Общество для мёртвого музыканта

Запомните, а то забудете! Если считаете, что в творческом бардаке ничего нельзя найти полезного, то просто прицельтесь на то, что может неорганично лежать в этом свинарнике. Возможно, оно вам будет нужнее. Ох, Луис! Милый, но глупый Лу! Ты же не догадывался, что в твоём дневнике будет писать кто-то ещё, кроме тебя? Но так или иначе — вот прям чувствую, — думал, что никто не станет его искать в этой творческой помойке. Удивляюсь, как вам ещё не вставили за это. Кому-то карцером угрожают за выкидывание стеклянной бутылки в бак «Для пластика», а в вашу сторону даже претензии отсутствуют, словно весь Интернат мусор к вам сбрасывает. Кажется, два огромных помойных бака не смогут вместить в себя весь хлам этой комнаты. Какие-то смятые банки, фантики, этикетки, обёртки, носки, тряпки, кроссовки, сигаретные упаковки, разноцветные пустые бутылки, куринные кости и куча исписанных листов, бог знает в чём перемазанных. Согласна:) Твою зачуханную тетрадку тоже легко принимаешь за макулатуру, если бы ты так старательно не клеил на неё эмблемы музыкальных групп и не записывал всякие фразочки с уроков. Очень странно видеть с изображением альбома «Queen» такие слова: «Головка всегда чувствительна». А с эмблемой «NIN» «Вата-вата, слышно ху…» Ну… Тоже вата. Это ж надо додуматься было Митчу ляпнуть такое после фразы «Господь, услыш нас», а тебе увековечить это на дневниковой и мозговой подкорках. Причём в последней сомневаюсь. При разговоре с тобой удивляешься, как ты может забыть про обещание, данное секунду назад. При чтении некоторых записей поражаешься, что ты помнишь о прошедшей милисекунде назад. Если конечно тебя не мучает бодун. Большинство дней жизни беспамятны и бессмысленны, особенно здесь, а ты умудряешься об этом писать, придавая себе какой-то рыцарский облик. Я бы даже сказала — Дон-Кихотовский. Вроде и герой, а в глазах массы чудак и идиот. Что стоит поцелуй с Клем на вечеринке Гарсии или запуск Рози в заполненную женскую душевую. Мне кажется, твоя рано появившееся сверх самость, если конечно знаешь это слово, неуместна. Особенно, когда пишешь о каждой ерунде, прошедшей в Интернате. Ну да, ты придаёшь дух авантюризма, возможно приключения. В некоторых местах это забавно, но в реальности жизнь не так разнообразна на «особые» события. Даже несколько глупа для такого. Только на бумаге можно сказать, что ты ощущаешь гармонию с собой, чувствуешь мягкий свет солнца и аромат двора, сотканный из стольки-то лионнов знакомых запахов. А как это работает на деле? За окном дождь. На душе пусто. Обволакивает странное чувство, но это не грусть, не тоска и не скука. Даже не разочарование. Скорее желание съесть какую-нибудь вкусность. Вот и вся разница. В реальности не чувствуешь глубины, а на бумаге остаёшься недовольна, что не смогла занырнуть. Возможно, в этом виноват мой врождённый пессимизм, которого у тебя нет. Может поэтому твоя грусть в записях такая мимолётная. Ты смеёшься там, где я бы плакала или нервничала. И в этой колонии пороков ты даже умудряешься сочувствовать другим, порой себе. Пусть иногда со злобной усмешкой. Но при прочтении таковой она не чувствуется, когда знаешь какой ты в реальности. Затянула немного с размусоливанием. Но думаю, если будешь перечитывать свои записи, то тебе понравится это вписанная реакция. А пока попробуй найти дневник. Тайно перемещаюсь в свою комнату, прихватив тетрадку и пачку бретцелей. Ну…крендельков, понятней говоря. Кто их проворонил сам виноват, что они попались мне на глаза и уж тем более моему желудку, вот уже несколько часов воющего басом от голода. Буду вести записи до тех пор, пока не кончатся бретцели. Пусть ливень превращает землю в грязь, мы разведём её сидя дома, хоть в чужой тетради. Думаю, Лу не будет сильно зол, если я испишу добрую половину листов. Пусть пока попытается её найти. Может даже уборку в комнате сделает для лучших поисков:) Открыв крендельки, задумалась: о чём писать? Да наверное, также как и Лу. Обо всём и про всех, стараясь не делать из себя единоличницу. Но при этом не уточняя, когда это случилось. Запомните, а то вылетит! Орангутанги всегда предупреждают об агрессии громкой отрыжкой. Смяв руками банку содовой, Гейб вталкивает в рот капу, затягивает перчатки и идёт на дядю Томми. Так мы зовём негритёнка ростом под два метра, весом девяносто килограмм и возрастом, то ли пятнадцати, то ли шестнадцати лет. Малолетка по сравнению с Годзиллой, но Колосс в отличие от этого итальянского гоблина на глиняных ногах. Поединок скоро начнётся. Подвал специально подготавливают заранее, чтобы зрители вместились и видели ринг с каждого угла. Большая часть, в основном хулиганы и малолетние дебоширы, уже во всю вопят. Гарсия облизывает губы, разбитые в некоторых местах, поправляет свою незаменимую рыжую шапку. Дядя Томми просто хрустит шеей. Конечно, драки у нас случаются более жестокие и интересные, чем эта. Так на первом в жизни свидании я оказалась здесь и на память мне достался зуб мудрости мистера Карвера, бывшего охранника, лицо которого превратили в кашу за излишнюю самоуверенность. Сейчас уже не вспомню кто это сделал. Теперь же драки тут во многом отличаются от старого формата. Начиная с того, что на них зарабатывают не зрители, а сами драчуны. А те, кому удалось поставить на победителя, по итогу получают якобы защиту от него, а у кого не зашла ставка попадали в касту опустившихся и могли на время забыть о спокойной жизни. Утешительным призом служило избиение бойца, из-за которого они потеряли своё мизерное состояние и безопасность. Здесь пахнет потом, голодными желудками, сырыми трубами, затхлыми коробками и пивом, смешанного со слезами незадачливых болельщиков. На ринге появляется Тейлор — местная заводила, ринг-гёрл и моя одноклассница. Поднимая вверх табличку с единицей, все начинают свистеть и кричать. У Тейлор выперлись под белой майкой соски. Бой начался. Паршивым ударом Гейб бьёт по корпусу. Неумело уклоняется от невидимых ударов, передвигает ногами как пьяный танцор, старается расшевелить столп по имени дядя Томми. Гарсия продолжает наносить неумелые попытки. Засветил по груди. Мимо. По плечу. Мимо. Дядя Томми церемониться не стал. Со всего размаху засаживает танцору по носу. Белые тейпы приобретают алый оттенок, а свежая кровь прыскает не только на пол, но и на некоторых зрителей. Визг стоит такой, словно Гейбу зарядили не по носу, а по паху. Но удар производит фуррор. Зрители в экстазе. А пятна крови на лице воспринимаются как метка избранного. Не поддерживаю всеобщего ликования. Я заранее знаю, чем закончится этот матч. Дядя Томми шлепком по лбу сносит с Гейба его незаменимый и единственный талисман — рыжую шапку. Огромные латино-сальные волосы ложатся на плечи Гарсии, что вызывает смех в толпе и у соперника. И вот дядю Томми уже не остановить. Он бьёт костяшками по лицу, Гейб неумело уворачивается, волосы заслоняют обзор. Удары градом летят, но и Гарсия не сдаётся, бьёт Томми по лицу. Кровь летит в стороны, визги наружу, вода и пиво окропляют ринг с дерущимися амбалами. Ох, Гейб! Шатен, вечно прикрывающий свои нестриженные волосы шапкой. Красивый юноша, способный покорить не одно дамское сердце, пропадает внутри под влиянием сидящего в сердце тупого амбала, умеющего одного — драться. Военный отец сделал своё дело. И теперь только бои за деньги служат Гарсии заработком на жизнь в этом поганом Интернате. И снова чувствую свой приближающийся выигрыш. Выталкивая Гейба с ринга, дядя Томми решает добить соперника морально, назвав его прилюдно пидором. Стереотип о длинных волосах сработал против мыслителя. Взрыв эмоций, рёв разьярённого быка и кровавые глаза. Не чувствуя боли, Гарсия вскакивает на ноги, нижней частью кулака бьёт в подбородок, отчего дядя Томми прикусывает язык до самых тонких волокн. Затем удар в шею, в солнечное сплетение и парализующий удар — в пах. Дядя Томми не встаёт уже две минуты. Победа за Гейбом или за мной. Пока никто не видит забираю свои деньги и пару баксов от выигрыша Гарсии. Я знала, что он выиграет, потому что это знали музыканты. Запомните, а то повторите! Парень сказал, парень сделал. Следовательно, это два разных Луиса: трезвый и пьяный. Гитары ревут, барабаны гремят, вокалисты стараются перекричать всю какафонию звуков. Всякий день или вечер, примерно в одно и тоже время, вся банда собирается здесь и долбит по инструментам. Их звон отдаёт в стекло и батареи. Причём по последним стучат другие, но