улыбнулась Тире: — Спасибо за сочувствие, да только в такой день не про это говорить и думать надо, Эве мы ничем не поможем, только праздник ваш испортим, а куда это годится, правда, Дора? — Да, сестра, — Дороти на мгновение сжала руку Грейс, — лучше мы делом займёмся, а то оглянуться не успеем, жених за невестой придёт, а она у нас не одета и не прибрана, да и беседку подготовить надо, Зосиэль сказал — там обряд проведёт. — Начнём с беседки? — спросила Тира, продолжая обдумывать услышанное о загадочной и неизлечимой болезни Эвелины. — Мы — да, — ответила Дороти, — а ты, дочка, в купальню пойдёшь, у нас с неё путь к алтарю начинается. — Она на мгновение замолчала и продолжила негромко и тожественно: — Сколько лет прошло, а строки эти до сих пор помню: Душу в молитвах, а тело в воде жених и невеста омоют и перед богиней предстанут, сияя своей чистотой. И до последнего вздоха едины становятся двое, сердца перед ликом богини скрепившие клятвой святой. — Красиво, — тихо сказала Тира, глядя на светлую улыбку на лице будущей свекрови и понимая, что сейчас та видит перед собой вовсе не её, а себя и Ореста — молодых и счастливых, стоящих у алтаря Шелин. — Невесту в купальню подруги у нас провожали, одевали да причёсывали её, песни пели… — так же тихо добавила Грейс, — жаль, Эвелина помочь тебе не сможет, она так хотела… — Не страшно, — успокаивающе произнесла Тира, — с этим я и сама справлюсь, не привыкла, чтоб ходили за мной, как за принцессой, а подруг своих боевых я и хотела бы увидеть, но не знаю, где искать. Мы как Язву закрыли, каждый своей дорогой пошёл, а Голарион большой… Так что справлюсь сама, полотенце только захвачу, — она встала из-за стола и чуть поклонилась обеим женщинам, думая о том, что это купание — не такая уж и плохая традиция, и было бы здорово, если бы рядом оказались Сиила, Арушалай и Уголёк. Юной эльфийке точно понравился бы светлый и красивый андоранский обряд, Сиила не дала бы им загрустить, а Арушалай обязательно спела бы одну из прекрасных песен Элизиума, которые Тира так любила слушать. Они разделили бы с ней радость точно так же, как делили трудности и беды, но… Их здесь нет и быть не может, а значит не стоит вздыхать о несбыточном и портить себе настроение, которое и без того может здорово испоганить предстоящая встреча с Эвелиной. Быстро поднявшись по лестнице, Тира притаилась у двери, напряжённо вслушиваясь. Купание подождёт, в отличие от несчастной, измученной мигренью Эвелины, так невовремя или… крайне вовремя слёгшей в постель. Услышав удаляющиеся шаги сестёр и хлопок входной двери, Тира бесшумно прошла к своей комнате. Зелье невидимости, не раз выручавшее в бою, сегодня поможет ей узнать, действительно ли Эвелина неизлечимо больна, или всё это — просто искусная игра. Слабый сдавленный стон из гостевой комнаты Тира услышала, когда взялась за дверную ручку. Неужели она зря подозревает девушку, и та на самом деле ужасно страдает? Дверь открылась совершенно бесшумно, Тира быстро скользнула внутрь, неподвижно замерла в тёмном углу и тут же услышала: — Мама, я же просила тебя не входить… — произнесённое слабым, капризным голосом Эвелины, лежащей в постели с мокрым полотенцем на лбу. — Мама? Не дождавшись ответа, девушка села и уставилась на приоткрытую дверь, чтобы уже через мгновение процедить недовольно и зло: — Какого демона ты открылась? А, впрочем, неудивительно, если защёлку дядя так и не удосужился прикрутить! Старый дурак! — с этими словами она быстро встала, прошла к двери, бесшумно её закрыла и снова вернулась в кровать. Тира внимательно