Anagapesis

Первая страница, начало тетради. Даты нет. «Что же рассказать клочку бумаги? Историю своей жизни? но это будто я умру через пару недель. Всё же, возможно так и будет. Пока человек живёт, он не чувствует собственной жизни: она, как звук, становится внятною спустя несколько времени. Родился 14 лет тому назад. Родителей вспоминать отказываюсь, да и вспоминать нечего, ибо Мори взял меня на попечение в раннем возрасте. Он ни разу не отдохнул, не сложил рук; он вечно копошился и возился. Этого стоило, ведь, словно работа муравья, его старания приобрели пользу, когда он стал боссом мафии. Я в собственных мыслях о прошлом не имею никакой власти, будто моё тело мне не принадлежало вовсе никогда. С этой организацией связаны почти единственные мои воспоминания» 25 декабря. «Должно быть, я веду дневник, чтобы докопаться до сути. Будут ли изменения спустя года? Не упускать малейших смен оттенков мировоззрения. Странно, что мне в голову и не приходит, что я сошел с ума, хотя это должно быть так. Мне хотелось бы убедиться, что я в полном рассудке.» 3 марта. «Чувство, что это последняя спокойная секунда в моем пребывании в мафии. Привели в напарники рыжего, который постоянно кусается. Не сильно я рад такой компании. …» Стало быть, за последние года произошла перемена. Но в чём? Это некая абстрактная перемена, ни с чем конкретным не связанная. Может, это изменился я? А если не я, то, стало быть, это комната, эта организация, Накахара; надо выбирать.

***

Дазая известили о вызове босса мафии к себе, необходимо прийти вместе с Чуей. В комнате, куда они вошли, мебель была скудно расставлена, но с большим вкусом. Впрочем, в это мгновенье они почти ничего заметить не могли: ощущалось какое-то до глупости напряженное чувство, стоя рядом с партнером. Это был кабинет Мори. Огай сел за рабочий стол, убрал некоторые бумаги со стола и, указав на стулья против него, старательно вырисовал черточки на одной бумажке. Всё это он делал молча, с какой-то забавной медлительностью и с той же лукавой усмешкой на губах. Дописав на бумаге, он озарил радостным взгядом двоих партнёров. Когда его глаза, большею частию полуприщуренные, отрывались во всею величину свою, — его лицо изменялось совершенно: точно свет проливался на лицо. — Отчего вы так напряжены? — спросил он погодя немного. — Вы, наверное, ждете задания. Оба смутились ещё более, однако Чуя поднял на Огая глаза. Он, в свою очередь, улыбнулся, только не прежней, а другой, одобрительной улыбкой. — На следующие две недели вы освобождены от работы, то есть даю вам отпуск! — Благодарю вас, босс, — первым начал Чуя. Дазай в ответ лишь кивнул и уже представил планы веселья на следующие две недели. Для начала Осаму отправился к напарнику домой. — И зачем ты за мной гонешься, сельдерей? Я отдыхать от тебя хочу, — Чуя смотрел в пол, к себе в ноги. Осаму воспользовался тем, что Накахара не поднимал глаз, и принялся его рассматривать, сперва украдкой, потом всё смелее и смелее. Лицо его показалось ещё прелестнее, чем давеча; так все в нём было тонко, ранее незамеченные веснушки, мило. Чуя сидел спиной к окну, завешенному белой шторой; солнечный луч, пробиваясь сквозь эту штору, обливал мягким светом его пушистые, золотисто-рыжие волосы, уставшие от напряга плечи и нежную, спокойную грудь. Дазай глядел на неё — и как дорога и близка становился он ему! Он бы век не ушёл из этой комнаты, не покинул этого места. Веки Чуи тихо поднялись, и опять ласково засияли голубые глаза — и опять он усмехнулся. — Как ты на меня смотришь, скумбрия копчёная. Разумеется, Чуя всё понимал, а Осаму же покраснел от осознания этого. Дазай чувствовал себя совершенно лишним человеком на сем свете, но здесь, под взглядом голубых глаз, было теплее чем когда-либо. Что-то действительно было в этом пылающем огне рыжих волос. Осаму протянул к Чуе руку, положив её щеку. Между тем солнце закатилось, заря начала гаснуть. Дазай глядел на него с нескрываемым, почти радостным влюбленным взгядом. Влажные губы соприкоснулись на мгновение, но этого хватило для переполняющих живот бабочек. — Ты, я вижу, любишь меня, поэтому и ходишь за мной… Чуя не то хотел сказать, да и это язык его едва пролепетал до конца. Волнение что-нибудь испортить охватывает вверх. Снова то же прикосновение, но поцелуй зашёл глубже. Изменение, то изменение, о котором он писал, в Осаму наконец совершилось. В тот же вечер он вернулся к себе в квартиру в совершенном очаровании. Он чувствовал себя весьма счастливым. Записав свои мысли в дневник, он подумал ещё раз. Разве любовь — естественное чувство? Разве человеку свойственно любить? Любовь — болезнь; а для болезни закон не писан. Человек несовершенен, а для заполнения пустоты внутри нужен другой человек. Сердце неприятно сжалось.