Тлеющие угольки

Её привлекло тихое щелканье в кустах, словно кто-то там грыз орешки. Ранней ранью, в кутающихся в тумане сизых сумерках, даже этого было достаточно, чтобы привлечь внимание. Беспокойное ворчание и перестук, будто кто перебирал лапками по старому стволу, довершали картину. Если было что-то, про что Карине могла бы сказать: люблю, это было такое время года. Несмотря на ветра и проливной дождь. Проходя между чёрных стволов старых буков, слушая их глухое брюзжание, скрипы и стоны, она была настолько близко к истинному положению вещей, как только могла быть. Осень не обманывала её; она никого не стремилась обмануть, снимала  привычные покровы с вещей и оставляла природу в тишине, наедине саму с собой в ожидании зимы. Карине опустила кадушки с водой на старую, бесцветную хвою и приподняла колючие ветви. Так и есть; внутри вывороченного из земли, толстенного трухлявого бревна кто-то возился. Она размяла затекшие от тяжести плечи и просунула руки глубоко внутрь дупла. Раздался истошный визг, дерево затрещало от творящейся внутри него борьбы, и на свет блеклого, бедного осеннего солнца явился заяц-русак. Зверёк извивался, сучил лапками и выворачивал голову, но ему никак было не вырваться из её хватки. — Спокойно, друг, — уверенно говорила Карине, пока осматривала серого на предмет травм. Ничего серьёзного не нашлось, лишь сбитые в кровь лапы и крайне измождённые, испуганные глаза. — Не ты первый, не ты последний. И не таких хитрецов ловили. На зайчишку звуки её голоса не особенно действовали. Как ни досадно, он блуждал на границе Изнанки уже достаточно долго, чтобы из всех его инстинктов остался лишь страх. Карине нахмурилась. Пока ничего не предвещало беды, но ей всё равно стоило быть осторожной. Кому как не ей знать, что с Изнанки ничего хорошего не произрастает. Ведьма перехватила длинные заячьи уши и строго приказала: — Держись, косой. Не время пугаться — дальше будет только хуже. И она выдохнула, по собственной воле позволила воспоминаниям захлестнуть себя и увлечь на глубину. Когда Карине открыла глаза Изнанке, на месте живого зайца в её руках был лишь кусок мяса. Кровоточащий, выпотрошенный и остро воняющий падалью. От осмысленных взгляда и мимики ничего не осталось — теперь это была лишь еда на пути к употреблению. — Да, я знаю, — проворчала Карине, не выпуская тушку из рук. Она никогда не видела на Изнанке никого живого. Лишь клочки пуха на месте полнящегося чириканьем раскидистого куста, или ворох растерзанных перьев вместо промышляющего в камнях ворона. Даже её сестры отражались здесь чем-то явно нечеловеческим, изображающим их дар, а не женщину, стоящую за ним. Лишь разные гады  вовсю плодились и процветали, совершенно не боясь являть себя ей на глаза. Освежеванный заяц дернулся и заверещал пуще прежнего. Ему не нравилось то, что он видел вокруг. Карине и самой до сих пор было неприятно от того мира, в котором ей приходилось обитать — но ведь Изнанка дана ей и не для того, чтобы убаюкивать и удивлять своей красотой. По крайней мере, даже с Изнанки он выглядел, как и должен обычный зверек — а не чудовищем не от мира сего, расползающимся в руках, кошмарным бесформенным сгустком гнилой плоти и косматой плесени, что она опасалась увидеть. — Выбора у нас нет, понял? — продолжала говорить Карине, чтобы удержать на себе его внимание. — Хочешь-не хочешь, раз уж заплутал в Изнанке, придётся открыть глаза, если собираешься выбраться. Она аккуратно коснулась губами голых длинных ушей, и вслед за ними потянулась прилипшая к языку паутина. Её нити, словно живые, обвили голову зайца, залепили глаза, и тот послушно последовал за Карине своим ходом, будто и не он лишь недавно дрожал от страха. Дрозды, камышовки, полёвки и дикие козы — всякие лесные жители время от времени попадали в её ловушку и, в отличие от людей, уже не могли выбраться сами, спутанные иллюзорной чащей; лишь залезать всё глубже и глубже в силки. Карине приходилось вызволять их отсюда — ей вовсе не улыбалось однажды увидеть, что воды её заповедного ключа отравлены трупным ядом. К тому же она нарочно заворожила это место так, чтобы оно было связано с остальным миром лишь через Изнанку — так что и для неё самой эти тропы были единственным выходом. И Карине огляделась вокруг. Подняла слишком тяжелые для её хрупких плеч кадушки, вода в которых мгновенно обледенела, и осторожно перешагнула мертвое дерево, на останках которого пировали бесчисленные паразиты. Она знала, что стоит коснуться даже живого с виду дерева, и на Изнанке оно начнет рассыпаться в труху, а за пальцами потянутся липкие нити паутины, от которой здесь нигде нет спасения. Землю скрывала тёмная стылая топь, поверху которой плавали личинки мух и вволю резвились мокрицы. Там же, где было относительно сухо, под ногами хлюпал мерзкого вида ковёр из седого мха и лопались хилые, волглые поганки. Её высокие болотные сапоги утопали в плывущей земле и неотвратимо вязли, так что каждый шаг превращался в очередное преодоление. Очень хотелось наконец ощутить под собой твёрдую поверхность, уверенно опереться на что-то, но Изнанка таких удобств не предоставляла. За годы, проведенные на Изнанке, Карине хорошо научилась читать её, её предупреждения и знаки. Она знала, что в лесу на каждом шагу отпечаталась смерть, всюду можно было найти старые следы охотников и их жертв. Изнанка лишь не давала ей так удобно забывать об этом, показывала мир во всей красе, с его неприглядной стороны. Не то чтобы Карине сильно была нужна помощь — она и сама никогда не стремилась прятать глаза. Зато, — подумала она, откашливаясь в кулак, — и Изнанка приняла меня в ответ и раскрыла мне свои тайные тропы. Она вытерла ладонь об ствол кедра, и мокрый комок паутины на ней растянулся, обвил жёсткой нитью запястье и намертво прикрепился к грубой, шершавой коре дерева. Раздвигая ветви, с которых вместо иголок свешивались плети и тонкие занавеси мха, Карине пошла вокруг кедра, всё время в одну сторону, подмечая, как меняется мир вокруг. Поводок из паутины быстро наматывался