при этом попадают в такт, отчего не понимаешь: соседи негодуют или присоединяются к репетиции? После того, как мисс Кишнер отдала помещение в распоряжение ребят, — на секундочку, один из больших учебных кабинетов в Интернате, — они сделали его подстать себе. Увешали стены разными флагами, различными постерами и репродукциями картин эпохи Ренессанса и Возрождения, изрядно подпорченные какими-то фразочками, мордашками, приклееными глянцевыми картинками, пририсованными усиками и половыми органами. Удивительно то, что Кишнер, увидев картины, лишь похвалила ребят за стремление уйти в дадаизм. Про сам кабинет и вовсе сказала спасибо, что ребята вдохнули бунтарскую душу в унылый кирипич. Это касалось всего: инструментов, картин, постеров и даже надписей на стенах, так неумело выковаренных самодельными ножами Митча. Забытое искусство или тайный дневник кого-то, кто не в себе. Чего тут только нет: рисунки, стихи, мат, признания в вечном, просто каракули. Панковские ОЙЛ, делящие стену с бунтарскими выкриками по типу: «Буш-младший — ЧМО» или «Дерьмо случается!». «Отчего и почему зарядил я отчиму?» до «Кто убил Бэмби?». Как модная болванка, сижу, читаю стены и смотрю на медленный прогресс ребят. Аасим сменяет уже третью мокрую футболку. Луис настраивает синтезатор. Митч прикрепляет новые струны. Лонни тренирует партию в «Кладбище для домашних животных» Всем этим безумным парадом командуют по очереди: сначала Лу, потом Лонни. Они сразу поставили себя на место фронтменов, исполняющих все мужские композиции. Иногда с ними поёт Митч, но, не достигая уровня этих двоих, обычно всегда идёт на подпевке. Если вдруг начинает дёргать на себя вокальное одеяло, то на репе ему дают минуту славы, в то время как в обычной школьной жизни, от местной шпаны в свой адрес слышит: — Пасть закрой — кишки простудишь! Ну тут конечно, срабатывает детонатор медленного отсчёта смерти. С Чигуровской холодностью и спокойствием Митч идёт на хейтеров, а после они идут, точнее плетутся к мисс Мартин. Иногда все обходилось без жестокости. Митч просто уходил, не проронив не слово, оставив после себя небольшой кекс или пудинг с обеда. Хулиганы конечно присваивали добычу себе. Опзделить её между собой и, суя нож в сладость, тут же срабатывала петарда и шоколадная масса летела в лица обидчиков. Но тихий каратель внезапно теряется, когда в руки Митча попадает бас-гитара. То и дело, играя партию в «Это Хэллоуин», он постоянно наровит с гитарой станцевать пого, либо изменить за секунду тысячи гримас. Словно в Джима Керри дьявол вселился. Оно и неудивительно. Ведь дьявол — истинное обличие такого тихони как Митч. Его никто не воспитывал. С самого рождения Митч оказался никому не нужен, из-за чего его воспитанием занялась жизнь. Из него порой вырывается экспрессивность, но со спокойным выражением лица он делает порой страшные вещи. Несколько резких хлопков. Лонни вскакивает на небольшую сцену, сделанную из старых деревянных коробок и спросит «Teen Spirit». Я по ошибке протягиваю ему свой. В ответ слышу смех Луиса и компании. Лонни оценил шутку, — хотя я не шутила, — и постепенно стала доносится знакомая мелодия. Звук бунтарства и разврата! Такой всегда для меня значилась эта песня. У Лонни распускаются волосы и он уже прыгает по сцене, невнятно произнося национальности. Все мулаты и альбатросы, — почему-то — сливаются в единую кашу, из-за чего кажется, будто он не знает текста и просто кричит то, что услышал на записях. Луис пока отдыхает. Готовит свою вокальную партию для чемпионов. И даже при такой атмосфере безумия, в его голове крутятся идея за идеей. Если вдруг начинается творческое движение, знайте, что здесь Лу будет отличатся предприимчивостью и, как многие из нас, одержим одной идеей. Вот почему, когда мы высмеяли его фантазию о создании группы, он все силы посвятил её раскрутке. И как можно видеть, реакция не заставила себя долго ждать как со стороны зрителей, так и со стороны исполнителей. Во время припева, когда и музыканты, и просто сидящие в кабинете стали подпевать «Привет», под ногами пробежала струйка холодного воздуха. Кто-то зашёл в кабинет. По громогласному басу, пропевшего «Привет», поняла, не глядя, что это Омар. Музыка притихла. Ставя контейнеры на стол и торжественно произнеся: «Все голодные к столу!», все дружно побросали инструменты и кинулись к Омару. Обычно Омар редко появлялся на наших собраниях, но при этом всегда считался дорогим и желанным гостем. С ним дружил весь Интернат, даже задира Гейб всячески старался показать свои дружеские знаки внимания. Омар всем нравился без исключений. Даже взрослые обычно на него редко сетовали. Его семью никто не знал лично. Ходил слух, что они числились кубинскими беженцами. С тех пор как несогласные с идеологией Кастро махнули через океан, а после протянули свои щупальца в самые глубины Америки, им ничего не оставалось, как избегать полиции, лагерей и отправлять своих детей куда угодно. Жизнь Омара помотала. Из всех наших знакомых он путешествовал по Интернатам, как по санаториям, нигде не задерживаясь больше, чем на два года. Эриксон сейчас его крайняя остановка. Есть вероятность, что он нас покинет, но пока его никто не хочет выгонять, да и люди, приходящие к нему на день встреч стараются поддерживать в нём положительное настроение здесь. К нему приходят всякие, кто родственником точно не мог ему быть, учитывая национальность и братское отношение ко всем. Но несмотря на авантюрность своей бигорафии, сам Омар представлял из себя сгусток скромности. Штаны лоснились, джемпер обтягивал пузо, а кудряшки никогда не теряли своего вида, будучи намоченными. С ним мы спокойно могли рассчитывать на спокойную жизнь, особенно в момент назначения его на старшего по столовой. Дружить с кухней — залог успеха в любой тюрьме. Вот и сейчас, на незамысловатой репе, Омар принёс остатки шоколадного молока, сэндвичи с яичным салатом и пепперонни и немного яблок. На подоконнике устроили шведский стол. Митч взялся за молоко и достал сигарету. Думать после такого перекуса ему не хотелось, оттого он и задал этот странный вопрос: — А у нас есть возможность проявить себя до концерта? Скажем, где-нибудь в городе, — он старательно выплёвывал слова и сопел, раскуривая сигарету. Луис как флюгер группы, вертящийся из стороны в сторону, при этом не определившись с музыкальным направлением группы, сразу сказал: — Я в город до концерта не поеду. Вдруг фальш выдадим. Надо выбрать площадку менее авангардную, но хорошо шокирующую зрителя. — Может на дне открытых дверей? — предложила Вайолет, окуная часть сэндвича в кофе. — Или на матче? — Каком? — выпалили все. — С Болтен-Роудж, — спокойно ответила Вай. — Я думала, что вы знаете. — Это пока слухи. Чтоб Эриксон тягался с этими прилизанными молокососами, да никогда в жизни, — сказал Митч, глубоко затягиваясь и обжигая рот. — И вообще я слышал у них директор из «этих». Так что, я не хочу, чтобы мы выступали перед этим пидором. — Мне плевать, кто он по национальности, — сказал Лонни, даже не осознав, что он ляпнул. — Выступить на финале матча — неплохая идея. Так не сложится настроение, что кто-то ушёл проигравшим, а если будет стандартная «победила дружба», так вообще песни выстрелят пушкой для зрителей. — Конечно, — иронизировал Аасим. — Конюшня, блин, — сказал Луис. — Вместо того, чтобы болтать, давайте больше прогонять. Митч — фальшивил на втором куплете, Ас — не сбавляй темп, Вай — готовься. Следующую слушаем тебя. Но они снова стали исполнять «Пахнущую юность», и в этот раз бразды пения взял на себя Луис. Первый куплет он пропел также невнятно, но потом вместо «привет», он стал пропевать «Не знаю». И резко запел совершенно другой припев, пародируя манеру исполнения Лонни: — Бормочу яяяя и орууу, Сам не зная, что поююю. Вкрути громкость на все стоооо, Чтоб с ушей текла крооовь. Я не знаю, что поюююю. Да горластый и невняяяятныыыый, Но хоть бесиииит твою мааамууу! Хэй! Никто из музыкантов не остановил его пение. Все продолжали играть, как будто ничего удивительного не случилось. Все отрывались на полную катушку. Под конец, схватив гитару за гриф, Митч размахнулся и со всей дури шарахнул ей по сцене. Струны душераздирающе лопаются, щепки летят в стороны и кажется, что сама песня разбита вдребезги. Теперь Луису придётся съездить в город, хочет он этого или нет. На крайний случай, Омар в помощь. Или главный распределитель новостей в Интернате. Запомните, а то меня достанете! В жизни нужно определить