Перечитывая Шекспира

Люблю, но реже говорю об этом, Люблю нежней, но не для многих глаз. Торгует чувством тот, кто перед светом Всю душу выставляет напоказ. Тебя встречал я песней, как приветом, Когда любовь была нова для нас. Так соловей поет в полночный час Весной, но песню забывает летом. Ночь не лишится прелести своей, Когда его умолкнут излиянья. Но музыка, звуча со всех ветвей, Обычной став, теряет обаянье. И я умолк подобно соловью: Свое пропел и больше не пою. Теперь, когда их отношения, начавшиеся так внезапно… Нет. Не внезапно. Конечно же, нет. Сначала было то, что можно назвать привыканием, и оно доставляло немало хлопот. Ведь речь шла о Шерлоке… Но, по большому счету, привыкнуть можно к чему угодно. Джон привык, что у Шерлока все не как у людей, Шерлок привык, что у Джона все с точностью до наоборот, и это даже любопытно, и в этом даже что-то есть… Потом пришло недоумение. Невозможность прожить друг без друга несколько коротких часов — откуда это? Почему наступает такая невыносимая ломка, когда глаза не видят, а уши не слышат? Привычка? Но разве можно привыкнуть так скоро? Потом пришло осознание и следом  — ошеломление. Два ошеломленных человека, прячущих свое осознание друг от друга. Каждый день — игра в обыденность. Когда обоим все стало ясно, началось томление. И это далось особенно тяжело. Ловить быстрые, опаляющие кожу взгляды, вздрагивать от нечаянных прикосновений, бросающих то в холод, то в жар, терпеть головокружительную близость — на кухне, в гостиной, в душном салоне кэба… Все рядом: спальни, ванная комната… И там что-то происходит, что-то, от чего горят ступни и ладони, пересыхает во рту, и колотится сердце. Шерлок… * Это же Шерлок! Он может заставить сбежать Сатану, если задастся подобной целью. А куда уж Джону до Сатаны? В один из дней, когда томление становится невыносимым, а поведение Шерлока — ещё невыносимее, Джон поднимается с кресла, чувствуя, как противно липнет к позвоночнику пропитанная потом рубашка (потому что видеть Шерлока так близко, чувствовать его так остро уже невозможно, потому что из-за этого Джону кажется, что он находится в жерле вулкана)… Джон поднимается с кресла и произносит: «Все, не могу. Ухожу… спать». Шерлок смотрит так, что ноги Джона отказываются идти и врастают в ковер. — Я иду с тобой. — Куда? — Искреннее непонимание — в самом деле искреннее, потому что это не вписывается в унылую картину мира Джона Уотсона. Ну никак! — К тебе. — Зачем? Сердце потеряно, оно не бьется, его растворила лава, в которую превратилась кровь. — Затем, что это уже переходит границы. — И умоляюще: — Джон… * Сначала Джон его жестко и яростно трахает. Он просто не может иначе, потому что давно уже на пределе и не в силах превозмочь вожделение, которое мгновенно превращает его истомленное тело в огненный вихрь. Он не может иначе, когда в его руках Шерлок — обнаженный, полный желания, предельно открытый. Джон трахает его, обезумев от наслаждения, без предварительных ласк и уж тем более поцелуев, подготовив торопливо и неумело. Он вколачивается в него, еле сдерживая торжествующий крик, и только умоляюще шепчет: «Шерлок, тебе больно… Тебе больно! Иисусе… Пожалуйста, потерпи». От одной только мысли, что ему больно, хочется умереть, но Шерлок так жарко дышит, так стискивает ногами талию, что становится легче, и чувство вины отступает. Джон быстро кончает. Невозможно сдержать то, отчего вот уже столько времени тебя разрывает. Он рычит и стонет, не понимая, что происходит, не зная собственного имени. И только одно: Шерлок, Шерлок, Шерлок… И семя, заливающее Шерлока, становящееся его частью. Но Шерлок ещё не дошел — яростный секс опустошил и обездвижил его. Он дрожит так сильно, что кажется, вот-вот рассыплются его суставы и кости. Джон прикасается к нему ртом, издавая при этом звук, в котором восторг перемешан с отчаянием — поникшие гениталии Шерлока как напоминание о пережитом им страдании. Прости, прости, прости… Он целует головку, захватывает губами яички — осторожно, нежно, благоговейно. Его страсть не утолена, он горит и пышет, обволакивая Шерлока своим исступлением, и вскоре тело Шерлока откликается новой волной возбуждения. Его эрекция увеличивается, член твердеет и наливается, и вскоре кожа на нём натянута так, что становится блестящей и тонкой. Джон вспоминает нефритовый стержень — затасканный перл из любовных романов. Но теперь он точно знает, что стержень этот существует на самом деле, и именно его он сейчас властно обхватывает ладонью, сжимая так крепко, что Шерлок мечется