следила за ней, радуясь, что обострённые полуэльфийские чувства позволяют прекрасно видеть и слышать происходящее в комнате, несмотря на плотно задёрнутые тяжёлые бархатные шторы. И даже того, что уже успела увидеть, достаточно, чтобы усомниться в наличии мигрени. Страдающие от страшной головной боли не способны так резво встать, да и совсем недавно Грейс говорила, что подняться с кровати во время приступа Эвелина просто не может, а значит… Между тем девушка достала из-под подушки пачку бумажных листов, на которых было что-то нарисовано. Неужели она осмелилась стащить рисунки Зосиэля, воспользовавшись тем, что жреца в комнате нет? Рассмотреть со своего места, что именно изображено на бумагах, Тира не могла, а потому быстро подкралась поближе и… возблагодарила богов за то, что во время похода довелось повидать всякое, ведь иначе она выдала бы себя крайне несвоевременным возгласом отвращения и ужаса. Эти рисунки не имели ничего общего с творениями жреца, их создала совсем другая рука, ведомая вовсе не желанием сделать мир красивее. Тира и подумать не могла, что сексом можно заниматься так… Откровенные донельзя картинки изображали людей и демонов в недвусмысленных позах, а выражения лиц партнёров-голарионцев не имели ничего общего с блаженством. Это была боль в чистом виде, насилие — жестокое и кровавое, на которое Эвелина взирала, дыша всё чаще. Тира невольно отступила на шаг и перевела взгляд с этого творения чьего-то больного воображения на девушку. Та всматривалась в картинки с болезненной сосредоточенностью, то и дело облизывая губы, а мгновение спустя запустила руку под одеяло, между согнутых в коленях и широко раздвинутых ног. Ругнувшись про себя, Тира отступила к двери, не желая больше смотреть на творящееся в комнате непотребство. Хватит. И без того ясно, чем на самом деле больна Эвелина, и почему не позволяет матери входить в свою комнату во время «приступов». И, конечно же, ни жрецы, ни шаманы, ни маги, ни инквизиторы помочь ей не смогли, ведь пытались излечить мигрень, которой не было и в помине. Была просто похоть, граничащая с одержимостью, и заставляющая Эвелину бросаться на мужчин, даже если это — её собственные братья. Тайна раскрыта, осталось решить, что делать с этим паскудством, но лучше подумать об этом подальше отсюда, поскольку стоны Эвелины становятся всё громче, и только мать может спутать их со стонами боли. Последнее, что Тира увидела, перед тем как покинуть комнату, был продолговатый предмет, который девица вытащила из-под подушки, поднесла к губам и жадно облизала. Вернувшись в свою комнату незамеченной, Тира прислонилась к двери и шумно выдохнула. Итак, с Эвелиной всё ясно, но стоит ли говорить об этом похабном открытии с Тревером? Что хорошего даст ему это знание? Ничего. Ровным счётом ничего. К тому же, вскоре обе гостьи уедут и вряд ли у Эвелины хватит наглости появиться здесь ещё раз. И тем более не стоит пачкать в этой грязи Дороти и Ореста. Ничего, кроме грандиозного скандала с Грейс, которая, конечно же, не поверит ни единому её слову, это не принесёт. Нелицеприятная правда превратит жизнь этой большой и дружной семьи в ад взаимных обвинений, недоверия и ненависти, и кому от этого станет лучше? Ответ очевиден — никому, а значит — пусть всё идёт своим чередом. В конце концов, она пришла в эту семью не как командор и защитница, а как будущая жена Тревера, которой сейчас полагается быть в купальне, а не подпирать дверь, пытаясь отделаться чувства, что только что снова побывала в логове Гнусной Царицы и от души надышалась царящими там ароматами.