на что положить глаз, а на что хер! Слухи распространяются здесь быстрее, чем важная информация. Поскольку, взрослые просто бросают слова на ветер, мы же превращаем их в ценные новости для подготовки себя к тяжёлой жизни. Если интересуют свежие вести — держите рядом с собой Соффи, либо идите в мужскую курилку. Но если вы девочка, лучше воспользуйтесь первым вариантом. И то, с осторожностью. Соффи — одна из тех девушек, обладающих запасом удивительных сексуальных приключений и/или случайных издевательств случая над человеком. Так у нас всю неделю в моде ходила история как Микки Бладдер пошёл в туалет по-маленькому. Забыл закрыть дверь на защёлку. Когда прудил, опёрся на неё, думая, что она закрыта, а та предательски стала отворятся и туша Бладдера повалилась на пол, а фонтан мочи резко взлетел вверх, расшибаясь плесками об ламочку, а после дождевыми каплями падая на футболку Микки. История бы замялась, если бы во время пересказа увиденного кем-то самообосанного Микки не присутствовала Соффи. И тогда парню досталось очень не сладко. Психика, как и фонтан, достиг своей лампочки и на уроке химии он чуть не выпил реактив. Говорят, она это сделала, потому что он перешёл ей дорогу. Оно и неудивительно. С ней все хотят поквитатся или заняться любовью. Но при этом ни разу ни с кем она ещё не спала. Даже, когда выпьет не даст застать себя в расплох. Когда нас осматривал психолог, в карточке Соффи он просто записал её ответ: «Начала думать своей головой, стала как взрослая. Научилась анализировать ситуацию и оборачивать её в свою пользу. Начала думать о своей семье и оценивать, кто я есть». По одной фразе понятно, что она слишком много о себе мнит. Но на деле, не лучше остальных, даже свою сестру в чём-то опережает. То, что Соффи вечно дергает одеяло на себя ни для кого не новость. Я бы даже сказала одно из отличий. А таких, если пожить с близняшками подольше, можно найти много. Одна читает Коэльо, другая находит утешение в Пассосовских описаниях Манхэттена. У одной волосы громадным цунами ложаться на плечи при каждом махе головой, другая предпочитает короткую стрижку под мальчика. Но при этом у каждой волосы всегда пахнут свежестью и вечно переливающийся цвет пожара. Но наверное главное отличие, Минни — пофигистка. Ей плевать на события в Интернате, на грубые разговоры, драки. Даже небольшие всплески эмоций — это маска. Буквально через пару минут Минни напрочь забывает о чём недавно бушевала. Так один раз, она закурила напротив мусорки «Для картона». Чиркая жёлтым, полудохлым «Биком» у кончика, на кнопку она примотала резинку и просто крутило колесико. Закурив, она не глядя, кинула горящую зажигалку в мусорку. Благо, горела только она. У всех с сёстрами разные отношения. Есть прихвостни, коллеги, одноклассники. Но друзей у них нет. Ни творчески, ни дружески сёстры с нами не связаны. Соффи конечно считает меня своей подругой, однако, я предпочитаю держать её на расстоянии вытянутой руки. Как у Минни сложились отношения с Вай, понятия не имею. Все видели их сначала как хороших подруг и только после брошенной кем-то сальной шутки о том, что кровать Минни пахнет трудом двух одинаковых полов и ментолом, они перестали скрывать свои истинные отношения. На удивление, признав это, все от них отстали. Если ещё короче описать близняшек, то Соффи предпочитает слово, Минни действие. И этот инь и янь вечен для интерната. Во многом они влияют и на нас. Минни тоже нередко сидит с нами и дуэтом поёт с Вай, а Соффи пропагандирует нашу группу кому только можно, отчего на репетициях у нас сидят незваные гости и аплодируют после исполненных, даже неудачных песен. И это золотая сторона медали. На тёмной всё куда интереснее. Не пройдёт и дня, если эта парочка не будет участницами кого-либо конфликта, в который они постараются втянуть кучу народа. Ну…почти кучу… Запомните, а то попадёте! Отличие мудрого человека от умного в том, что умный знает как выпутаться из ситуации, а мудрый — как в неё не вляпаться. Попадая в туалет, жилые комнаты, блюющие сигаретным дымом и пустыми беседами, мелкими шалостями и проклинанием педагогов, ты обречён провести, если не весь день, то всю перемену в одном месте. Желающим услышать тишину, идти только в библиотеку или во двор. Важно знать: выбрал двор — будь готов к борьбе. Улица представляет собой землю, разделённую на несколько гетто: мальчики и девочки, творческие и ограниченные, мексиканцы и итальянцы, чёрные и евреи, бандиты и ганстеры, мясоеды и веганы. Вся палитра мира и времени спокойно уживается на маленьком клочке Интерната под названием двор. Конечно, здесь не устраивается разборок как за забором, но если кому-то придёт в голову кинуть спичку в эту нефтяную бочку, то произойдёт БУМ, устранить который способен лишь поджигатель или полиция. Нередко мы сами становились участниками этих Дантовских кругов. Порой, приходилось чувствовать и носок ботинка, летящий в зад, оскорбление, плюнутое в душу. И как человек, имеющий честь и гордость, ты её защищаешь, удваивая свой ответный удар. А каким он будет, решает внутренняя ламантина, несущая мячик с названием в трубу импульсов. И даже в этом хаосе находятся люди, считающие мир вполне удовлетворительным, запахи приятными, а тишину способны услышать даже в какафонии шума. Им плевать на подстёгивающий хлыст мировоззрений. Они живут душа в душу. Оттого, даже в своих гетто, они кажутся чужими. Приезжих из Болтен-Роудж не любили, как и сам Интернат. В отличие от Эриксоновских дикарей, они казались более вылизанными. Это место, где в туалете толкали вместо сигарет и дешевого алкоголя Фолкнера и ранние записи «The Birds». Казалось, что зверинная натура по приезде сюда пробудится и в них, но внутренняя планета человека не меняет принципов и законов, даже в дикой природе. Возьмём Дака. Сын механика и ветеринара. Перенятие родительских талантов равняется одной десятой процента. Имеет склонность к клечатым рубашкам, футболкам болотистого цвета и кепкам. Если отрастить усы, то будет чистый реднек. Родился в Атланте, несколько раз переезжал, период детства провёл в Мэйконе, Ричмонде, пока родители не увидели в нём проблему и не сбагрили в Болтен-Роудж. Те, отправили его сюда, посчитав, что он слишком не совершеннен для хороших деточек. Утверждает всем, что ему девятнадцать, хотя его поведение твердит, что все шестнадцать. Никто не видел его хоть раз серьёзным. От взрослого в нём только хобби: выращивать табак и прочую веселящую растительность. Говорит, что читает серьёзную литературу, но кроме книг Стайна у него ничего не было. При этом состоит в нашей сборной по бейсболу и готовится к матчу с Болтен-Роудж. Многие негодуют. Дразнят перебезчиком, дурачком. При нём вечно обсуждают только одну тему: Кому такой парень как Дак нужен в сборной? Но он не обращает внимание на эти замечания и продолжает активно принимать участие в тренировках. Отчего наш тренер только в восторге и на злобу всем ставит Дака в пример, как нужно заниматься. То, что Дак умеет вовремя промолчать добавляет ему золото в карму. Молчанию его научила Сара. Золото я упомянула не с проста. Ведь она по национальности — представитель маленького, но очень гордого народа. Спокойная в меру, иногда шумная, когда того требует ситуация. Всегда умеет слиться с обществом и вечно будет стоять горой за своих подруг. От Клементины так вообще не отстаёт. Вечно с ней на парах, на наших репетициях и за обеденным столом. Раньше росла с отцом. Тот, не хотел, чтобы Сара контактировала с другими людьми и закрывал её от всех дома. Единственный раз нарушив запрет, сбежала и больше не возращалась под надзор отца. Её нашла полиция и папаня, не решив воспитывать её дальше, отдал в Болтен-Роудж. Но и там от неё отказались и перевезли к нам. Как и Дак, она вечно улыбается. Улыбка у неё милая, детская, не подходящая к её взрослому лицу. Все почему-то считают, что Сара хотя и еврейка, совсем безопасная. В нашем обществе, за Сарой остается репутация вспыльчивой, но добродушной девушки. Как я несколько раз убеждалась, живя в своём спокойном мире, она будет готова биться за него. Один раз чуть не выцарапала глаза одному громиле за то, что тот пытался забрать у неё очки. Тогда Сара просто хотела ему показать, что значит не видеть мир. Но кто действительно монах дзен-буддизма из всех приезжих — это Мари. Интересный факт: родная сестра Гейба. Ожидая увидеть женскую версию Годзиллы, также безропотно офигеваешь оттого, насколько она проста в общении