на дерево, прорезал острым краем изломы коры и становился всё короче. Вот петля больно впилась ей в руку, но Карине намотала нить на кулак и дёрнула на себя, вырывая себе ещё пару шагов до свободы. Вот россыпь хвои под ногами сменилась на высохшую листву, а лес вокруг посветлел и теперь пялился в небо кривыми голыми ветками-пальцами. Солнца на небе не было — лишь слепое пятно, от которого исходил нестерпимый жар, но не было света. Вот паутина до крови оцарапала кожу, словно нож резала её плоть, но Карине держалась и не теряла равновесия, чтобы не расплескать воду. Вот наконец вдоль её пути вырос ряд мухоморов, словно истекающих липкой слизью, и вскоре уже оказалось, что они окружили её сплошным кольцом. Не сходя с места, Карине размотала окровавленную нить вокруг ладони и с усилием перекусила её. Местность вокруг незаметно полностью преобразилась. Напитанная влагой долина сменилась на скользкий каменистый склон, пленённый корнями рододендрона. Карине стояла в центре ведьмовского круга, возле сморщенного от времени кедра, давно расколотого ударом молнии — такого же, какой она оставила внизу. Только у этого на стволе не было видно ни витка паутины. Голова немного кружилась от кровопотери, и Карине привычно отряхнула руку от скопившейся грязи, устало утёрла лоб и убрала с него налипшие волосы, но в остальном она пережила переход спокойно, без неожиданностей. Даже старые раны не потревожила, что не могло не радовать. Белесый мох под ногами жадно потянулся к летящим с неё каплям крови. Она была дома. Стоило ей подумать так, как Карине встрепенулась, оглянулась через плечо и тут же прокляла себя за нерасторопность. От птичьей кормушки под крышей из прутьев от старой метлы на неё невинно смотрело лицо — не лицо, а разбитая мертвенно-бледная фарфоровая маска в виде драконьей морды. По щекам и по лбу расползались трещины, а за отколотыми кусочками был лишь мрак и пустота. Глаз совсем не было, а вместо них на неё пялились пустые провалы. Ещё недавно хотя бы один из них, слепой молочно-белый шар, был на месте. — Вот. Мы её ищем-ищем, а она спозаранку успела и за водой сбегать, и уже вернулась. Карине прикрыла веки и медленно вдохнула. Преследовавшие её повсюду запахи сырого мяса, стоячей воды и перегноя при пытливом рассмотрении рассеялись, и, нагнувшись к земле, Карине услышала шорох ветра, ощутила возле себя обычную пушистую траву и скрипящий под ногами сухой лист, почуяла капельки смолы на кедровой коре. Опомнившись, она ещё перекусила нить, связывавшую её с ушастым гостем, и снова ступила в видимый людям мир. — Опять всю ночь не спала? — въедливо заявила она вместо приветствия. — Знаешь, как ты теперь выглядишь в моих глазах? Рена скривилась в ухмылке и помахала ей отнятой до локтя рукой. — Кожа да кости, да? Карине неловко улыбнулась. Какими бы близкими людьми они ни были, ей вовсе не хотелось вешать на других знание о том, что ей приходится видеть на Изнанке. Да и как такое вообще можно описать нормальными словами? В кормушку перед ней прыгнула чёрная галка и любопытно склонила головку набок, и ведьма не глядя сыпанула ей горсть мальков и размоченного зерна. Карине поневоле задумалась, успела ли она сама поесть, пока заботилась о диких птицах. — Хуже. — Хочешь поговорить об этом? — Не особо. Просто хочу, чтобы ты следила за собой. Что важнее, из-за чего вы меня… Она не успела договорить, прежде чем освобожденный зайчишка отмер, тут же проявил невиданную прыть и решил бездумно ткнуться ей под колено. Карине неудачно переступила, нога оскользнулась на корне рододендрона и она только и успела выставить перед собой руки, чтобы не нырнуть лицом в густую траву. Рена задумчиво хмыкнула. Её костяная рука, которая обычно скромно висела вдоль тела, поднялась и крепко схватилась за незаметно поданную ей, лишенную плоти медвежью лапу. — Друже! — крепкие руки ухватили Карине под мышки, как какого-то котёнка, и вернули в вертикальное положение. — Радуйся! Всё очень плохо, прямо как ты любишь! — Ничего подобного. Я не виновата, что дурные вещи сами происходят вокруг, — отказала ей Карине с невинной улыбкой. — Если я предвещаю людям скорую кончину, это ведь не значит, что мне это нравится или я сама собираюсь её вызвать. — Ну, каждому своё, ага. А всё-таки, мне одной, что ли, тут что-то надо? Аннета встряхнула роскошной тёмной гривой волос, шмыгнула носом и проворчала в сторону: — Опять разболеваюсь. Сколько можно? Повсюду эти сквозняки, тр-ри тысячи бесенят… — Это ведь паладин, не так ли? — опомнилась Карине, и её лицо тут же сморщилось, как от физической боли. — Прошёл сквозь мои заслоны и даже не заметил их. Ещё немного, и он заявится прямо к нам домой… — Э-э, — Аннета развязно пожала плечами, потянулась и поддернула задравшийся подол блузы. — Вроде и так, да не так. С паладином мы уж успели разобраться, он сейчас отсыпается после особо бурной ночи. Под двойным безмолвным укоризненным взглядом Аннета нахохлилась и принялась обмахиваться рукой. Где-то неподалёку из-под носа у гладкошерстной серой белки сорвался с ветки орешек, так что та так и застыла столбиком, навострив уши с рыжими кончиками. — Да в порядке он, ещё будет прыгать по-прежнему. У них же, у рыцарей, башка особенно крепкая — переживёт. Тем более, я ему и красивый букетик собрала, чтобы поправлялся скорей. — Мне кажется, это было неоправданно грубо, даже для тебя. Подумай сама, он же паладин. Подразумевать, что он в первый же вечер, как только прибыл, уже оказался в твоей постели, — по меньшей мере притянуто за уши. Аннета как по команде обернулась к Рене и с исключительно мудрым видом покивала. — Пы-лающее лоно Шаресс. Да он тебе нравится! — Он похож на человека, что без колебаний отдаст за меня руку и сердце, — признала Рена и задумчиво положила голову на костлявый кулачок. — Сколько всего я смогу выменять на ещё живое сердце… Чего ещё можно желать? Такая демонстрация Аннету не слишком убедила. Она весело протопала к Рене по подтопленной траве, по пути окатив её босые ноги грязной водой, и сжала в медвежьих