Перечитывая Шекспира

Ее глаза на звезды не похожи, Нельзя уста кораллами назвать, Не белоснежна плеч открытых кожа, И черной проволокой вьется прядь. С дамасской розой, алой или белой, Нельзя сравнить оттенок этих щек. А тело пахнет так, как пахнет тело, Не как фиалки нежный лепесток. Ты не найдешь в ней совершенных линий, Особенного света на челе. Не знаю я, как шествуют богини, Но милая ступает по земле. И все ж она уступит тем едва ли, Кого в сравненьях пышных оболгали. Шерлок прекрасен. В смысле — он прекрасен. И дело не в красоте, потому что на чей-то вкус его внешность не так уж и притягательна. У него нет стероидных мускулов, квадратной челюсти и продубленной загаром кожи. Он совершенно другой. Невероятный. Изящен и силен одновременно. Пластичен, как пантера, и неловок, как тот самый пресловутый слон в той самой пресловутой посудной лавке — непременно просыплет кофе или сахар, если вдруг, решив проявить о Джоне заботу, примется за приготовление завтрака (слава Богу, это бывает нечасто), опрокинет стул, сдвинет с места всё, что сдвигается… Джон начинает орать, потому что ему страшно некогда, потому что и так проблем хватает, потому что таких помощников он видел, Шерлок сам знает где… И при этом не перестает им любоваться, потому что Шерлок не перестает быть в его глазах верхом совершенства. Когда им любуется кто-то еще, а это происходит так или иначе, Джон сразу же напрягается. В нем просыпается собственник, причем собственник очень ревнивый. Конечно, он понимает, что Шерлок, бесшумно и грациозно «танцующий» вокруг распластанного на полу или на земле тела, Шерлок, быстро набирающий гибкими пальцами текст смс (а то, что вытворяют эти пальцы с его телом в постели, вообще не имеет названия!), не может не привлечь к себе пристального внимания. Сколько раз Джон наблюдал совершенно бессмысленное, можно сказать, тупое выражение лица у Лестрейда, которого, кажется, уже ничто в этой жизни удивить не способно, когда Шерлок начинал свой бесподобный «танец» тела и рук. И еще глаз. И даже ресниц. Слава богу, сам Шерлок повода для ревности ему не подает. Правда, Джон подозревает, что Шерлоку просто не до того, что сам факт их неожиданной близости до сих пор остается для него загадкой, не меньшей, чем любое невероятно запутанное преступление. Но как бы то ни было, Джон еще ни разу не заметил ни одного взгляда, брошенного Шерлоком на сторону. С интересом Шерлок смотрит только на Джона. Или на труп, если таковой попадается в его поле зрения. * Утром Шерлок приходит на кухню, привлеченный запахом кофе и тостов, и Джон, двадцать минут назад покинувший постель, в которой тот тихо дышал, приоткрыв припухшие от неистовых ночных поцелуев губы, потрясенно замирает. Лохматый, неумытый и полуголый Шерлок вызывающе сексуален. Он чешет голову, зевает, подтягивает штаны… Он красив настолько, насколько это возможно, и Джон начинает ворчать и придираться, лишь бы только не дать прорваться безудержному желанию схватить его, впечатать щекой в накрытый к завтраку стол, содрать с него эти болтающиеся как на огородном пугале штаны и… — Ты будешь, наконец, завтракать или нет?! — Буду. Шерлок неторопливо жует, прихлебывая кофе, морщится, поджимая губы (такая уж у него привычка), и смотрит на Джона лукаво и понимающе. Джона бесит, что Шерлок всегда все понимает и видит его насквозь. Джона бесит, что Шерлок так чертовски привлекателен. Джона бесит, что он, как всегда, будет думать о Шерлоке весь этот бесконечный день… А Шерлок доволен. * Неожиданно Шерлок оказывается очень скромным, и Джону всякий раз приходится отвоевывать возможность заниматься с ним сексом при свете. Шерлок отказывается, фырчит и, бывает, даже злится, но, понимая, что тот просто стесняется, Джон мягко настаивает на своем — поглаживаниями, поцелуями, короткими «нечаянными» прикосновениями к наполняющемуся сладкой тяжестью паху усмиряя и добиваясь скорого поражения. Сам Джон тоже стесняется, тем более что его красота весьма и весьма сомнительна. Но отказать себе в удовольствии видеть позеленевшие, затуманенные страстью глаза, яркий румянец, заливающий щеки и шею, набухающий и призывно поднимающийся навстречу его рукам член — всю эту одухотворенную работу гениальной Природы, он просто не может. Не в силах. Нет. Он ласкает, целует, любит, обожает это восхитительное творение, а когда удается не кончить первым, чудом удержав уже готовое вырваться семя, он, с трудом фокусируя блуждающий взгляд, видит то, что неотступно преследует его и не дает покоя — округленные, ярко пылающие губы, утробно выстанывающие его имя… И так каждую ночь. * Шерлок потрясающе пахнет. Джон знает, что одурманен. Но запах Шерлока не имеет к этому никакого отношения — он был всегда, и всегда поражал Джона своей невероятной притягательностью и силой, даже тогда, когда о чувствах никто из них и не помышлял. Шерлок входил в комнату, и Джон невольно втягивал ноздрями воздух. Это не имело объяснения, не имело смысла и цели. Да и какой смысл может быть в запахе? И уж тем более — цель… Теперь, когда обострилось все, обострился и запах Шерлока; он вытеснил все остальные, казалось бы, вечные запахи: запах осенней, омытой дождем листвы, запах земляники в лесу, запах моря, запах страстно любимых Джоном ванильных булочек и чая с корицей. Да мало ли… Всё поблекло и потеряло прежнюю привлекательность. Вот Шерлок проходит мимо, и ярко-выраженный шлейф ароматов тянется за ним, словно королевская мантия, а Джон тянется следом. И вроде бы ничего особенного — тонко, едва уловимо, слегка горьковато, но все-таки ярко, все-таки притягательно. И манит неудержимо *** Джон очень хорошо понимает, что именно происходит с ним все последнее время, понимает непрекращающуюся тяжесть в паху, понимает невозможность оторвать от Шерлока взгляд. Свое невольное стремление прислушиваться к каждому его слову. Свою зависимость, свою в нем потребность. Любование им и восхищение. Обожание. Джон понимает все. Не может понять он лишь одного: почему Шерлок так на него смотрит. А смотрит он на не очень молодого, скромного доктора так, словно в этом огромном мире, полном великолепия и красоты, потрясающих картин, скульптур, дворцов и фонтанов, фотомоделей и суперменов, водопадов и цветущих садов, звезд, закатов и рассветов — во всем этом торжестве жизни, ослепительно сияющем и многогранном, для Шерлока нет ничего. Ничего, кроме его рано поседевших волос, морщин и мешков под глазами…