***

Красная расшитая серебром туника священнослужителя Шелин удивительно шла Зосиэлю, равно как и светлая улыбка, с которой он встретил их с Тревером у беседки, превращённой в импровизированный алтарь. Тира ещё никогда не видела жреца таким величественно-торжественным, а волнение, которое он сейчас испытывал, добавилось к охватившему её саму. Оно нахлынуло волной, когда она облачалась в белое платье Дороти, а та ловко и быстро укладывала её волосы и украшала их живыми благоухающими белыми розами. И вроде бы — просто платье и просто цветы, но почему-то сердце застучало быстрее, а пальцы задрожали, когда Тира попыталась застегнуть на шее самоцветное ожерелье. Она уже толком не помнила, где и когда его нашла и почему не продала, а сунула в рюкзак, так ни разу и не надев. Так оно и пролежало там до самого конца войны, чтобы сейчас упорно не желать застёгиваться, выскальзывая из пальцев. Тира на мгновение закрыла глаза и глубоко вздохнула — это не демон, а всего лишь ожерелье, старинное и красивое, но даже не зачарованное — так сказала Уголёк, любуясь игрой света в камнях. Эльфийка всегда касалась найденных ими драгоценностей и одежды, и безошибочно определяла, какие чары наложены на ту или иную вещь и стоит ли её вообще надевать. Крошечный замочек послушно застегнулся, и Тира медленно подняла веки, бросила взгляд в зеркало и заставила себя расправить плечи и чуть приподнять подбородок. Похоже, она всё же поступила правильно, сходив к Иаране и надев то синее платье, ведь иначе было бы гораздо сложнее узнать в отражении себя. Она бы, наверное, всё же задержалась у зеркала чуть дольше, привыкая к себе такой, но в дверь настойчиво и громко постучали, и весёлый голос Ореста сообщил, что жених желает видеть свою избранницу немедля, а не то… Дороти с улыбкой покачала головой и впустила мужа и старшего сына, но если Орест бесцеремонно осмотрел Тиру со всех сторон и одобрительно крякнул, то Тревер замер на пороге, глядя на неё так, словно видел впервые. Он не произнёс ни слова, в глазах растерянность смешалась с восхищением, а мгновение спустя он шагнул к Тире и так же молча протянул ей руку, в которую она вложила свою. Ощутила сильное пожатие горячих, чуть подрагивающих пальцев и поняла, что это странное волнение охватило не только её. А потом они спускались по лестнице вниз, сопровождаемые Дороти, Орестом и Грейс, и медленно приближались к беседке, у которой стоял Зосиэль, сжимая в руках сверкающий символ Шелин. Жрец заговорил, когда они остановились в паре шагов от высокой подставки, на которой стояло серебряное блюдце с кольцами и дымились лёгкие и приятные благовония. — Я долго думал, с чего начать свою речь, молился и просил Шелин подсказать верные слова, и первый рассветный луч принёс мне ответ богини. Соединять любящие сердца не только священный долг жреца, но и радость, которую он разделяет с влюблёнными, особенно если они — так близки ему самому. Именно поэтому сегодняшний день — самый счастливый и светлый не только для вас, — он взглянул на Тиру и Тревера, — но и для меня. Наш общий путь к нему был нелёгким и долгим, но он завершился здесь и дальше вас ждёт совсем другая — прямая, широкая и чистая дорога к счастью, которое вы заслужили, как никто другой. И перед тем, как вы ступите на неё вместе, я попрошу вас ответить на самый главный вопрос, — Зосиэль перевёл взгляд на брата: — Тревер, согласен ли ты взять в жёны женщину, посланную тебе богами, и не расставаться с ней, пока твоя душа не отправится на суд Фаразмы? — Да, — решительно и твёрдо ответил Тревер, сильнее сжимая её руку. Зосиэль с улыбкой кивнул и продолжил: — Тира, согласна ли ты взять в мужья мужчину, посланного тебе богами, и не расставаться с ним, пока твоя душа не отправится на суд Фаразмы? — Да, — без колебаний произнесли её губы, а за спиной раздался приглушённый женский всхлип и негромкое покашливание Ореста. — Да хранит Шелин и все добрые боги ваш союз, пусть он будет столь крепок и нерушим, как ваши сердца. Пусть будет ваш дом полной чашей, а детский смех наполнит его до краёв, — говорил между тем Зосиэль, взяв блюдце в кольцами в руку и подходя к ним. — Пусть царят в нём мир и любовь, а единственные слёзы, которые вам доведётся пролить, будут слезами радости и счастья. А теперь обменяйтесь кольцами перед лицом Шелин и соедините ваши уста поцелуем, — произнёс чуть смущённо, протягивая им блюдце, с которого Тревер первым взял кольцо