объятиях. — Как быстро они вырастают! Вроде только вчера у меня на закорках ездила, и вот — уже невеста! — Эм, — подняла руку Карине. — Лоно? Шаресс? Мне незнакомы травы с такими именами… — Я тебе потом объясню. Да, пока снова не забыла: там не только он. Тот, другой, наконец снова проявился и уже ходит, облизывается на селян. Хорошего настроения Карине тут же как ни бывало. Она выпрямилась во весь свой невеликий рост и сжала плечи, когда ей по волосам вдруг пропахала кедровая ветка. Это нечаянное прикосновение помогло ей успокоиться. Как в детстве, когда лишь низко висящие ветви дарили ей материнскую ласку, а звуки дремучего леса шептали слова о любви. — Уже успел до кого-то добраться? Аннета спокойно кивнула, хрустя костяшками. По её отрешённому лицу, как всегда — себе на уме, это было незаметно, а вот в её глазах горел деятельный огонь. Карине сплюнула от появившегося во рту мерзкого ощущения. Знала ведь, что неспроста то жуткое пятно чёрной плесени, проявившееся на Изнанке стены в её комнате. И всё равно… пошла зайца вызволять из ловушки, вместо того чтобы бежать охотиться на тварь! — Ну так, чего стоим-то? Идём порвём ему жопу, всего-то, — неожиданно серьёзно предложила Аннета. — Ага. Порвём. Голыми руками, — Рена вздохнула и опустила глаза. — Простите. Что-то нервная я сегодня. Всё об одном и том же. — Так не выспалась же. — В общем, девочки, нельзя нам в ближний бой. Совсем нельзя. — Чем этот паладин там занят? — всерьёз разозлилась Карине. — Он ведь уже на месте, совсем рядом. У него была вся ночь, и мы буквально указали ему пальцем на убийцу! Что ему ещё нужно? Указ с печатью короля? Никто не ответил ей. Только Аннета недобро усмехнулась и приобняла её за плечи, так что Карине почти утонула в её могучей хватке. — Встречу его — урою.

***

Сегодня кто-то определённо поминал Касавира недобрым словом. На сердце было неспокойно, и через каждый удар по усеянной камнями земле хотелось оглянуться, проверить, не смотрит ли кто за ним из-за надгробий. Но вместо этого он поборол слабость, накатывающую от затылка, сжал покрепче черенок лопаты и продолжил выкидывать землю из ямы. Мысли его в это время были очень далеко отсюда и, признаться, совсем не молитвами за упокой усопшего. В глазах стоял такой же ясный осенний день, и такая же могила, в которую он укладывал простого смелого парня. Шум шагов и сыплющиеся сверху комочки земли послужили ему достаточным поводом, чтобы отвлечься от своего мрачного занятия. Касавир распрямился, смахнул с рукава россыпь зелёных тлей и поглядел вверх. Невольно всплыла в памяти такая же ночная сцена, только вот актёры в ней поменялись местами. — Что-то ещё случилось? — обратился он к хмурому Михелю, что стоял над ним, засунув руки в карманы. — Все мои добровольные помощники успели разбежаться. Пришли какие-то новости? — Можно и так сказать. Староста тебя к себе требует. — Требует, значит. Это Сандро-то. — Ну да, так он и сказал. «Михель, положи уже бедную чесночину, она тебе ничего не сделала. И позови ко мне нашего дорогого гостя, у меня к нему очень важный разговор». Михель оскалил зубы, изображая улыбку. Касавир по-доброму кивнул в ответ, будто и не видел, что его карманы сегодня топорщатся не от набитых в них запасов, а от сжатых до вздувшихся вен кулаков. Его собственные руки, напротив, были пусты и на виду, а карманы — хранили лишь безобидный мышиный скелет, бережно завернутый в алый лоскут ткани. Офале, наверное, не понравилось бы, как он распоряжается её даром за победу на турнире — но Офала была далеко и не смогла бы ничем помочь, даже если наблюдала за ним сейчас. Призрачный огонь в провалах мышиных глазок, едва заметный в дневном свете, всё же внушал ему больше надежды. «Рена… Что же вы такое творите?» — Что же — может, хоть подадите мне руку, чтобы я мог подняться? Его пальцы попросту утонули в чужой широкой ладони. Михель спокойно кивнул ему, будто всё в порядке, всё хорошо — и Касавир выбрал верить ему. Он положил лопату поперёк ямы и рывком выбрался из неё. При свете дня кладбище было пустым и непримечательным местом. Никаких следов ночного разговора, как и очередных похищенных останков, он так и не нашёл. Лишь пыль хрустела под ногами, а земля хранила лишь одну тайну: как худенькая девушка в одиночку раскопала такую глубокую яму? Все уже знакомые места представали совсем иными; там, где темнота путала взгляд и нагоняла загадки, свет всё делал простым и обыденным. Ноги тонули в мягком ковре мхов, устилающем дорогу к старому кладбищу. По сторонам тропы высились огромные, вывороченные из земли камни, словно безмолвно хранили покой путников. Между ними пушились кудрявые кустики, в которых терялись редкие ягоды черники, и цеплялись за ноги узловатые корни деревьев. Через дорогу перескакивали мелкие зверьки и мигом исчезали в зарослях с другой стороны, так что было даже не рассмотреть, кто это. Местность, словно лестница великанов, террасами спускалась вниз, так что идти было легко — только успевай переставлять ноги. — Нет-нет, не води его туда! Я сам к вам навстречу вышел! Голос Сандро донёсся из-за частого высокого плетня у границы леса, оплетенного до середины жадной сорной травой. А вскоре показался и он сам — в длинном тяжелом плаще, вооруженный сучковатой палкой завместо посоха. Плащ был грязного, неприятного такого цвета — будто промозглые сумерки, когда смотришь на них из окна тёплой, светлой комнаты. Казалось, складки плаща жили собственной жизнью: шевелились, хмурились и снова светлели, словом, выглядели не от мира сего. Рядом со старостой, полностью готовым к бою, Касавир в простой рабочей рубахе чувствовал себя немного неуместно. — Ну вот и хорошо. Вот все и на месте. Касавир оглянулся вокруг. Ещё разок аккуратно утёр руки от кладбищенской земли. И заметил настолько беспристрастно, насколько только мог: — Что ж. — Что ж, — легко согласился Сандро. — Михель, Алесса тебя ещё не нашла? Ты ей зачем-то был очень нужен. — Всё с вами ясно, — Михель от таких слов ещё больше загрустил и неохотно направил свои стопы в