и невидима для многих. Всегда в наушниках. С кассетным плеером. Говорит, что так легче развить абсолютный слух, узнавая каждый приём и технику игры. А на закаченных всё образуется в кашу, из-за чего классика или панк, превратятся в попсу. У неё в комнате всегда пахнет краской, табаком, не покупным кофе или чаем. Она его безумная фанатка. Всегда угостит им, кто приходит к ней в гости. У него такой аромат, что пропитывает всё, даже одежду. Засушенные листья оживают, ошпариваясь кипятком и начинают благоухать, как в любой знойный летний день или увядающий осенний, с лёгкой долькой ностальгии о великом и праздном. Гейб не особо стремится её защищать, поскольку итальянская кровь всегда бурная. Мари может за себя постоять, но при этом она никогда не лезет на рожон и не старается подцепить себе парня. Многие говорят, что у неё отношения с Омаром, но я в это не особо верю. Единственная любовь у неё с чаем и сигаретами. При нашем знакомстве она мне даже подарила одну пачку итальянской фирмы. Она так и лежит у меня, поскольку курить я не научилась. Но никому я давать их не хочу, даже самым заядлым курильщикам. Даже курящим подругам. Запомните, а то не долетит! Всегда следите за сахаром. Его часто тыбзят! В марте мне исполнилось восемнадцать. В зиму не влетела, ну хотя-бы весна захотела меня выплюнуть на свет. Снег не оттаял на крыше, но часовня постепенно очищалась от иннего налёта. Обычно дни рождения я не праздную, но девчонки меня убедили немного посидеть, поболтать и чего-нибудь съесть. По итогу, согласилась. Праздновать решили на часовне, пожалуй, самое романтичное и интересное место во всём Интернате. Не с таким размахом, с каким это делает Луис, но какой-то тайный шарм в этом присутствовал. Гостей немного, в основном соседки по комнате, кроме Клементины и Сары. Они соседки по этажу. Стол тоже не особо богат, но с помощью Лонни и Соффи мы организовали торт, пару бутылок белого и красного вина, чуть-чуть пиццы, наггетсы, Маунти-Дью и конфеты. На фоне, как подарок, из магнитофона Луиса, играл Джонни Риверз. Мы в основном ели и беззаботно трещали, попивая вино. Оно оказалось креплёное. Сначала язык щипала кислятина, а после внутри становилось тепло от мелкого глотка. Это чувстовали все, кроме Вай. Она сидела отедльно от нас, лишь иногда подходила к тарелке с закусками, брала какую-нибудь мелкую штучку и уходила на своё место. Сухомятку запивала вишнёвым «Маунти-Дью». Не отнимая губ от стакана, стиснув его в ладонях, точно пытаясь подольше насладится игристым вкусом, она пристально наблюдала за молочным закатом. Она обычно не питалась в столовой. Предпочитала перебиваться тем, что найдёт на территории Интерната. У мисс Шим она всегда могла рассчитывать на чашку кофе, в оранжерее на свежие овощи, в саду на яблоки. А если Луис снова устраивал пир, то о поисках еды она даже не задумывалась. При этом она никогда не наглеет, и если берёт, то скормную порцию, и взгляд, полного изумрудного огня, благодарят каждого, кто ей поможет. Всегда поражалась, как при таком рационе у неё остаётся прекрасный голос и возможность держаться на ногах. Будь у Омара такое питание, он и часу бы не протянул. Вай была не особо богата. С вещами ей помогала Минни, а той Соффи. Уж какими каналами пользуется для добычи вещей президент класса, даже не знаю, но один из них точно — Луис. Но при этом у Вайолет в достатке постоянно имеются сигареты. Даже для друга у неё всегда находится про запас. Но то, всё стрелянные сигареты. Те, которые хранятся лично у неё в портсигаре она никогда не берёт. А надо сказать, что её портсигар — главный объект зависти многих курящих в интернате. При том, это не просто коробка с сигаретами, купленная за доллар на гаражной распродаже. С лицевой и задней стороны нарисовано звёздное небо Ван Гога. С точностью до мелких деталей: спиральные звёзды, тёмная кипарисовая башня и мелкая деревенька с огнями в окнах. Единственная вещь, которая осталась в память о бабушке Вайолет. И возможно поэтому, Вай оттуда не брала сигареты. Об истинной причине мы узнали только на крыше. Тогда все наши диалоги выглядели примерно так: — Каждого послушать, — причитала Сара, — так все здесь невинные, хорошие подростки. Только взрослые такие плохие. — А я видела трудного подростка! — сказала Минни. — И какой он? — спросит Соффи. — С инурезом и турретом, — ответила сестра. — Какой же он трудный? — спросила я. — А что, с ним по-твоему легко? — переиграла меня Клем. И так весь вечер, только Вай ничего не добавляла. Один раз сказала поздравление и дальше в свой внутренний мир. А мы дальше погружались в раздумье о нашей интернатовской судьбе. И только, когда разговор перестал клеиться, Вайолет не спеша, как фокусница, достала сигарету из уха и также, не спеша, закурила. Сделав затяжку, вдруг сказала: — Не думайте, что наша жизнь скучна. Просто мы хотим, чтобы она такой казалась. Вместо того, чтобы убегать — мы мчимся к ней, как к вернувшемуся блудному родственнику. Проклинаем Интернат, родных, преподавателей, целый мир взрослых. Но задумайтесь, говоря об убогости жизни, надолго ли в нас будет жить ребёнок? — В тебе похоже ещё жива детская травма, раз ты не открываешь свой портсигар, — сказала Соффи. Мне показалось это насмешкой, но Вай и не думала обижатся. — Вовсе нет. Просто я жду момента. — Какого? — спросили мы. — Когда случится история… Никогда не задумывались, в чём смысл картины Ван Гога? Этот дикарь в мире искусств спрятал главные детали на фоне завлекающих звёзд. — Она достала портсигар из кармана и показала нам. — Видите, две башни. Одна из них кипарис — образ смерти в античности. Другая — маленькая церковь в деревушке. Как видите, при наступлении ночи, всё самое тёмное и злое пробуждается. И тянется вверх, чтобы затушить наши надежды, но всегда во тьме есть огонёк добра — это церковь. И её мелкий шпиль тоже тянется вверх. Так образуется прямая между этими верхушками, словно звёздная лестница. Так и в жизни, кто-то постепенно гаснет среди мириад звёзд, а кто-то выходит из тьмы и становится надеждой. — Это конечно интересно, — перебила её Соффи, — но почему ты не берёшь оттуда… — Ты хочешь своими глазами увидеть взлёт или падение как на картине? — перебила её Клем. Вай кивнула. — Если выиграет смерть, то сигареты раскурятся. Но если кто-то сможет доказать, что можно стать огнём надежды, тому и я отдам этот портсигар. Так перед смертью сделала моя бабушка. Затушив бычок в своём стакане, она выплеснула остатки газировки и поставила стакан на импровизированный стол. Ещё раз меня поздравила и пошла вниз. Минни пошла за ней. — Что-то её в этот раз накрыло, — сказала Соффи. — Такое обычно с ней редко бывает. — Рассуждение? — спросила Клем. — Общение с другими. Я думала, что она даже не отреагирует на мои вопросы и как всегда промолчит. Чувствую теперь себя, словно с меня сняли всю одежду и я стою у всех на виду. Даже Тен так не загонятеся по поводу серьёзных тем. Под скрип лестницы, Челлентано жалобно завыл: " Soli la pelle come un vestito». Запомните, а то не поверите! Дети-зло! На этом всё! Хотя нет. Есть исключения из правил. Это Тен. Его младенческая беспомощность, так неудобно перекочевавшая в девятилетний период и процветающая по сей день на потеху хулиганов, сохраняет в нём образ ангелочка. Хоть и чёрного. Что говорить, когда мальчик толком не знает о материнской любви. Нам легче об этом говорить, философствовать, поскольку каждый из нас видел её проявление в разных обстоятельствах. Для кого-то она жива и после развода, а кто-то, живя под одной крышей, готов проклинать твоё появление на свет. И фраза: «Заткнись, урод» или «Лучше бы я тебя вообще не рожала», моментально превращают тебя в камень. Только из-за него я общаюсь с близняшками. Особенно с Соффи. И что удивительно, с ним наша взбалмошнная королева резко превращается в принцессу Диану. Уж не знаю, настоящее это поведение или она так притворяется ради брата, однако, смотря на её поведение в обществе и отдельно с близкими думаю, что при брате она искренняя. Кроме сестёр, меня и Вайолет он также воспринимает хорошо. Иногда конечно он побаивается Минни из-за её твердости в характере, но любит её также, как и Соффи. Остальной же мир для Теннеси — тёмные пятна, в которых таится зло. Всякий раз, когда с нами кто-то разговаривает или проходит мимо, Тен трясёт за руку кого-то из нас и спрашивает, тихо, чтобы слышали только мы: — А он хороший? После истории с горячей кастрюлей, Тен больше стал в себе