на подушке, распространяя потрясающий аромат влажных волос, и шепчет что-то бессвязное. Джон снова сосет его — с упоением, предельно глубоко насаживается ртом, шалея от вкуса и запаха, и Шерлок быстро кончает, некрасиво дергаясь, всхлипывая тонко и жалобно. Но это самое прекрасное, что когда-либо видел и слышал Джон. Он задыхается от восторга, смакуя густую сперму, проталкивая ее в свой желудок судорожными глотками, оплодотворяя Шерлоком свою кровь. И только потом они вжимаются друг в друга, сплетаясь, срастаясь кожей. И только потом целуются до потресканных губ, до ломоты в челюсти. И долго не могут остановиться. *** Шерлок ненасытен. Каждую минуту он готов заниматься сексом, и даже мысли о Джоне ломают его всегда спокойное, вышколенное годами сурового воздержания тело: член наполняется кровью, опасно натягивая ткань идеально скроенных брюк. Джона трясет от одного только вида этого возбуждения, и желание прижаться к его паху, лизать дорогую ткань до тех пор, пока она не пропитается слюной и не станет мокрой насквозь, так сокрушительно, что каждый раз он на грани. Он так сильно, так безумно хочет его! * Каждое утро Шерлок приходит к нему — в его спальню, и хотя Джон всегда просыпается рано, Шерлок умудряется проснуться чуть раньше. Он ныряет под одеяло, прижимаясь всем телом, и через несколько потрясающе сладких минут его член каменеет. У Джона это происходит практически одновременно. Они трахаются как сумасшедшие. Но иногда, проникнув в сонное тепло его постели, Шерлок сворачивается калачиком и сразу же засыпает, отчего у Джона сбивается дыхание и постыдно влажнеют глаза. Шерлок спит очень долго, не замечая, как с кровати поднимается Джон, переполненный неудовлетворенным желанием и счастьем, как тихо закрывается дверь, как начинается новый день… Почему они не спят вместе, вопроса не возникает. Во всяком случае, не возникает у Шерлока. Наверное, так ему интереснее, или удобнее, или рациональнее — этого Джон понять не может. Попросить его остаться не может тоже. В конце концов, кто они друг другу, чтобы проводить ночи в тесных объятиях? Друзья, неожиданно ставшие любовниками. Любовники, оставшиеся друзьями. Их секс идеален. *** Но наступает утро, когда Шерлок к нему не приходит. Просыпаясь, Джон вздрагивает, как от выстрела, и резко садится в кровати. Испуганное сердце сотрясает тело рваными ударами. Джон растерянно озирается и долго пытается успокоиться, а потом, стараясь не сорваться на бег, выскакивает из спальни. Шерлок на кухне. Он приветливо улыбается и предлагает кофе… Всё нормально. С позиции Шерлока. Их секс по-прежнему идеален. Потом наступает вечер, когда, пожелав Джону спокойной ночи, Шерлок уходит к себе. Всю ночь Джон мечется на постели, прислушиваясь к звукам квартиры, и засыпает только под утро, измученный и разбитый. Днем они едут на место преступления, где их поджидает взволнованный Лестрейд. В такси от напряженного молчания звенит воздух, два дыхания смешиваются, но не совпадают… Ни одна живая душа не заподозрит в этих далеких друг от друга мужчинах, бросающих короткие фразы и деловито задающих вопросы, любовников. Друзья, очевидно, слегка повздорившие. Но это же Шерлок. С ним иначе нельзя. * Вечером Шерлок снова уходит к себе. Утром Джон его уже не ждет. * Жизнь входит в прежнюю колею. Джон занят совместным бытом, Шерлок погружен в себя. То, что сердце Джона переполнено болью, то, что оно дрожит и падает, готовое остановиться, касается только Джона. Его бессонные ночи и сломанная жизнь тоже принадлежат ему и никому больше. Шерлок невозмутим, желчен и холоден. Он почти не ест и почти не говорит. И это тоже жизнь. Уйти? Лучше уж умереть. Когда-нибудь все забудется. В жизни Джона и не такое бывало. *** Ночью Шерлок приходит и буквально падает на него, сначала зарываясь лицом в его волосы, потом утыкаясь носом в ямку на шее, и дышит влажно и жарко. Его губы шевелятся, пытаясь захватить покрывшуюся мурашками кожу. Он целует. Ласкает языком. Джон отказывается верить, боится дышать, боится спугнуть. Он сейчас его даже не хочет. Он просто вернулся с того света и понял, как хорошо, как невероятно прекрасно на этом. От тихого шепота он практически глохнет. — Джон, Джон. Все время, не переставая, я думаю о тебе. Только о тебе. Днем и ночью. Каждую минуту. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я так сильно люблю тебя, Джон! И буду любить всегда. Я хочу, чтобы ты тоже любил меня — всегда. Ты ведь не против? Скажи, ты не против? В голосе — страх отказа. Но Джон, конечно, не против.