сторону деревни. — Я буду неподалёку, если что. Ступив прочь из-под сводов леса, Касавир оглянулся назад и ещё отметил про себя, как меняется мир, стоит переступить его границу. Сам воздух в тени хвойных ветвей казался другим; гнетущим, холодным, принадлежащим сизым сумеркам. Деревня впереди, напротив, была как будто подсвечена столбом солнечных лучей. Домики спускались по закрученной спирали с вершины холма, словно камешки, разбросанные щедрой рукой Бога, и складывались в мистический, потаенный символ. Издали они казались красивыми игрушками, картиной на пожухшем полотне травы, сквозь которую извилистой лентой струилась дорога. Казалось, между этих дворов, заборов и лестниц можно легко заплутать, как в лабиринте. В центре его, на самой вершине холма, сейчас и собралась встревоженная толпа, оттуда и доносился низкий гул. Нужно было отдать Сандро должное: он хорошо читал витающее в воздухе настроение, предугадывал то, что даже ещё не сказано, — и успевал делать выводы. — Будь я даже слепым, всё равно бы заметил Ваши тайные приготовления, — прошептал ему Касавир, выпустив в голос всю скопившуюся тревогу. — Сандро. Что происходит? — Мне очень жаль! — поддержал его Сандро таким свистящим шепотом, что его было слышно по всему лугу. — Не сомневайтесь, мне не хотелось вовлекать Вас в подобный рискованный замысел, тем более — без предварительного согласия, но… нужно соблюдать конспирацию! То есть… — Я знаю, что такое конспирация, — отстранил его рукой Касавир. — А Вам это откуда известно? Сандро горделиво выпрямился, и плащ красиво взметнулся за его плечами. Блеклое солнце как-то неправильно освещало его, и тёмные пятна будто перемещались от движения ткани. «Всё ясно», — понял Касавир. Он тоже читал «Девять мечей, девять жизней» и даже имел удовольствие слышать, как смеялся над книгой один из выведенных в ней доверенных рыцарей лорда. — Мне правда очень жаль, — повторил Сандро, — тем более что всё это — лишь моя вина. — Не стоит быть к себе столь строгим. — Нет-нет! Я знаю, о чём говорю. Это ведь я убедил старейшин деревни послать за помощью и призвал Вас. И это меня на старости лет понесло учить детей новым порядкам, в которых нет места преклонению и страху перед ведьмами. Чтобы не застаиваться на месте, они уже вместе двинулись в село. Горное солнце палило нещадно, заставляя непрерывно жаться к тени. Низко висящие, сплошные кучевые облака не давали от него отдыха, а лишь нагоняли ещё духоты. На деревенской улице было, несмотря на это, как никогда оживлённо; люди спешили куда-то, тащили за рога упирающуюся скотину, кто-то предлагал всем желающим только что испеченный хлеб. Кто-то бился с дверью в погреб, сбивал метлой затянувшую углы паутину, увязших в ней мух и сухие листья. Уходящий внутрь холма тёмный проход в конце выложенной камнями траншеи казался скорее вратами древнего склепа, чем обычной зимней кладовой. — И всё же я настаиваю. Послушайте, Сандро, это важно; прошлой ночью я повстречался с одной из ведьм и теперь сложил о них собственное мнение. Они не опасны. Что бы им не приписывали селяне, они — не чудища из сказок, не монстры, кому чуждо всё человеческое. Там, на кладбище, я встретил молодую девушку, такую же как Вы и я — живую, слабую, мечтающую о чем-то. Я уверен, и я клянусь в этом своей честью рыцаря, что они не замышляют против деревни ничего дурного. Вы не на тех грешите… Сунув руки в карманы, Сандро хитро прищурился. Касавир ещё обратил внимание, как тепло он снова укутан; тонкие эльфийские пальцы прятались в вязаные рукава, а поверх воротника вился длинный клетчатый шарф. Навстречу им попалась внушительная женщина в мужской рубахе и заштопанном жакете, с бусами из рябины и гривой волос, вольно раскинувшейся по плечам, и Сандро невыносимо довольно выпятил грудь, встречая её дерзкий взгляд. — Алесса, дорогая. Там Михель тебя ищет, всё никак не найдёт. — Подождет, не маленький — чай, не развалится, — в такт отвечала женщина, подхватила с забора чахлый злюще-красный ручной фонарь и была такова. Разваливающиеся, почерневшие от времени дома стояли мрачные и хмурые, заросшие, как под шапками из травы. Сандро глядел мимо них, вдаль — на странные холодные облака, летящие по пасмурному небу непрерывным потоком. — Так это со встречи с ней Вы вернулись без сознания, с разбитой головой? — Плачевное стечение обстоятельств, не более того. С каждым может случиться. — Положим, так. И всё же, будем честны; Вы уверены, что сейчас смотрите на них ясными глазами? Молодая девушка, да, одна на холодном кладбище — кто не возьмётся спасти такую из беды? Эта его понимающая ухмылка Касавиру совсем не понравилась. — Меня так-то в городе ждёт невеста. Будьте уверены, мой взор ничем не замутнен, — Касавир внимательно вгляделся в его умудрённое возрастом лицо. — А сами Вы насколько близко с ними знакомы? — Я знаю многое. Не сомневайтесь, я верю Вам; они и правда ничем не отличаются от людей, кроме поразившего их проклятья, — его ботинок чавкнул, провалившись в гнилую лужу, и Сандро насилу вытянул его, резкими движениями стряхнул с ноги грязь. — И даже больше. Я знаю, какой властью над умами они обладают в деревне. Год за годом я смотрел, как старики и молодёжь забиваются в щели и в один голос шепчутся об их невероятной силе. Если бы пришлые авантюристы вздумали чем-то разозлить ведьм или, не приведи Темпус, пойти на них войной — селяне тут же погнали бы их прочь. О нет, уважаемый рыцарь; я вовсе не испытываю перед ними трепета. — Так, может, не стоит видеть в них и своих врагов? — осторожно предложил Касавир. — Нет, теперь ведьмы сделали ответный ход, — продолжал Сандро, кутаясь в свой плащ. В сгущающейся мгле на нём, как на небе, казалось, проступали месяц и звёзды. — Они убили человека. И это моя обязанность как старосты — найти их и призвать к ответу… В этом-то и проблема, не так ли? Пока им известно всё, что бы мы ни делали, а мы даже не знаем, где их искать — только и остается, что покориться и ждать приговора наших милостивых хозяек. Касавир уверенно улыбался каждому