You're with me

Серёжа глубоко вздохнул, опустив руку с зажатым в кулак тестом. В голове опустело, а сердце сжалось, словно его сдавила чья-то жёсткая рука. Чья-чья — Никиты. Серёжа так надеялся увидеть отрицательный результат. Всего одну полоску, это ведь не так сложно, да? А четвертый по счёту тест ломает все его надежды к чертям собачьим, дорисовывая вторую полоску, словно ему мало надвигающихся экзаменов и поступления. Он никогда не понимал омег, сохраняющих ребенка, когда сами еще дети малые и даже школу не закончили, что уж говорить об универе. Полностью разделял мнение брата на этот счёт и был уверен, что никогда не попадет в такую ситуацию. А уж если попадет, без сожалений сделает аборт. Глупости какие — рожать в семнадцать лет! Подумай о себе сначала. А как же пожить для себя? А как же учёба? Профессия мечты? Как же достижения, в конце концов? Ведь из-за ребенка всё это накроется медным тазом и максимум, что тебе светит — бессонные ночи и послеродовая депрессия. Но теперь, сделав уже пятый по счёту тест, оказавшийся положительным, внезапно испугался. И не только того, как отреагируют Никита или Олег, но и того, что ребёнка внезапно стало жаль. Пусть он пока не представляет из себя ничего, кроме жалкого комочка клеток, но ведь он может вырасти. Серёжа может полюбить его так же сильно, как и программирование, а учиться можно и в свободное время. Никто ведь не отменял заочное обучение, верно? И Олег будет помогать, это уж точно. Выкинув всю пачку и уже использованные тесты сразу в мусорку на улице, Серёжа вернулся домой, с опаской оглядываясь по сторонам, словно за каждым углом его мог поджидать Никита, который, завидев брата, тут же кинется на него с криками и обвинениями в предательстве собственных принципов. «У тебя же было столько амбиций! А собственная социальная сеть?! Серёжа! Как ты мог? Я в тебе разочарован!» В ушах буквально стояли те слова, которые он обязательно услышал бы. Слишком хорошо он знает Никиту, чтобы предполагать, что тот спустит это ему с рук. Все-таки, у него всегда были подобные замашки. Он был гиперопекающим с самого их детства и жутко не любил, когда кто-то действует не по его заранее продуманному плану, даже, если в планы в эти он никого не посвещал. А тут Серёжа — брат, которому он всегда так доверял, своей глупостью похерил все планы. Никита с того самого момента, как узнал, что Серый любит кодить, насел ему на уши с собственным бизнесом, обязательно прославившим их на всю страну. Серёжа идею принял с воодушевлением, но не из-за славы, потому что ему никогда не было интересно ничего подобного, а потому что это значило бы много денег, на которые он мог бы помочь всем обездоленным. И вот, когда их мечта оказалась чуть ближе, перед самыми экзаменами, Серёжа буквально останавливается, останавливая и приближение их мечты. Ребёнок. Он усмехается, потерев виски. Самый настоящий — живой — ребёнок. Их с Олегом мальчик или девочка. Как? Вот скажите, как он может выбрать между этим? Мечта всей жизни или ребёнок от любимого человека? А если он сделает аборт и потеряет возможность родить? Ведь такое вполне себе возможно. А если родит, но сам умрёт при родах? Или случится ещё что-нибудь, что окончательно поставит крест на их с Никитой планах? Взяв вынужденный перерыв от всех этих мыслей, Серёжа зарылся с головой в подготовку к экзаменам. Ребенок, конечно, ребенком, но экзамены правда никто не отменял. Что бы он не решил в дальнейшем, как бы не обернулось ему потом это решение, он обязан сдать свои экзамены на отлично. Даже лучше, чем отлично. Потому что он шёл к этому очень долго, Никита старался ради него, всё для него делал. Он не может его подвести.