замыкатся. Чувствовать свою неполноценность. Мы всячески старались его поддержать, но волна насмешек и подколов со стороны ровесников и старешклассников влияла на него сильнее наших тёплых слов. Лонни с ребятами старались подавить издевательства, но тем самым только больше пугали Тена. Окончательно их чудовищное обличие он увидел после расправы над главным обидичиком. Был у нас один уборщик. Звали Абелем. Противный тип. Заносчивый, вечно с сизым лицом и привычкой покрикивать на младшекласнников. К старшим не лез, знал, что могут ответить или ещё того хуже, ему пришлось бы отвечать за слова. Вообщем, представитель обиженной категории людей. Из слухов вытянулась история о том, как он закончил Эриксон, но так и не пригодившись миру, вернулся сюда, где постепенно и стал мутировать в скудоумного взрослого. Вечно пытался подкатить к мисс Коул, перед её отцом лебезил, а детей ненавидел всем своим существом. Был нетерпим и к расовому вопросу. Всех цветных гонял откуда можно, даже самых маленьких. Так в один из дней, Тен сидел как обычно в саду и рисовал. Ждал сестёр после пар. К нему подошёл Абель и, дернув его за больное ухо, крикнул на него: — Ты чего, чертёнок здесь делаешь? Жить расхотелось? Тен ужасно перепугался и не знал, что ответить. Язык и тело онемели. — Я тебя спрашиваю?! — наседал на него Абель. — Ты же урод. А знаешь, что делают с уродами? Добивают. Пока не издохнет. — Мои друзья не будут… — выдохнул из себя Тен, держась за руку, оттягивающую его ухо. — Друзья? Какие у тебя здесь друзья? Сестры просто из-за того, что ты для них баласт, который нужно дотащить до выпуска, а друзья так себе. Надоешь им и они от тебя избавятся как от надоевшего щенка. Изобьют до смерти, чтоб не мучился. Раньше с такими знаешь что делали?! Собакам скармливали! Наша тоже когда-нибудь оголодает и за тебя возьмётся. А ей в этом подмогну! Пишу об этом диалоге подробно, поскольку слышала всё от и до. Сестёр в наказание оставили после пар, и мне, как доверенному лицу, поручено пойти за Теннеси. Только замахнувшись для пощечины, я резко крикнула на него. Абель ослабил хватку и Тен выбрался, прячась за меня. — Прикрываешь нигера? — проговорил он механическим голосом. — Да он вообще ничего не стоит. Мало того, что его инвалидом сделали, вы ему ещё внушаете, что из него может что-то получится. — Что-то я не вижу, чтобы передо мной стоял здоровый и успешный человек, — парировала я. — Свинья, что никому в жизни не нужна, но пытается казаться важной. — Поговори мне ещё и окажешься с ним на помойке. Все защитники тоже из себя обычно ничего не представляют. Максимум пернуть что-то в ответ и всё! Это стало последней каплей. Я многое хотела ему высказать, но Тен побежал в сторону корпуса и мне ничего не оставалось, как пойти за ним. Он долго не мог прийти в себя, залез под кровать, что-то нервно черкал у себя в альбоме и не отзывался на своё имя. Я рассказала обо всём Лонни и после того, как из меня вырвалось последнее слово, он вскочил с места и направился в сторону кабинета Кишнер. Наутро Абеля увезли в больницу. И больше интернатовские жители не видели его после случившегося. Что тогда произошло я не знаю, пришлось выпытывать историю у парней. И только Омар решил мне поведать, что случилось в ту ночь. После отбоя, как всегда, Абель пошёл на обход территории. Не получив признания мисс Коул, он принял лишнего, отчего его мотало от стены к стене. Так ещё и громыхал во всю своей уборочной тележкой. Остановившись передохнуть, он заметил вдалеке силуэты, медленно идущие к нему с лестничного прохода. Несколько пар глаз впились в сизое, небритое лицо Абеля, ожидая каких-то слов с его стороны. — Ты догадываешься, почему мы пришли сюда? — спросил Митч, подходя к испуганному пьянице. Они встали полукругом вокруг него, отрезав ему путь к отступлению: сзади была лишь тележка с чистящими средствами, блокировавшая путь назад. — Ты запугал Теннеси. Не забыл? — спокойно сказал Аасим, — и теперь надеешься, что всё тебе сойдёт с рук. Что это, если не некомпетентность со стороны персонала? Ребята зловеще молчали, но у каждого лицо багровело всё больше и больше. Он испугался парней и, наверное, испугался того, что они могут сделать, когда узнали, что о нём наплёл Тен. При упоминании мальчика в глазах Абеля появился настоящий ужас. — Вы не посмеете, — прошептал он. — Посмеем, ещё как, — спокойно сказал Лонни. — И знаешь что? Нам это сойдет. Поскольку, ты уже показал себя настоящим подонком. Абель попытался протолкнуться к выходу, но у лестничного прохода его задержал Луис с огромной ножкой от стула и толкнул обратно. — Это тебе за Тена, – безэмоционально выдохнул Митч и тяжёлой пощечиной опустил Абеля на колени. — Ты что себе возомнил, мелкий ублюдок, — хрипя произнёс Абель, пытаясь встать, но новый удар по затылку заставил его лечь. Потом кто-то с размаху всадил ему кулаком по носу. Его стали бить и топтать. Беспомощно закрываясь руками, он материл парней на чём свет стоит. — Суки толератные! Я вас всех сдам! Коул вас в карцере сгноит! — угрожал он, но его продолжали бить. Били долго, с остервенением. Ни в ком не читался даже намёк на жалость к этому человеку. — Хватит. Ну его к черту! А то реально сдохнет, — отдышавшись, проговорил Лонни. — Нет! Как научила меня жизнь, каждый урок должен запоминатся навечно, — и со всей силы зарядил по ребрам деревянной ножкой. Из носа у Абеля текла кровь, а изо рта выплеснулся страшный кровавый сгусток. Лицо напоминало смятый фиолетовый антистресс. Но он дышал. Хрипло, глубоко, но дышал. Ребята отнесли его во двор и прицепили к флагштоку, как чучело. Ночью, весь Интернат проснулся от дикого крика. Висевший Абель вопил от того, что Рози прокусила ему ногу. Оказывается, они налепили на штаны несколько кусочков мяса и пока Рози их уплетала, Абель очнулся и попробывал отогнать собаку ногой. Та испугалась и проявила злобу к непонятному врагу. Несмотря на то, что Абель сдал нас с потрохами, наказание нельзя назвать суровым. Коул понял, почему ребята на это пошли. Организация выплатила ущерб и тихо, без разбирательств, уволила подонка из Интерната. С тех пор, некоторые педагоги держат язык за зубами, но если конфликт возникает на горизонте, то всегда стараются замять его словами. Даже мы. Но не всегда это удаётся. Особенно тем, кто изначально рождён с генератором злобы в голове. Запомните, а то взорвётесь! Жизнь даёт ценные уроки. Чаще всего я прогуливаю именно их. До того как получить почётное звание «зануды всея Эриксона» Аасима изначально все называли Джо. Почему? Да по трём простым причинам: в любви он чисто Блэк, рассказывает обо всём как Хилл, а бесится как настоящий Пеши. Если о первых ипостасиях говорить не имеет смысла, ибо в повестовании он переплюнет меня и остальных, то о последней я бы кое-что рассказала. Новичкам, да и просто малолеткам, трудно свыкнутся с мыслью, что старина Ас может выйти из-под контроля и начать крушить весь мир. Что ж! Пусть и дальше прибывают в счастливом неведении. Я не знаю как, но у Аасима врождённая мизантропия. Всех вокруг он видит идиотами, вечно пристающих к нему с какой-либо просьбой или глупыми вопросами аля Почему и Зачем. Обычно гнев не выплескивается сразу, он накапливается и проявляется в самый «нужный момент». Иногда он сразу, показывается, если ему нальют. Поэтому Аасиму мы и не угощаем градусными напитками на наших попойках. Этот урок мы сами усвоили. А Марлон и Луис нам его преподали, сами не зная о последствиях. Какой-то выходной день. Наша компания, ещё тогда не образовавшая группу, собралась целиком и направилась в бар Джеймса. Лонни тогда позвал меня в первый раз и заведение меня поразило. Оно словно сбежало со страниц Мураками. Всё: от стульев до одинокой кабинки в туалете радовало глаз. Казалось, «Шопен» — оправдывающее название для такого интеллигентного бара. До момента погружения в кутерьму. До этого все заведения, где бы мы не пили напоминали интернат. То есть: каждый день в Эриксоне проносится под унылые мотивы чопорной сонаты наставлений, дешевый алкоголь, выкуренные за беседой о пустом сигареты, не особо удачные отношения, — в некоторых случаях разочарования в сексе, — то в этом баре всё казалось пропитанно мелодией спокойствия. Но правда это был выходной и после первого налитого бокала гости обращались в постетителей Тортуги и даже спрятанный в углу, за шифонером с приборами и посудой, столик становился участником нескончаемого угара. Истинное лицо «От заката до рассвета» можно