встречному, шёл твердым шагом и, одним словом, являл собой образец стойкости и бесстрашия. Вслед ему неслись слухи и перешёптывания, но он не оглядывался — остановился лишь глотнуть родниковой воды из кувшина, поданного ему сердобольной женщиной. Люди здесь, когда не прятались по домам, были такие же простые и работящие, как и везде, где ему приходилось бывать. Женщины скрывали волосы под платками, смотрели сурово и в общем не блистали красотой, но хуже всего были их глаза. Касавир не видел в них той искры, огня жизни, который помогал справиться с трудностями и найти для себя что-то хорошее. Того, что отличал мыслящих существ от зверей и птиц. «Да уж, неудачное я выбрал время для посещения». — Вы нашли место, где у них нет глаз и ушей? — тихо осведомился он, спеша подтвердить свою догадку. — Убрать останки было бы слишком смело, — ответствовал ему Сандро. — Но это и не требуется. Как бы они ни старались, чтобы проникнуть повсюду у них просто не хватит силенок. — В таком случае я обязан предупредить Вас, что один из их слуг у меня прямо здесь, с собою. Сандро пораженно кивнул и без слов поманил на себя рукой. Касавир послушно достал из кармана алый свёрток и под пристальным взглядом товарища развернул — впрочем, он всё понял уже на ощупь. Внутри было пусто. — Ха! — Сандро по-детски задорно рассмеялся и даже притопнул на радостях. — Хорош бы я был, если бы расписал весь план прямо перед их соглядатаем! — Не понимаю, — нахмурился Касавир. «Я ведь сам дал им место в первом ряду». — Куда он мог деться? — Они стесняются, — смеясь, поведал ему Сандро. — Боятся даже шелохнуться, пока на них смотрят, вот и кажется, что они совсем не способны двигаться. Но на самом деле — Вы поразитесь, насколько они могут быть проворны. Жизнь, казалось, шла своим чередом — тишина и покой. Центр деревни уже опустел; лишь гонял листву пронизывающий ветер, и на завалинке грелась да щурилась на небо старушечья компания, которой Сандро галантно раскланялся, как старым знакомым. Причитания их были такими же слабыми, едва различимыми, как шёпот ветра — кто станет их слушать? — И силы-то есть, и ноги ещё ходят, да вот голова никуда не годится — куда с такой дойдёшь… — Вот у меня дочка-умница, свела меня до лесу. Уж я все места лучшие знаю, куда там нынешним хозяйкам… — Аж зависть берёт… Уж я и забыла, каково это — под деревом встать да запах сосёнок вдохнуть… Касавир остановился. Старушка смотрела на него добродушно и немного подслеповато, и едва ли различала, кто перед ней. Едва ли успевала реагировать на то, что происходит вокруг. В его гудящей голове вдруг всё встало на свои места. Жаркий, ясный день, обратившийся беспросветной хмарью. День, бежавший перед не ко времени наступившей ночью. Хоженая тропа, покрывшаяся мхом, и без дождя возникшая слякоть. Избегающий его ведьмин прислужник и из ниоткуда окружившая их лесная чаща. Касавир точно помнил, что ещё вчера вечером в границах деревни ни одного дерева не было. — Сандро… Ваш плащ… — Нравится? Фамильное сокровище, между прочим, — древнее, наверное, чем вся наша долина. Да ещё и заговоренный, знаете, чтобы отгонять врагов… — Нет, он совсем не для этого. Касавир резко шагнул ему за спину и развернул перед собой полу плаща. В упавшей темноте рисунок на ней будто бы прояснился, ткань совсем слилась с окружающим миром, словно стала прозрачной — вот только видно сквозь неё было не кофту Сандро и даже не знакомую им улицу. Кружа на месте, прижав к глазам складку плаща, Касавир наблюдал совсем иной мир — заросли одичавшей лозы и укрывшее всё вокруг толстое покрывало мха, висячие плети которого трепал ветер. Погрузившиеся в трясину дороги и дома людей, туманная мгла, брошенные повозки и инструменты. Везде безраздельно властвовала природа, между бывшими зданиями протянулись чудовищные полотна паутины, а над землёй злобно скалилась щербатая луна. — Мы в большой опасности, — наконец смог выговорить Касавир. С непривычки голос подводил его. — Прямо здесь и сейчас. Ведьмы пытаются наложить проклятье на всю деревню — превратить её в свой тёмный мир, в своё место силы. Чем дольше мы ждем, тем меньше вокруг остается знакомых примет. Уже скоро вы перестанете узнавать родные улицы и будете блуждать среди них, не находя своего дома. Сандро оставил плащ в его руках, присел рядом и теперь заглядывал Касавиру через плечо. — Ведьма чащи. Конечно, чего же ещё от неё ожидать… В лицо ему бились назойливые, невидимые мухи — метались, но постоянно оставались на самом краю поля зрения. Касавир поддел и перевернул носком ботинка подозрительно копошащийся камень. Сквозь плащ было видно, как разбегаются из-под него жуки и расползаются бледные слизняки — но своими глазами он ясно видел, что под камнем ничего нет. Преодолев брезгливость, Касавир зашарил ладонью по земле и, конечно же, никого не обнаружил. — Это лишь морок, — пробормотал он, стараясь говорить погромче, разогнать голосом собравшуюся тьму, — иллюзия, наведенные чары. На самом деле бояться нечего. Если знать его истинную природу, не составит труда сорвать… — Нет, паладин. Касавир обернулся, чтобы лицом к лицу столкнуться с девочкой. Нет; с невысокой девушкой, на вид почти ребёнком, с растрёпанными белесыми волосами. На него в упор смотрели невыразимо измученные глаза. — Это — моя реальность. Она отступила на шаг, и за ней потянулись бесчисленные нити паутины. Касавир дёрнулся, но оказался крепко спеленат по рукам и ногам, так что только потерял равновесие и рухнул на сырую землю. Девочка присела рядом на колени, прикрыла ему лицо плащом и зашептала на ушко что-то успокаивающее — как будто колыбельную, сотканную из образов, чувств и эмоций вместо слов. Силы вытекали из него, как из разбитого сосуда. Через ткань он видел, как к нему склоняется что-то, вырастающее из сумрачных веток орешника, с лицом овцы и длинной мшистой бородой. Чтобы не закричать и не поддаться на внушение, Касавир крепко зажмурил глаза и откинул назад голову. Что-то провело шершавым языком по его шее и окатило лицо горячим смрадом гниющего мяса.

