Враги Друзей

Дождь моросил с самого утра, и дорожки на кладбище размыло в кашу. Цветы, лежавшие на гробу, оказались испачканы в грязи, лица людей теперь скорее казались просто хмурыми, чем заплаканными. Гроб для Мариуса выбрали закрытый, церемония прощания вышла довольно скомканной — всё потому что тело его пролежало не одни сутки, пока его удалось перенести хотя в холодильники морга. По нему несколько раз прошли люди, то в панике убегающие от жандармов, то уже сами жандармы, отступающие, наступающие, сдающиеся… Когда Козетту подпустили посмотреть на то, что осталось от его тела, она чуть не грохнулась в обморок, и хотя дело было по большей части в том, что за пару дней она успела пережить новости о смерти возлюбленного, смене режима и сердечном приступе отца — всё равно было принято решение не показывать останки так же открыто. Кто принимал это решение, Козетта после стольких лет не помнила. Может быть Анжольрас — хотя вряд ли, он был слишком занят. Возможно это был Комбеферр или Курфейрак… В любом случае, помнила Козетта только поймавшие её сильные женские руки. С того момента и до конца всех похоронных ритуалов Эпонина её и не отпускала. Она была рядом, когда Козетта произносила тихие горькие слова над гробом, была рядом, когда Козетта бросала на него ком земли, когда она говорила с вырастившим Мариуса дедушкой, когда принимала соболезнования, когда знакомилась с Анжольрасом и пыталась не замечать лихорадочного победного блеска в его глазах; она была рядом, когда Козетте казалось, что её сердце лежит в земле, среди гнили, сдавленное душными стенками гроба со всех сторон… Она была рядом и шептала ей что-то о солнце в кудрях и о голубом небе, о мечтах и свободе… И Козетта её слушала с трудом, то и дело начинала плакать, просила уйти… Эпонина готовила для неё завтраки и никуда не уходила. Только потом Козетта оценила в полной мере оценила всё, что Эпонина сделала для неё в те дни, только потом она в полной мере почувствовала, насколько эгоистично вела себя. Конечно, Эпонина никогда и не требовала её поддержки и помощи, но в какой-то момент за одним поцелуем последовал второй, третий, за поцелуями — логическое их продолжение; смятые простыни, яркие ощущение от чужих прикосновений, то диких и страстных, то нежных и бережных, пустота, постепенно уступающая место чему-то другому, ощущение удушья, падения — чтобы затем снова задышалось ярко и полно… Козетта цеплялась за Эпонину, как утопающий цепляется за любую соломинку, не замечая, что тянет ко дну и её тоже. Она и не заметила, как они стали парой. Примерно в те же дни — нет, всё-таки чуть позже — она познакомилась с Гаврошем. Дело было на сороковой день после похорон, даже не после смерти — они с Эпониной накрывали стол, и почему-то каждый поцелуй, который они дарили друг другу Козетте казался подаренным Мариусу. Ведь Эпонина тоже его любила! Тоже страдала… Козетта тогда в глубине души, не формулируя чётко, чтобы не испугаться злости в этой мысли, полагала, что Эпонина тоже просто ищет спасения в ней. Это было неправильно — но так приятно! — Ты пригласила дедушку Мариуса? — спросила Козетта, отрываясь в очередной раз от губ Эпонины. — Да, но он отказался, — она нахмурилась, — не хотела, чтобы ты с ним общалась. Ты после этого всегда такая выжатая… Козетта виновато улыбнулась. Общаться с этим человеком действительно было непросто: ей всегда казалось, что он каким-то ужасным образом чувствует всё, о чём она думает, понимает это и осуждает. Позже, конечно, она поняла, что это было её собственное осуждение — но позже, гораздо, гораздо позже… — Ещё будет Анжольрас, Курфейрак и остальные, — пробормотала Козетта, — итого… — Я пригласила брата и сестру, — тихо добавила Эпонина, — ты не против? Козетта покачала головой: — Лишь бы все влезли. Они жили в доме её отца, ещё не зная, что он вот-вот перейдёт в общественную собственность, и комнаты, в которых остались детские воспоминания Козетты, и даже те, чьи стены помнили их поцелуи, станут открыты тысячям чужих глаз, а юной девушке придётся повзрослеть, стать уставшей женщиной. — Мне так ужасно не хватает людей в этих пустых коридорах, — беспечно сказала Козетта, понятия не имевшая о том, что её ждёт, — так холодно. — Я подарила бы тебе всё тепло мира, — слишком тихо и серьёзно ответила Эпонина. Козетта даже испугалась: обычно они флиртовали легко, смеясь, словно бы в шутку делали друг другу комплименты. Можно было подумать, что их любовь — огонь, зажегшийся над водой и готовый вот-вот умереть. В лёгкости, с которой они друг друга любили, было что-то прохладное, такое же мёртвое, как Мариус. Когда она замечала в Эпонине куда более стойкое пламя настоящего костра, разведённого для уютного ночлега, ей становилось страшно. Вот и теперь она опустила голову, чувствуя, что щекам и плечам становится жарко — но стоило Эпонине приблизиться к ней, положить ладонь на её щёку — как раздался звонкий мальчишеский голос: — Ну нихрена себе хоромы! — громко воскликнул он. — Гаврош, — обречённо то ли пояснила вздрогнувшей Козетте, то ли позвала Эпонина, — иди сюда, сукин ты сын! — От сукиной дочери слышу, — отозвался мальчишеский голос и в комнату зашёл щуплый подросток в