увидеть только здесь. И меня это даже устраивало. Одежда на всех неброская, а возраст непонятный, словно произнеси люди вслух любую цифру и они сразу станут ей соответствовать. Ну да я отвлеклась. Пришли, уселись, заказали закусок, несколько бутылок виски и принялись праздновать ещё один день нашей свободы. Чем не повод для малолетних творцов-алкоголиков? У меня рюмка уходила за три подхода. Не знаю почему, но не один алкоголь, кроме виски, так не обжигает всё внутри. Поэтому, все для меня за столом — безумцы, когда они пьют ЭТО словно холодный чай и тянутся снова разливать. Аасим же не под каким предлогом пить не собирался. Отдельно от всех он заказал колу и выпивал стакан за стаканом. На удивление, его состояние было на нашем же уровне. Язык не заплетался, но слова… Слова вставали вечно не в попад. — Ребят… — задумчиво произнёс он. Чувствовалось, что язык тяжело ворочается, но говорил он всё отчётливо и понятно. — Ребят… Я вас… Я на минуту. Подойдя к Джеймсу, он попросил телефон. На моей памяти, этот бар единственный, кто сохранил в себе городской телефон. Уже будки с улицы убирали, а здесь время останавливается, лишь забирая у настоящего части, чтобы прошлое жило дальше, а будущее не забывало, откуда оно вылезло. Ас приложил к уху трубку и принялся с кем-то болтать, глядя то по сторонам, то на потолок, надеясь найти вместо лампочки зажжённую звезду. — Вот уж не думал, что виски на него так действует, — сказал Луис. — Так он же не пил, — влез в разговор Митч. — А ты разве не видишь какой он хорошенький. Больше нас вылакал, по любому, — поправил ситуацию Марлон. Все застыли в изумлении. Лишь Луис и Лонни улыбались. — Мы попросили Джеймса подливать в стакан стопку. Но видимо, наш друг немного переборщил, — сказал Луис. — Пусть тоже немного побудет взрослым. Тем более, разбавленный колой алкоголь никому ещё не навредил. Дальше пили молча. Ждали Аасима. Динамики выдавали бас за басом. Я сделала второй подход к рюмке, Луис достал вторую сигарету, а Митч второй раз пошёл в туалет. Внезапно мы услышали крик. Обернувшись увидели Аасима, державшего трубку словно зайца за уши и с диким напором кричащий ей: — ТЫ ОТЦА СГУБИЛА ТУПОСТЬЮ И ТЕПЕРЬ МЕНЯ ЕЮ ХОРОНИШЬ!.. ЗНАЕШЬ ЧТО, ПОПРОБУЙ СНАЧАЛА НА СЕБЕ СВОЮ ТУПОСТЬ И ТОГДА ТОЧНО, НЕ НАЙДЁТСЯ БОЛЬШЕ ДЕБИЛА, КТО КИНЕТ ЗЕМЛИ НА ТВОЮ КРЫШКУ! ТЕБЕ НАСРАТЬ НА ВСЕХ, КРОМЕ СЕБЯ! МОЛИСЬ, ЧТОБЫ ТЕБЯ ПРОСТИЛИ И ДАРОВАЛИ ЧЕЛОВЕЧЕСКИЕ МОЗГИ! ПОТОМУ ЧТО В ТВОЁ ОТВЕРСТИЕ ДЛЯ КУРИННЫХ ОНИ ХЕР ЗАЛЕЗУТ! ТВАРЬ!!! Несколько раз ударив трубкой по телефону, он схватил аппарат целиком и кинул его в стену. Телефон разбился в дребезги, а после механические и пластиковые ошмётки летели в разные стороны, поскольку Ас стал топать их ногами, словно конь, стуча копытом по земле. Все посетители и хозяева стояли в шоке. Мы тоже были в легком ахере. Сев обратно за стол, не глядя, Аасим выхватил у меня рюмку с остатками и одним глотком осушил её. — По моему тебе хватит, — сказала я мягко. Но он даже не послушал. Думал, что это его первый глоток. Взял бутылку и, думая что с ней делать, ответил так: — Настолько всё плохо, что уже сказать нечего. Остановить все хотят меня! А ничего что останавливать давно нечего! Я и так уже на самом дне, живу отшельником, клоуном выступаю для остальных хулиганов, учителя меня везде пытаются воткнуть, типо самый умный. Чего там говорить, о матери. Тупее не найти человека. Всю жизнь под откос пустила. Отца ненавидела, постоянно из дома уходила, своими сканадалами и вечной завистью к другим его доконала, а теперь и меня пытается чему-то научить. Думал она исправилась, а она даже меня забирать не хочет отсюда. Видит во мне его. Говорит, всё для твоего блага делаю… Да пошла она! Пошли все! Всех в жопу! К нам подошёл какой-то лысый, усатый мужчина, положил руку на плечо Аасима и басисто сказал: — Сынок, веди себя поприличнее, а не как девчонка с месячными. Родителей хоть не позорь, — в этот момент я заметила по глазам Аасима, что в нём задрожало что-то живое и израненное. Душа вместе с гневом закипали. — Пит, не трогай их. Чего с них взять, обычная шпана! — ляпнул какой-то паренёк в кепке. Старше нас максимум, на года четыре. Мужчина похлопал Аса по плечу и пошёл обратно. Аасим недолго думая, осмотрел бутылку, вскочил и со всей дури дал по голове своему «нравоучителю». Ногой несколько раз ударил по ребрам, а как только на него налетел паренёк в кепке, Аасим взял его за шиворот и влепил лицом в доску объявлений. Крича на весь бар: «Я вам покажу, пидорасам!», он хотел взять стул, чтобы отбить внутренности этой компании, но мы резко его увели оттуда. Быстро расплатившись за все неудобства, мы побежали куда-то под мост, где и провели остатки вечера, пока буйство не успокоилась, а сам Аасим не заснул. После, когда бар закрыли, отнесли в его комнату Джеймса, где нас ждала неприятная беседа с его родителями. С тех пор Аасим туда не ходит. Не знаю, про его девушку это слух или реальность, но мне кажется, что его грызёт стыд до сих пор и ему боязно заходить даже на порог бара. Поэтому, когда мы там, Аасим с нами не сидит. Теперь он конечно присмирел. Оно и не удивительно, что теперь он старается прятать внутри всю боль. Все мы такие. Родителей не выбирают как они и нас. Каждая пара сама решает стоит ли заводить им детей или нет. Но мою видимо никто не спросил, хочет она этого или нет. Запомните, а то не успеете! Хотите почувствовать себя взрослой без ощущения бремени жизни — заранее сходите в аптеку. Он не додумается. Среди нас стало принято делиться сколько поклонников у тебя есть или было. Многие хвастаются. Лишь единицы признают с кем из них они чаще делят постель. И дело не в том, что тебя обзовут «шлюхой», а скорее в разочаровании от любви. Давайте скажу сразу, чтоб потом не заливаться стеклом: любви нет! Есть привязанность, либо страх. Страх потерять тепло привязанного к тебе человека. И второе обычно нами и правит. Не буду скрывать, что эта мерзость живёт со мной вот уже несколько лет. Спрашивается, а с кем она не соседствует? Страх появился тогда, когда мне сказали, что папу затянула чёрная дыра, ведь он всю жизнь путешествовал по космическим вселенным. Сейчас я понимаю, что сама мама не догадывалась о том, кто меня сделал, оттого и говорила мне, что он всегда носил скафандр, дабы быть готовым к резкому вылету на орбиту. Я безумно любила маму. За её нежные руки, характер и заботу обо мне. Жили мы в трейлер-парке, вмешавший в себя и бедняков, и цветных, и тех, кто бежал со своих просторов в страну чудес, но не смог прижиться в ней. Словом, загнали всех тараканов по коробкам. В том числе и нас. Еду мы не готовили, тратили много денег на готовом: хлопья, пицца, салаты и сладости — были основными гостями нашего рациона. Работала она с утра до глубокой ночи и всегда возвращалась с деньгами. Иногда наступали дни, когда мама возвращалась заплаканной, тушь засохшими ручьями простиралась по всему лицу, помада превращала губы в размазанную кровавую улыбку, а сама еле держалась на ногах. И нежно шептала, когда к ней я прижималась: «Даже твой отец никогда такого не позволял». В детский сад и школу я не ходила. Всё, что могла получала по телевизору, постоянно шипящего частотами и находящегося не в ладах с громкостью, и от соседей. Иногда они помогали маме с продуктами, пока не узнали о маминой работе. Потом появился ОН. Его представили мне как «мой новый папа». Но глядя на него, я видела перед собой лишь кучу старого тряпья на исхудавшем манекене и полное отстутствие любви к ребёнку в глазах. Новизной от него не пахло. Во всех сказках у принцесс была злобная мачеха, а мне попался злой отчим. Иногда ОН ссорился с мамой, а после звучала гитара, успокаивающая и одновременно пугающая мою фантазию своим бренчанием. Буйство, после которого слышалось праздное спокойствие до сих пор настораживает меня. Обычно вечером, ближе к ночи, когда мама засыпала, он приходил пьяным, будил весь район вокруг. А когда я стала взрослеть, он часто меня гладил. Начиная с головы, заканчивая ниже. Один раз я накричала на него и он меня избил. Маму он тоже не любил. Но, приходя пьяным, приносил деньги и только поэтому мама его терпела. И если я смела перечить, то она сердилась и кричала, что я неблагодарная дочь. Но при этом я видела, как ей тяжело. Она часто плакала и лезла в шкаф за бутылкой. Один раз, не совладав с собой и не зная что мне сказать, она кинула в меня полный стакан. Разбился рядом с моей головой, прилетев в кухонный