***

— Малой, иди есть, — явно закуривая уже третью сигарету, позвал Никита из кухни. Он вернулся буквально сорок минут назад и уже успел принять душ и приготовить им ужин. Серёжа же всё это время упорно продолжал выполнять упражнение за упражнением, хотя мозги уже ощутимо плыли от количества поставленных задач. Он весь день просидел над этими сборниками и, кажется, уже правда мало что осознавал, кроме бесконечного количества цифр и букв перед глазами, решая всё на автомате. И правда пора отвлечься на что-то более простое, что не требует от мозга особых усилий. — Ну ты там идешь, светило современного программирования? — Иду-иду, — со вздохом ответил Серёжа и наконец-то отложил ручку в сторону, поднимаясь из-за стола. Погасив в комнате свет, Серёжа оглянулся на узенькое икеевское зеркало, стоящее в углу. Когда-то это зеркало ему притащил Никита и заявил, что Серёжа же омега, а значит ему нужно зеркало. Никак иначе он не стал это обосновывать, а Серёжа не стал с братом спорить. Ну, нужно, значит, нужно. Пусть стоит. Сейчас же, глядя в это зеркало, он грустно оглядел свой живот, мягко опустив на него руку. Всё такой же впалый, как и всегда. Конечно, это всего пара недель, так что не удивительно. Но было бы здорово глядеть в это зеркало и раз за разом замечать, как живот всё округляется. Как растёт внутри него дитя. Никита на кухне уже вовсю поглощал переваренные спагетти с жареными сосисками, обильно политые острым кетчупом. Брат был знаток в извращениях и вообще не мог есть еду, если она была не острой. А сладкое так вообще терпеть не мог. И Серёжа очень ценил то, что тот покупает ему конфеты и шоколадки, когда вспоминает, что Серёжа острое ненавидит. — Приятного аппетита, — улыбнувшись, пожелал Никита, едва ли прожевав. Все губы у него были ярко-красными из-за кетчупа, так что выглядел он как клоун. — Сначала прожуй, а потом говори. Боже, сколько еще раз мне нужно попросить тебя об этом? — обреченно провыв в потолок, вопросил Серёжа, пододвигая к себе тарелку со спагетти. Хотя бы кетчуп не налил, как в прошлый раз. — Вот, когда перестанешь просить об этом какого-то там мужика, тогда и перестану, — вовсе не обидившись, подмигнул Никита, довольно ухмыльнувшись своей шутке. Серёжа, в это время жующий, лишь хмуро на него глянул, а потом снова уткнулся в свою тарелку, упорно придерживаясь элементарного правила, которому обучают даже детдомовских: когда я ем — я глух и нем. Никита, пока он ел, успел вымыть посуду, поставить чайник и протереть стол со своей стороны. И вообще изо всех сил пародировал электровеник. Мельтешение слегка раздражало, но он знал, что вредный Никита лишь назло начнет мельтешить еще больше, если Серёжа попросит его быть поспокойнее. Знаем — плавали, как говорится. — Как там у тебя дела, мелкий? В школе не шпыняют больше? — задорно поинтересовался Никита, задницей облокотившись на столешницу кухонного гарнитура. Серёжа поморщился, едва унимая дрожь в пальцах, чтобы ни за что не показать, как же сильно его напряг этот вопрос. Сердце ёкнуло, когда он в который раз за день вспомнил, что беременный. Это даже звучало страшно и слишком ответственно. Ему же всего семнадцать, в самом деле, о каком ребенке может идти речь? Никите точно не стоит об этом знать. И вообще никому! Лучше сделать аборт по тихой, так ведь можно, наверное? — Всё в порядке, — равнодушно пожав плечами, ответил Серёжа, наматывая спагетти на вилку. Она всё никак не хотела наматываться, так что психанув, он наколол ее, громко скрипнув по тарелке, и сморщил нос. Макаронины давно остыли и были невкусными. Никита их пересолил. Но как он скажет ему об этом, когда и сам готовить не умеет и вообще живет, можно сказать, у брата на шее. А тут еще и ребёнок! — Эй, точно всё в порядке? Какой-то ты нервный для «в порядке», — Никита участливо подошел поближе и чуть наклонился, чтобы взглянуть ему в лицо. Если честно, это только подлило масла в огонь раздражения, и Серёжа напряженно выдохнул, стиснув челюсти. — Точно. В порядке. Да. Экзамены, сам понимаешь. Да и вообще, — он порывисто отодвинул тарелку. Аппетита не было. — Налей чай, пожалуйста? — чайник как раз закипел, подсказывая Серёже новую тему для разговора. — А ты как? Как там вакансия