оборванной одежде. В его улыбке, несмотря на злые слова, не было ничего злого, напротив — весь он так и светился радостью, глаза его были полны счастьем, как бывают полны только у деятельных людей в те моменты, когда их работа приносит плоды. Козетта, словно разбуженная яркостью его улыбки, смотрела на то, как он обнимает Эпонину, хлопает её по спине, словно старший, а потом убирает руки в карманы и с какой-то слегка виноватой улыбкой оборачивается к ней: — Ну хватит телячьих этих самых, — смущённо пробормотал Гаврош, — здрасьте. Вы — Козетта? И он снова достал из кармана руку, смутился отчего-то, вытер ладонь о штаны — и тут же беззлобно рассмеялся, протянул её Козетте. — Можно на ты, — по-прежнему заторможенно ответила Козетта, несмело сжимая пальцы Гавроша. Руки его были покрыты не по-детски грубыми мозолями, но зато были тёплыми — вечно мёрзнущая с момента похорон Мариуса Козетта даже не захотела сразу отпускать его руку. Рукопожатие Гавроша было сильным, но бережным — тоже совершенно не детская черта… — Очень приятно, — сказал Гаврош, — Эпонина о вас… О тебе много рассказывала. Сочувствую твоей утрате, Мариус был клёвым парнем. Упоминание Мариуса братом её девушки окончательно выбило Козетту из колеи — она всхлипнула, отвернулась — а Гаврош, кажется, даже не очень-то и понял, что произошло… — Эй, — он осторожно коснулся её плеча, — я не хотел… Ну, будет вам… Тебе то есть… Козетта почувствовала, что другого её плеча касается сильная рука Эпонины. Она качнулась, утыкаясь в плечо Эпонины, чувствуя себя бесконечно жалкой, и разрыдалась… Остальных гостей принимала уже Эпонина. Козетта только вышла к началу ужина, и ей показалось, что её заплаканные глаза и попытки укутаться в шаль были чем-то мещански-пошлым на этом собрании: подумать только, да у людей здесь новая жизнь началась! А она цеплялась за шаль тонкими ледяными пальчиками, тихо оплакивала жениха… Собственное горе было таким мелким по сравнению с тем, чего добились эти смелые отчаянные люди. Все они были готовы оказаться на месте Мариуса, все, даже маленький Гаврош… Козетта отыскала его глазами. Он сидел сбоку от стола и нервно кусал губы, глядя на неё. Поймав взгляд Козетты, Гаврош улыбнулся, но не совсем так, как утром — печально и сочувствующе. Он молча взял салатницу и предложил Козетте. Та кивнула, и остаток вечера Гаврош от неё почти не отходил — Козетта даже не заметила, что ещё происходило за тем столом. А происходило много чего. Анжольрас слушал явственно пьяные разглагольствования Грантера и нет-нет да посматривал в сторону Эпонины. Та в свою очередь увлечённо спорила о чём-то с Фейи, явно чувствовала себя в своей тарелке, а Курфейрак наперебой с Комбеферром шутливо ухаживал за Азельмой. Удивительно, как мало внимания юноши уделяли хозяйке дома! Гаврош наугад попробовал задавать ей вопросы о Мариусе, и когда Козетта едва-едва не зарыдала, решительно увёл её из-за стола в сад. Эпонина подалась было им вслед, но Гаврош покачал головой. Кроме того, к этому моменту к Эпонине успел подойти Анжольрас — Гаврош не слышал, что именно он ей сказал, но Эпонина отвлеклась на эту беседу и так и не попыталась отыскать брата и девушку. — Ты так сильно тоскуешь по Мариусу, — тихо сказал Гаврош, когда они оказались в темноте сада, вдали от шумных поминок, всё больше напоминавших праздник новой жизни, — а Эпонина так о тебе говорила… Мне казалось, у вас всё в порядке. — Я… Не знаю, — призналась Козетта. Они дошли до качелей, и Козетта, по-прежнему укутавшись в шаль, тихо раскачивалась на них. Гаврош встал рядом, снова неловко сунув руки в карманы. «Мещанка и рабочий» — с отвращением к себе подумала Козетта, представив себе эту сцену со стороны. — Думаю, это то, что нам обеим нужно после смерти Мариуса. Но чем дальше, тем более стыдно мне становится, — продолжила она, — я словно предаю его… Каждым своим поцелуем пытаюсь то ли поцеловать мертвеца, то ли… Извини. — Всё нормально. — Говорю о твоей сестре… — Ой, — фыркнул Гаврош, — мы друг друга эти сорок дней только и знаем. Тоже мне, счастье многодетной семьи. Вот Зельме лучше действительно не говорить чего-то типа этого, они-то хоть росли вместе. А я с тем же успехом мог бы быть и твоим братом. Гаврош подмигнул ей: — Я, если угодно, специалист по уходу за никому не нужными сиротками в этом городе. И Козетта впервые за вечер улыбнулась: мысль о том, что этот мальчишка мог бы быть ей родным, приятно грела сердце. Она слезла с качелей. — Хочешь, я тебя раскачаю? Гаврош прямо-таки просиял: — Чур — до неба! Чтобы улетел! И, рассмеявшись собственному условию, полез на качели. Козетта, чувствуя себя совсем девчонкой, от души толкнула качели, и вскоре Гаврош, хохоча, взмывал действительно едва ли не до самых небес… А в шумном зале Курфейрак уже пел Азельме какие-то романсы, с блестящим остроумием отвечая Грантеру, упрекавшему его в пошлости, и Анжольрасу, упрекавшему его в легкомыслии. Юная совсем Азельма от души хохотала, а испуганная и крайне смущённая Эпонина сидела после беседы с Анжольрасом в углу — и никому, кажется, не было до неё дела. Тем же вечером она пыталась дозвониться до Козетты. Тем же вечером она ответила «да» и стала невестой Анжольраса.