и надел на палец Тиры, а мгновение спустя он привлёк её к себе и поцеловал — долго и нежно, так, словно они были здесь совсем одни. Тира слышала, как сильно и часто стучит сейчас его сердце, видела, как блестят глаза, и не могла отвести взгляда от него такого — счастливого и словно светящегося изнутри, как сияла она сама, слившись с мечом Лариэля. Тёмные тени прошлого отступили перед ослепительным светом, заливающим души, и так не хотелось разрывать поцелуй и отстраняться. — Ну, чего носом хлюпаешь, Дора, — укоризненно пробурчал Орест за их спинами, — тут радоваться надо, а ты… — А я и радуюсь, — тихо ответила Дороти, — да ты и сам… — Сам-то я с усам, а у тебя пока что не выросли, — нравоучительно произнёс Винис-старший, а потом первым подошёл к ним, крепко обнял Тревера и похлопал по спине: — Ну, поздравляю, что ли, вот ты и вырос наконец-то, стал не мальчиком, но мужем, так, кажется, жрецы говорят? — он бросил быстрый взгляд на Зосиэля. — Теперь осталось дом построить, сына родить, да деревьев насажать, вот этим и занимайся, а жена тебе поможет, правда, командор? — Да, — невольно улыбнулась Тира в ответ на искрящийся радостью взгляд Ореста, и тут же её саму так же крепко обняла Дороти, а следом Зосиэль и Грейс, сжимавшая в тонких пальцах мокрый от слёз белый платочек. Слёзы радости… те самые, вкус которых Тира ещё не знала, но… захотела узнать, несмотря на данную когда-то клятву никогда и не из-за чего не плакать. Потом они сидели за праздничным столом, к которому Эвелина так и не спустилась, чему Тира была совершенно искренне рада, в отличие от Грейс. Женщине всё сложнее было улыбаться, она то и дело подносила пальцы к вискам и тёрла их, и всё чаще бросала тревожный взгляд на лестницу. В конце концов Орест отправил её к дочери, а вскоре Тревер сказал, обводя родных тёплым благодарным взглядом: — Спасибо вам… за всё… а теперь мы, пожалуй… — Сына делать пойдёте, — закончил за него захмелевший Винис-старший, и Дороти тут же наградила его возмущённо-негодующим взглядом, на который он с усмешкой ответил: — Я — старый солдат, Дора, слов красивых и умных не знаю, говорю, как есть, да и кого стыдиться-то? Детей малых неразумных здесь пока что нет, а Зоська не сегодня-завтра и сам женится, правда, сын? — Всё может быть, — туманно ответил жрец, пряча смущённую улыбку за серебряным кубком с вином, — но пока я об этом не думал… — А зря! Младший брат пример со старшего брать должен и во всём хорошем наследовать, а что может быть лучше женитьбы, да ещё и на командоре? Так что думай давай, да от дум к делу переходи, а вы, молодожёны, идите уж, вижу, что обоим не терпится… Тревер молча покачал головой, быстро поцеловал мать в щёку, кивнул Зосиэлю и повёл Тиру к двери, и только закрыв её за ними, сказал: — Этот дом стал слишком людным, а я хочу, чтобы наша брачная ночь была только нашей. Хочу, чтобы мы провели её в нашем доме, где не будет никого, кроме нас. Согласна? — Да, но там же… — начала она, вспомнив голые стены и окна без стёкол. Закончить Тревер ей не дал, приложил палец к губам и шепнул, склоняясь к уху: — Доверься мне. — Хорошо, — кивнула Тира, прижимаясь к нему теснее и быстро шагая по улице к их новому дому. В конце концов, они столько раз спали на походных постелях и ночевали в совершенно жутких местах, что волноваться о неудобствах неуместно и смешно. Тревер хочет, чтобы их первая брачная ночь принадлежала только им, а значит — так тому и быть. Первое, что она увидела, войдя в пустой дом, был тёплый свет, льющийся из дальней комнаты. Тира вопросительно приподняла брови, но вместо ответа Тревер сильнее сжал её руку и повёл вперёд. Молча. Он не сказал ни слова и когда они остановились на пороге, и она изумлённо уставилась на широкую деревянную кровать, окружённую букетами цветов и небольшими магическими светильниками. У изголовья Тира заметила большую плетёную корзину, из которой выглядывала бутылка вина и очень вкусно пахло, а в окна были вставлены стёкла, которых ещё вчера тут не было. — И когда ты только всё это… — сорвалось с её губ, а взгляд встретился со смеющимися глазами Тревера. — Это несложно, если есть отец и младший брат, — ответил он, снова обнимая её и привлекая к себе. — Сделать кровать сам я, к сожалению, не успел, но думаю, эта всё же лучше походной подстилки. — Тревер… я… — Тира обвила руками его шею и прижалась теснее, — все слова растеряла… — И хорошо, — шепнул он, склоняясь к её губам.