шкафчик. Не грубости, ни жалости, ни прощения. Просто посмотрела на меня и ушла в свою комнату, а я собирала осколки и плакала. Шли недели, месяцы. Мама постоянно была дома. Из-за начинавшего расти живота, она не могла работать. ОН на какое-то время перестал пить и стал нормальным человеком. Но меня всё же старался обходить стороной, а то и вовсе не замечать. В доме все старались забыть о моём существовании. И когда братик должен был появится, мы поехали в больницу. Но случилась авария. В нас врезалась скорая. Грохот стоял на весь перекрёсток. ОН выбрался и, качаясь пошёл спасать маму. Его не интересовало, что я находилась в машине и сидела рядом. Сначала он хотел позаботится о братике. Из его головы шла кровь, отчего больше походил на зомби, желавшего съесть оставшихся выживших. Воспоминания плавают до сих пор в тумане. Единственный миг, проносящимся в кошмарах, когда я сижу рядом с мамой, а чьи-то руки отнимают у меня последнее, что я ценила больше всего. Меня смогли вернуть к жизни, а её нет. ОН так и не оправился после этой потери. Потерять жену, ребёнка — страшная катастрофа для каждого человека, ломающая в тебе всё живое. Я постепенно стала напоминать ему маму и, приходя пьяным, он стал домогаться до меня. Если я отказывала, он меня бил. Но однажды я смогла дать ему отпор. Дело было вечером. Я готовила ужин и случайно уронила ложку. Нагнувшись за ней, я почувствовала ужасную боль. ОН шлепнул меня. Хотя это мягко сказано. Кулаком он всадил мне по мягкому месту, отчего я резко выгнулась. ОН схватил меня за плечо, поцеловал, слюнявя губами. Словно меня ласкал сгнивший кусок мяса — настолько влажны и холодны были его губы, от которых разила вонь загнивающего желудка. Тиская меня, пытаясь разорвать одежду, невнятно что-то бормотал. Я схватила свободной рукой сковородку и ударила его по голове. Он упал, побежала к соседям. Ночевать осталась у них же. Наутро постучались сотрудники интерната и сказали, что по ЕГО заявке меня забрают. Документов у него не было. А обследовав меня и увидев синяки, за ним приехала полиция. Что с ним стало я не знаю. Да и знать как-то не хочу. Но приехав сюда, стала нелюдимой для всех. Закрылась в себе, постоянно нерничала и плакала во сне, зовя маму. Все казалось в этом мире причиняет мне боль и страдание. Интернат, ничем не отличался от трейлер-парка. Только к наличию взрослых прибавлялись несколько видов тараканов: обычные и дети. Когда в очередной раз случился ночной приступ, мисс Фолдридж вызвала медсестру. Мисс Мартин дала успокоительное и обняла меня. Она гладила меня по затылку. Виесте с плачем содрогалось моё и её тело. Если её лицо оставалось без изменений, то мои волосы, как шторы, упали на лицо и закрыли его, чтобы никто не увидел, как я ужасна, когда плачу. Она подняла мою голову и посмотрела в глаза: — Не переживай солнце, здесь ты в безопасности, — нежно сказала она. — Всё будет хорошо. Я о тебе позабочусь, чтобы с тобой не случилось. Её ласка и голос напомнили мне маму и заплакала сильнее, но после во мне не осталось сил и наконец я заснула. Безумно благодарна ей. С мисс Мартин для меня постепенно открывалась жизнь. Она заменила мне маму, делая всё то, что при жизни моя никогда не делала. Помогала с уроками, разговаривала на женские темы и учила быть леди. Постепенно я выправила свои оценки и стала более людима. Травма детства заживала долгое время. В ночных кошмарах воспоминания не давали покоя. Как говорил мудрец: воспоминания — это словарь физиономий, цитат, ароматов и действий, постепенно превращиеся в слова. И когда я стала взрослой, одна мысль успокаивала меня: я одна. Нет родных, дома, никто не надеется, что я кому-то нужна и может быть они нужны мне. Оттого я сама не особо стремилась к отношениям, а если ко мне подкатывали я просто молчала, притворяясь немой. Но таких попыток на моей памяти было немного. Часто я делилась с мисс Матрин о моих воздыхателях и на вопрос, почему ты не хочешь дружить с мальчиками, я ответила, что не хочу быть как мама. Понятие семьи из моей жизни исчезло постепенно, как сигаретный пепел — чувствовалась горечь и постепенно выженное доброе и хорошее, что было в этом слове улетучивалось по ветру. С этим ничего не поделать. Всё положительное выпотрошено. Понять, кто виноват — довольно непросто. Для НЕГО — ненужная падчерица, для мамы — жизнь, в которую она себя вогнала, для меня… Зло… Завладевшее мамой, когда она стала работать. И по сути, я цветок этого семени зла. Оттого, мне неприятна тема секса и отношений в принципе. Только на крыше я поняла слова Вайолет про лестницу. Я стала первой ступенью трудности в жизни матери и порой бурно, иногда мирно она тянула время, стараясь выйти из лабиринта трудностей. Но не каждому взрослому дано то, что может сделать за считанные секунды ребёнок. Для него любить, значит жить, для взрослого — играть роль. Даже не проживать, а именно притворятся и обманывать тех, кого любишь. Я не убивалась по разбитым надеждам снова обрести счастье. Знала, что с моими травмами я не найду себе пару, но всё изменил Марлон. Лонни стал у меня первым. Он нашёл меня привлекательной. До тех пор я и подумать не могла, что во мне есть что-то от понятия «сексуальность». Дерганая, зажатая, РЫЖАЯ, да и просто зубрила. Всегда неловкая, рассеянная, занятая мыслями о чём угодно, только не тем, о чём нужно. Кому такая понравится? Тем более спортсмен, начинающий музыкант, общительный. Его родители не пили, у них есть работа, хороший дом, да и сам Лонни не походил на трудного подростка. Из всех встречавшихся мне хулиганов, он единственный, кто был нормальным. Сначала я его боялась. Думала, он меня разыгрывает, учитывая, что он дружил с Луисом. Но постепенно понимала, что он искренне любит меня. А когда мы снова пришли на злополучную часовню после моего дня рождения, он исполнил песню, которую написал лично для меня. Гитары тихие рыданья во мне взывали дрожь. Я положила голову ему на плечо и наслаждалась этим тихим моментом. С ним мне хочется наслаждаться этой музыкой, а не боятся её. Также и с сексом. С ним я получаю искренность и удовольствие, а не боль и страх. Единственное из-за чего я переживаю — возможность прерватится в таких, кем были мои предки. Самое страшное, стать монстром для своего ребёнка. А если ты такой, будь готов, что детская фантазия разрисует тебя в ярком образе! Запомните! Никогда не запоминайте! Если дарован талант, будьте готовы за него платить большую сумму. Вилли — ходячее противоречие нашей компании. Самый маленький, но активный участник нашего сбора. В отличие от Тена, он всегда прибегает к нам, когда мы собираемся покурить «сокровище» или идём на репетицию. Всегда подходящий ко всему с горячей головой. Чересчур нервный, чувствительный и с излишне развитым воображением мальчишка. На удивление, даже душный интернатовский сумрак не помеха этому ребёнку. Без слёз и скандалов, а с выкриками какого-то дикого индейца он встречает каждую невзгоду в интернате. Многие считают его недалёким, отбитым. Некоторые хвастуном, желающим доказать какой он сорвиголова. Чтобы не происходило в Интернате, Вилли старался приписывать эти шалости себе. Если находился настоящий виновный, то при первом же моменте появлялась конопатая мордашка с огненными короткими волосами и кричит: «Это я ему помогал!» или «Дурак! Почему меня не выдал, а приписал всю славу себе?!». Вместо книг у Вилли на полках торчит куча комиксов. Лишь серый томик «Клондайковских рассказов» Лондона торчит среди завалов как одинокий петух — от того это зрелище прекрасно и так печально! И, когда Вилли рассказывает свои истории, невольно чувствуется атмосфера великого безмолвия и влияние психбольниц и супергеройских артефактов на детское воображение. Помню, учителя пытались его образумить, заставить писать сочинения или устроится писакой в нашу школьную газету «Эриксоновский вестник». Но ничто не трогало его душу. Сочинения требовали подчинения теме и критериям, а газета нуждалась в скучной реальности. Поэтому, в знак протеста, в выданных учебных тетрадях он исписывал историями о пиллигримах, супергероях и собаках. Одна толстая, на кольцах, полностью посвящалась Рози. Именно она попала в руки редактора газеты — Карла Граймса. Прочитав пару рассказов, предложил Вилли взять отрывок из рассказа и опубликовать его в газете на одну из полос. И примечательным для Карла показался момент, где Рози боролась с мистером Коулом, идущего на неё с бичом. История взята с реального