***

— Что ты делаешь? Этот вопрос словно пробудил его от транса. Касавир оторвался от дела, оглянулся, но никого вокруг не увидел. Только молодой парень, его сообщник, молча поднял на него незрячие глазницы, горящие ведьмовским огнём. — Мы должны ограбить старого ростовщика, — зачем-то всё равно ответил Касавир. Его товарищ покорно стоял и ждал, пока Касавир выговорится. — Мы должны… Касавир улыбнулся, растерянно и невинно. Даже во сне он понимал, насколько смешно и грустно это звучит. Грани их крошечного чулана сжимались вокруг него, а с опорной балки жилого этажа свисали размочаленные хвосты утепляющих перекрытия тряпок. Через стены видимыми лишь в ярком свете каплями просачивалась вода, и они цвели пятнами чёрной плесени. Касавир и сам не знал, отчего должен заниматься подобным, но кое-в-чём точно был уверен. — Мы должны позаботиться, чтобы никто не пострадал от наших действий. Я никому не хочу зла, тем более — обычным людям, которые лишь стараются жить так, как могут. Сообщник положил руку ему на плечо и также молча доверительно улыбнулся. — Спасибо… Не волнуйся — я знаю, ты такой же как я. Я помогу тебе. Мы всё сделаем как надо, чтобы все жили спокойно и в мире… Снизу постучали. Касавир облизал губы, но не прекратил снимать с крючков ношеные украшения и собирать лишенные оправы камни. Нельзя было медлить. — Что с тобой стало? Тебе больно, я же чувствую. Вернись ко мне, любимый. Вернись скорей в свой светлый дом, и дай же мне обнять тебя. Вспомнив этот голос, он тут же поднял взгляд. Перед ним была лишь тёмная, пустая закрытая витрина. Товарищ подошёл и крепко взял его за руку. — Пора идти, — сухо, голосом мертвеца прощёлкал он. — Стража скоро направится по следу. — Нет, — возразил Касавир, не ясно кому. — Моё дело ещё не окончено. Я не могу привести погоню прямо к твоему порогу. — Зачем ты говоришь это? Я же знаю, причина в другом… Свисающие с потолка сухие букеты осыпали его пылью и горькими сожалениями. Повсюду он видел чей-то жизненный уклад, чьи-то накопленные за поколения богатства и багаж опыта — куда было соваться ему, с его глупым, особенным мнением? — Сегодня ночь большой луны. Волчье время, когда властвуют тени и зажигают ярче костры. Не ходи за околицу, любимый, не снимай со стены меч; не зови ласковым словом беду в гости. Лучше останься, отдохни… раздели со мной эту ночь. — Я не могу. Если там бродят волки, я должен идти, должен наказать, отогнать их… — Тогда дай мне спеть тебе. Я хочу лишь спасти, защитить тебя, уберечь от беды. Посмотри: как прекрасна ночь, как светлы звёзды, как красивы люди вокруг! Тебе незачем идти, нечего искать. В этом мире нет зла, нет боли и горя. Посмотри! Он оглянулся на глухой стук. Лицо Офалы с надеждой уставилось на него из-подо льда, сковавшего озеро. Её глаза были всё теми же, что когда-то пленили его своей премудростью, выдумкой и страстью, но вместо женского тела у неё было тело огромной чудесной птицы. Алые крылья разрезали воздух, как танцующие языки пламени, и настойчиво стучали о лёд. — Возьми мои глаза, мне не жалко! Взгляни на себя… таишься, замышляешь зло, и кровь на руках твоих. Разве это богоугодное дело?  Разве там твоё место? Разве этим должен заниматься святой человек?! — Всё не так… не так просто. У меня были на то причины… Но он не мог вспомнить их, не мог вообразить себе ни одной. На берег озера вышли шумные, весёлые стражники. Кто-то из них засвистел, загрозил мальчишкам, что гоняли по льду на самодельных коньках, и Касавир тихо отступил под сень парка. В его руках всё ещё был мешок с награбленными сокровищами. Нужно было идти, скорей спрятать его, чтобы не пришлось больше избегать патрулей по тёмным закоулкам… — Зачем? Зачем жаждешь битвы и кладбищенского мрака? Зачем с тоской смотришь в окошко, в пустую холодную ночь? Тебе это не нужно. Не нужно страдать, не нужно корить себя — просто будь со мной. Я помогу! Всегда помогала! Просто приляжь ко мне на колени — и я позабочусь обо всём. Касавир крепко зажмурился и спрятал лицо в ладонях. — … Нет. Всё было совсем не так. Теперь он вспомнил. Те воспоминания, что терзали его — то была не лавка ростовщика, не берег чёрного озера, но глубокая тесная темница. И не товарищ его стоял тогда рядом с ним — а враг с искаженным от ярости лицом. — Приказано не пускать никого! Понимаешь, Касавир? Будь ты хоть благородный рыцарь, хоть последний бродяга из Гнезда — заключенную никому не позволено посещать. Так что можете разворачиваться и передать тем, кто вас послал, что нечего им совать нос куда не велено! — Хорошо, дружище, — спокойно и благостно ответил он. — А что насчёт духовного отца? Будет ей позволено хотя бы исповедаться перед казнью? Кажется, его находчивость Серджио совсем не понравилась. Он враждебно оглядел всю благородную компанию, спустившуюся на его пост перед подземными камерами, и ощетинился острыми локтями. — Это ты себя-то им назначил? Полно, Касавир, ты ведь помоложе её будешь. К тому же… заключенная не заслужила прощения и после смерти. Пусть несет свои тяжкие грехи прямиком к вратам Ада или куда ещё её занесёт — туда ей и дорога. Таково её бремя! — Серджио, что ты такое говоришь? — подхватил кто-то позади. — Лишить человека его покаяния? Зачем? Кому это теперь поможет? — Вопрос. Закрыт. Серджио строго указал им на маленькую караулку, в которой едва умещался стол с оплывшей свечой и брошенной кружкой с костями. — Можете располагаться, если хотите, братья-рыцари. Удобства невеликие, конечно, но — всё что имеем. Это уже больше, чем всё что осталось у многих там, наверху! Благодаря ей, если вдруг вы забыли! — Мы сюда не располагаться