случая. Но тогда Коул дрессировал Рози как сторожевую собаку и показывал, что на всякий длинный предмет в руке надо реагировать злобно. Момент, где Коул «зверит» запечатлил один парень, — вроде Колин, — но фото нуждалось в тексте. И вовремя редактор его отыскал. Карл изменил текст и сказал, что у Вилли хороший слог и из него выйдет хороший журналист. Но сам писатель посчитал такой жест оскорблением и во время подготовки выпуска к изданию тайно переделал заметку про Рози. Теперь по прочитанному тексту складывалось впечатление, что на фотографии не Рози бросалась на Коула, а он на неё. Новость, что директор Интерната покусал собаку, облетела все места Эриксона. Вилли и Карла послали на ковер директору. На столе лежал смятый обрывок с заметкой и фотографией и, тыча своим покалеченным пальцем в фотографию, Коул через зубы спросил: «Это вы?». Сухо и со взглядом победителя, не дождавшись ответа Карла, Вилли ляпнул: «Нет, это вы». Сидя в карцере, ребята не догадывались как много ребят ожидало следующего выпуска. Карл после отсидки хотел выгнать недописателя, но наша настойчивость помогла Вилли остаться на плаву и на месте журналиста. Теперь, когда новости о скором бейсбольном матче с Болтен-Роудж раскрутилась от мелких групп и старших, нашему сказочнику поручили написать заметку о переговорах начальства о дружеском матче, дабы оправдать себя в глазах взрослых. Казалось, Вилли смирился, написал хороший текст, озаглавил его, но слава прикреплённая за ним не могла оставить юный талант в покое и по велению судьбы оставила всё на своих местах. Текст назывался «Пребывание м.Коула в Болтен-Роудж». Но станок, на котором печаталась газета уже доживал свою жизнь — рождён был ещё в эпоху Великой Депрессии, — и некоторые буквы теряли свои детали. И когда номер вышел, только при попадании на директорский стол все заметили, что от буквы р в «пребывании» сбежала незаменимая палочка. Из-за чего деловая встреча приобрела в глазах читателей иной характер и только оставалось догадываться, в какой позе Коул организовал дружеский бейсбольный матч. За Вилли закрепилось звание «Лучший писатель» не только из-за текстов, но и за вечное гонение. Даже не разобравшись как это случилось, его отправили в карцер. Но тяга к писательству и признание многих не остановило его. Теперь он упорно строчит букву за буквой, рождая новую бомбу на потеху публики и на зло учителям. В его статьях побывали героями все: от самого младшего интернатовца до директора. Даже наша компания побывала на главных ролях. Кроме одной нашей общей знакомой… Запомните! Просто запомните! Иногда лучше, чтобы тайное оставалось не явным. Увидев человека в первый раз, я часто создаю образы в своём воображении и наделяю их разными человеческими качествами, каким я его запомнила. Или просто даю те, которыми сама не обладаю. Но Клементина для меня всегда считалась исключением. Не помню, создала ли я себе этот образ в эфире фантазий, но в ней определённо скрывалась что-то странное и чуждое для каждого интернатовского ребёнка. Но при этом всегда имелось что-то от взрослого. Хорошего, не чопорного взрослого. Её прошлое покрыто для каждого мраком неизвестности. Даже причина, по которой она оказалась в Эриксоне, никто толком не знал. Она приехала с другими ребятами из Болтен-Роудж — место хуже по обстановке, но куда лучше по обращению к детям. Ни у кого из приезжих о ней так и не удалось разузнать. С Гейбом мало кто общался из нашей компании, но даже наши «двойные агенты» ничего не могли разузнать от Гарсии про свою пассию. Да и Сара с Даком обычно спешат изменить тему разговора, как только кто-то заикается про прошлое Клементины. По интернату ходит факт, что она просто стала не нужна мачехе. Конечно, эту аксиому никто не пытался оспорить, но с ней ходили и другие грязные слухи, сразу затухавшие среди нас. Все знали какая Клементина на самом деле. Она мила, очаровательна и встречает каждого друга и хорошего человека с распростёртыми объятиями. Готова помочь. И в отличие от Соффи или Сары, она помогает каждому, а не определённому человеку. Но если я её вспомнила здесь, значит тайна постепенно раскрывается. Надеюсь, что только для меня. День хрен-знает-какой. Очередное выполнение наказания. Надо сказать, что оно удачно совпало с днём уборки во всём Интернате. Пока все трудились в оранжерее и медпункте, меня, как старшую и разумную отправили убирать директорский кабинет. Надо сказать, что и мистер Коул мне доверял. Хоть я его и побаиваюсь. Все согласны, — я в их числе, — что он человек жестокий, цепкий, неисправимый грубиян и…мудак. Тут по другому не скажешь. Дети и взрослые, под его руководством, относятся друг к другу с неприязнью, что даже личная выгода не заставила бы кого-нибудь сделать встречные шаги к дружбе. Либо до конца бунтарь и посылаешь всех, либо страдаешь раболепием. Я пока во второй группе. Голос у него равнодушный. Видимо, во мне единственной, он не видел ничего странного и опасного, раз позволил прибираться у него везде и унести лишние документы на помойку. Но я, как человек предусмотрительный, все документы отношу в наш схрон на чердаке, чтобы потом и костёр разжигать в нашем лесном убежище и просто читать что-нибудь на языке взрослых. Ах, чердак! Как много пыли в этом слове. Или не пыли, может, плесени? Забудьте про наскальные рисунки и прочие артефакты. Сам воздух здесь несёт в себе великую историю. Груды хлама, старых материалов, древних архивов, огромные портреты почивших гениев, маленькое окошко и тусклый свет, легкий скрип половиц, скрежет птичьих коготков по крыше и редкие перышки на чердачных тропах. А стены? Тут можно бродить часами, но цель и нежелание огребать звали поскорее спрятать макулатурную коробку. После Луисовой вечеринки здесь ничего не убирали. Осколки, бутылки, грязные тарелки только больше добавляли антураж и захламляли и без того помоечный чердак. Решила спрятать её за огромным экраном, вот уже пылящимся здесь много эр. И случайно наткнулась взглядом на папку с надписью: «Выпущенные досрочно». Так обычно у нас помечаются сироты или дети, наконец получившие дом и любящую семью. Фото здесь убого у каждого. Словно крысят превратили в людей. У некоторых лица жалкие, у других менее приятные. И только в самом конце, группа из нескольких девочек ещё детсадовского возраста, выглядят как дети Барби и Пола Макартни. Пока я в том же возрасте, боролась со своей семьёй, кто-то уже обречен был на страдание в этом гадюшнике. Даже как-то жалко их стало. Внезапно на последней странице замечаю знакомую кепку. Ту самую с «D», что носит Клем. Но эта девчушка вовсе на неё не похожа. Слишком пышные волосы у неё. Красная толстовка и невинные глазки. Подумала сначала, что сестра. Но вглядевшись в анкету прочитала то, что выбило меня из колеи: «Клементина Марш». В скобках приписка: удочерена — Эверетт. Клементина уже выпускалась из Эриксона? И снова оказалась здесь? Как такое возможно? Зачем она делала вид, будто ничего здесь не знает? Я выхватила листок, спрятала папку и метнулась обратно в кабинет Коулу. После окончания уборки, я закрылась в туалете и стала изучать найденную бумагу. Листок оказался выпиской из её истории болезни. Вот уж точно не ожидаешь такое увидеть здесь так это приписку: «расстройство личности». Оказывается она сирота и её удочерил некий мистер Эверетт. Но почему он снова от неё отказался? На чердак я не смогла вернутся, поскольку меня запрягли работой до самого вечера, а когда я захотела вернутся, то коробки на месте не оказалось. Кто-то её стыбзил или перепрятал. На чердаке я больше ничего не смогла отыскать. Так хотелось поделиться с кем-то своей находкой или побольше расспросить об этом Клементину. Но судьба, будто услышав мои желания, всё переиначила. После уборки Клем я не увидела. Да и Луис ходил злой. Таким я его ещё не видела, словно он узнал всю эту правду. И только Соффи ходила с видом лисы. Может она нашла коробку? Если да, то надеюсь, она не проболтается. Да и я пожалуй, сожгу этот лист. Мда. Странные вышли заметки. Но думаю Лу даже не разберётся в этом. Просто пролистает дальше, как и все записанные дни. Все строки как мелодии: звучат неплохо, но заканчиваясь, воспоминание об этом растворяется и ничего не остаётся. Дождь густым туманом бежит над Интернатом и даже спустя все написанные листки, меня мучает вопрос: почему взрослому так тяжело держать под своим крылом ребёнка? И неужели именно предательство со стороны взрослых воспитывает в нас монстров?