пришли, — хмуро вступил Симон, приглаживая седеющие усы. — Ещё даже не все баррикады разобрали. Жители ещё ищут своих родных под завалами. Нет у нас времени с тобой спорить, парень. — Так идите! Работайте! Помогайте им, стройте дома, засевайте поля. Позаботьтесь о живых — а о мертвой в этой камере забудьте. — Суда ведь ещё не было, — возразил Касавир, не отводя от него згляда. Он вдруг резко посерьёзнел. — Рано ты её к мёртвым причисляешь. — Ты шутишь! Ты ведь шутишь, правда? Серджио подошёл к нему вплотную и уставился глаза в глаза с опустошённым видом. Зашептал: — По мне так лучше было бы покончить с этим давным-давно. Измена родине? Да ещё с таким числом жертв?! Какой может быть суд, когда во всём городе не найти для неё беспристрастных присяжных? — Лусканцы пошли бы на нас войной так или иначе, — перебил его Касавир. — Не нужно вешать на неё все чужие грехи. — И что? Это повод присоединиться к этим тварям? Самой стать одной из них? Стоило заколоть её там же, вместе с остальными — на улицах, залитых нашей кровью. За решёткой камеры впервые что-то двинулось. Касавиру показалось, он заметил, как во тьме шевельнулись спутанные космы, висящие поверх её лица. Он оглянулся, обвёл глазами товарищей, и те один за другим мрачно кивнули ему. Но когда он снова повернулся к Серджио, Касавир был спокоен и тепло улыбался. — Но ведь зачем-то её пощадили, — провозгласил он. — Потому что она не враг, она — одна из нас, порабощенная чёрной магией. Такая же жертва, как и все погибшие… — От её рук? Давай, договаривай! Нет, довольно. Чары или её собственная глупость — этому не может быть, не должно быть оправдания! Можешь считать, суд уже всё решил. — Тогда я требую Испытания Боем. И сам вызовусь её защитником. Пусть боги решат нашу судьбу. В камере загремели кандалы. Арибет поднялась с колен, подошла ближе и тяжело опёрлась о решётку. Её голос за время заключения стал хриплым и совсем безжизненным. — Я отказываюсь. Бессмысленно… губить свою жизнь из-за меня. Оставь это, воин. — Благородно… да, — Серджио долго смотрел на неё и затем резко отвернулся. — Возвращайся к своим безответным молитвам. Я не побоюсь встретиться с тобой в поединке, проклятая, будь ты мастером меча или чемпионом зла. Но выпустить тебя из камеры, дать тебе оружие? Нет. Даже не надейся. Я вслед за тобой на измену не пойду. — Не надеюсь. Не нужно испытания вовсе. Боги не скажут нам ничего нового. Несмотря на всё уважение к своему бывшему командиру, Касавир не мог смолчать в ответ на такие её слова. — Я в этом не уверен. Сколько мы не молились, Тир не избавил нас от чумы, поразившей город. Не спас от войны, когда она приближалась к нам. Может быть, Он послал Вас нам в наказание за все наши грехи? Арибет отступила назад, задыхаясь. Касавир не был в этом уверен, но ему казалось, что её трясёт от нервного смеха. — Ты… безумен… так же, как была и я… — Нет, — он мягко улыбнулся, — надеюсь, не так. И всё же я настаиваю на своём. Мы же оба рыцари Тира. Естественно, если спор между нами решит Его испытание. Я вызываю тебя, Серджио, сын Антонио. Серджио кивнул своим солдатам, и те вынуждено разошлись в стороны, освобождая место для дуэли. — А я не отступлю. Не знаю, чего ты ожидаешь, Касавир. Но, думаю, тебя ждёт жестокое разочарование. Они сбросили плащи, выбрали себе оружие и приступили, несмотря на продолжающиеся протесты заключенной. Касавир и правда не ожидал, что кто-то умрёт в этот день, тем более — от его руки. Но окончательно осознание настигло его лишь когда в подземелье ворвался сам Нашер во главе свиты, застав Касавира бессмысленно склонившимся у тела его противника. Он знал, что у правителя города суровый нрав, но до тех пор Касавиру не приходилось слышать, чтобы тот рычал прямо как дикий зверь. — Какое к дьяволу Испытание! — накричал на него Нашер. — Ты просто убийца и изменник! Тогда до него и дошло, что воля богов не всё может решить и не всё оправдать. И Нашер ведь прав; он обыкновенный убийца, и убил ни за что. Спасти Арибет от приговора не могло уже ничто на свете. Пришлось им вернуться к своему покровителю ни с чем. А вот Касавира оправдали — когда секунданты обеих сторон показали, что дуэль провели честно, по всем правилам. Популярности ему она, конечно, не сыскала, но он мог бы, обязан был остаться и продолжить службу. Вот только он не мог. Не мог остаться в городе, который не любил своих жителей и боялся их. Не мог вернуться в радушные объятия Офалы и не думать: как знать, не она ли задурила ему голову и послала на дело, как наемного убийцу. А может, их организовал кто-то другой? А он виноват лишь в том, что повёлся на это, как какой-то малолетка? Ему часто говорили, что он не выглядит на свои годы… И он бежал. Бросил её, бросил товарищей, дом — хоть и чувствовал, что это навсегда, что остается на всю жизнь неприкаянным бродягой, каждый день вынужденным искать себе пропитание. В горы, отшельником, только бы подальше от больших городов — чтобы не совершить сослепу такой же ошибки, пока не поймет, в каком же месте свернул не туда… Птица-Офала наконец пробила ослабший лёд и взлетела высоко, повисла над ним пламенным ангелом. — Поцелуй меня, милый, — взмолилась она, заглядывая ему в глаза, — и твои тревоги уйдут. Ты ведь хочешь увидеть добро в каждом из живущих? Поцелуй — и я наполню тебя до краёв, и ты снова станешь счастлив! Касавир улыбнулся и прижал к груди её горячее тело. Под его пальцами трепетали пушистые перышки и бешено билось маленькое сердечко. — Я поцелую тебя и так, без всякой награды, — шутливо согласился он, гладя её по голове. — А-а? Но он уже коснулся её губ и целовал их, со всей своей могучей любовью, и это было прекрасно. Как в первый раз, и в глазах были звёзды, и сердце снова переполнялось от чувств. Когда он выпустил её из рук, Офала шустро отпорхнула прочь и примостилась на поднятом мече у статуи ангела. — И что это было? — взбудоражено фыркнула она. — Кладбище? Романтичнее места не мог вообразить? — Я думал, всем ведьмам такое нравится, — искренне поразился он. — Нет. Нет! Господи, с чего ты взял? — Я имел в виду поцелуй… Офала не ответила. Он взглянул вниз, на свои ноги, тонущие в твёрдой земле, как в болоте. Повсюду вокруг трава гнила и обращалась вязкой тёмной жижей, в которую одно за другим рушились и исчезали деревья, ограда и каменные изваяния. Переступить было невозможно — его ступни будто обнимала огромная масса теста, и нигде не было ни островка спокойствия, чтобы на нём спастись. Птица-Офала тревожно вскрикнула и улетела в небо, изо всех сил маша крыльями, чтобы обогнать нависающий  над ними горизонт. — Вот и улетело моё счастье… — печально проводил её взглядом Касавир. На грани пробуждения память уже начала отвечать ему, связала события сна с реальностью. Касавир оглянулся на землю кладбища, что смыкалась вокруг него в тесный вязкий мешок, и снова поднял глаза вверх. Там ещё был виден кружок чистого звёздного неба. — Господь. Отец мой. Услышь меня. Ты один был моим светом. Моим огнём. Моей любовью. Пока я дышал Тобой, я никогда не знал горя. Когда казалось, что все мои следы смывает вечный прибой, Ты ступал рядом со мной, Ты стал всем моим миром, а Твои следы — моими. Я шёл за Тобой, когда ты учил смирению и состраданию. И я шёл за Тобой, когда ты учил равно любить всех живущих. Я был с Тобой, когда пришла чума и убивала моих братьев, и всех Твоих усилий не хватило, чтобы помочь людям. И я был с Тобой, когда люди из-за тягот своих обратились против Тебя и стали словно бессловесные твари, что сами кидались на клинки. Я верил в Тебя и в них, когда лучшие из нас забыли Тебя и отдали власть в руки толпы. И я верил в Тебя, когда потерянная женщина пала, лишенная милости Твоей. Касавир сбился, сморгнул. Ноги его уже по пояс утопали в болотной грязи. Руки неотвратимо погружались в липкие стены мрачной темницы, не в силах оттолкнуть их от себя. — И, прости меня, Отец… прости мне эти сомнения, дерзость мою, но — когда я сам предстал пред судом, я посмел поднять взгляд и искать ответа в глазах Твоих. Прости меня, Отец, — что не могу по слабой природе своей следовать за Тобой дальше, не задавая вопросов. Прости, что проснулся среди ночи и не могу больше найти покоя. Так скажи мне, Отец… был ли я слеп всё это время? Ему на плечо легла рука. Касавир обернулся, лишь чтобы увидеть призрачный огонь в пустых глазницах. Только теперь он заметил, что, как и у Рены, у преследующей его тени отнята правая рука. — Отец? Ты ли со мной… или то шёпот демона, жаждущего мою душу? — Ты ведь и сам уже понял, сын мой, — вежливо заметил мертвец, тихо похрустывая голыми костями. — Но как же?… — Взгляни сам, — он указал наверх: — как просветлело твоё лицо! Касавир поднял взгляд на узкую щель, в которую превратилось небо. По ту сторону её стоял ещё один Касавир со своим спутником, уже свободные от хватки тёмной топи. — Хм, — произнесло его отражение, — а здесь, оказывается, довольно высоко. Затем отражение распахнуло глаза, переглянулось со своим Отцом — и снова уставилось вниз, в только недавно пленившую их яму. Та уже была пуста и быстро заполнялась грязной водой. — Но? Как… Отец поднял ладонь, сдерживая его. — Давай-ка не будем говорить об этом. Лучше ответь: если бы тебя спросили, когда нужнее беречь покой города, днём или ночью — что бы ты выбрал? Касавир недоуменно наморщил лоб и от нечего делать пригладил волосы. Его всё ещё тревожило его невозможное спасение. — Ночью, конечно. С наступлением темноты улицы становятся куда опаснее, а бандиты наглеют. Но что с того? — Видишь — для себя ты уже всё решил. Пока ты не страшишься смотреть темноте в глаза, пока не прячешься от неё под одеялом, не ограничиваешься тем, что любить удобно, — ты не совершишь снова той же ошибки. Ведь чтобы разглядеть добро в своём противнике, нужно уметь отличить его от вещи совсем иной, не так ли? Отец ласково потрепал его по щеке и улыбнулся довольно-довольно, словно всё на свете шло правильно. — А теперь вставай, сын мой. И не забудь, держи глаза открытыми! — Разве я всё ещё сплю? Но очнувшаяся память тут же подсказала ему: да, спит; и все усилия, что он приложил, чтобы освободиться — были лишь сном. Паутина всё так же опутывала его тело, прижимала к земле, стягивала конечности в тесный кокон. Но теперь его глаза наконец открылись. — Довольно. Нити одна за другой лопнули, не выдержав напряжения. Распутывая себя свободной рукой, Касавир с интересом наблюдал, как они тают в ночной мгле — пропадают обратно в породивший их мир теней. Никто его не сторожил — центр деревни был пуст и тёмен, как и прошлым вечером. Лишь голубые огоньки вспыхивали и гасли во тьме, как глаза следящих за ним неведомых драконов. Они были повсюду — свирепо рычали, жадно прикрыв крыльями крыши родных домов, играли в ветвях ольхи — прятались и выпрыгивали из-за её резных листьев, и летели по небу вольными облаками. Вспомнив встретившего его вчера патриарха, Касавир заглянул под навес — но даже там было пусто. Только суровый ветер набрасывался на него, будто злился за что-то, и гнул к земле порывами. Оставленного ему плаща он не стал сторониться, а напротив — вывернул наизнанку, надел и опустил на глаза капюшон. Нельзя было медлить. Завязав тесёмки на шее, Касавир бегом направился на звук голосов.