бариста в «клёвой кофейне»? Никита отошел обратно к чайнику, доставая кружки и заварку. Одну зелёного чая для Серёжи, одну черного для себя. Обычно он предпочитал кофе, но кофе кончился и стоил слишком дорого, чтобы они могли его себе сейчас позволить. Никиту недавно уволили с работы за плохое поведение, как малолетку — как он сам выразился — так что пока приходилось экономить. Они не знали, когда там у Никиты появится новая работа и когда на ней ему соизволят заплатить зарплату. — Да взяли, вроде. Да там всё непонятно, если честно. Навешали какой-то мутной лапши на уши, типа, приходите завтра, поработаете пол дня. Правда, говорят, у нас есть работник. Но он недостаточно хорошо работает. Короче, проверку мне хотят устроить. Типа, может, я лучше него буду работать. Не ссы, прорвёмся, малой. — Прорвёмся-то прорвёмся, но мне как-то всё равно неспокойно, — поёжился Серёжа, мигом растеряв всякое раздражение. Никита поставил перед ним кружку и Серёжа обнял ее ладонями, грея подмёрзшие пальцы. Захотелось прижать ее к груди, чтобы тепло чая согрело и внутренности, так что Серёжа еще сильнее сгорбился, нависая над столом и поднимая ноги на стул. Хорошо хоть в носках. Пол холодный. — Да чё ты опять кипишуешь. Серый, если я сказал, что всё норм будет, значит, так оно и будет, ферштейн? Когда я тебя подводил, а? Не загоняйся раньше времени, я безработный всего неделю. Вот когда месяц, тогда и повоем. Вместе. Как ты любишь. Серёжа улыбнулся, одними губами повторяя за братом. «Вместе. Как я люблю.» Это приятно грело душу. Он обожал, когда у брата было такое настроение. Тогда правда становилось понятно, что они не чужие друг другу люди. Что хоть кто-то в этом огромном враждебном мире есть, кому не всё равно на тебя и то, что ты любишь. Кто слушает тебя, а не просто слышит. И Никита был прав во всём. Паниковать правда рано. У него еще есть время на аборт, еще достаточно много времени, чтобы утвердиться в своём мнении уже наверняка. И только тогда, решив всё, думать о том, чтобы рассказать родным людям. А пока и правда не стоит их тревожить. Никита уже давно допил свой чай до половины, так что Серёжа решил поспешить тоже, чтобы не сидеть на кухне в холодном одиночестве над своим остывшим чаем. Поднеся кружку к губам и привычно вдохнув теплый травяной аромат, Серёжа булькнул и поспешил отставить кружку подальше, прижимая одну руку ко рту, а другую к животу, в котором неприятно сжался желудок. Никита взволнованно глянул на него, но Серёжа уже подскочил со стула, торопясь в туалет, чтобы не вырвало прямо на кухне. Рвало его муторно и долго, так плохо, что он расплакался, ожидая лишь, когда всё это кончится. Никита встал позади, зачесал волосы в кулак и принялся мягко поглаживать по спине, что-то ласково приговаривая. У Серёжи не было сил думать ни о чем другом, кроме как о том, как же сильно он уже устал. Под конец разболелось растревоженное горло, потому что еды в желудке быстро не осталось, а блевать желчью еще неприятнее. Она отвратительно воняла и казалось, что из-за запаха его и полоскало так долго. Стоило ему измученно откинуться на костлявые колени Никиты головой, тот всё смыл и помог подняться на дрожащих ослабших ногах, а потом и умыться, сполоснув рот бальзамом. От резкого въедливого запаха бальзама, Серёжу скрутило и он с отчаянием собрался выблевать собственный желудок, за неимением другого, прямо себе под ноги, но к счастью, не пришлось, потому что приступ удалось ликвидировать. Никита, едва не волоча его, помог дойти до кровати и заботливо уложил его переутомившееся тело, накрыв прохладным одеялом. По позвоночнику пробежались мелкие щекотные мурашки и Серёжа непроизвольно вздрогнул, слыша весёлый смешок. — Чем ты так отравиться-то умудрился, горе луковое? — посетовал Никита, мимолетно погладив его по волосам. — Не знаю, — хрипло признался Серёжа, шмыгнув носом и в который раз за этот год радуясь, что брат — бета и совершенно не чувствует запахов, которые без проблем учуял бы альфа. Сердце замерло. Точно. Олег ведь альфа. И он сразу поймет, что серёжин запах изменился и понять причину ему тоже не составит труда, он ведь уже взрослый, а не школьник какой-то, ни разу не чуявший беременную омегу. Серёжа в который уже раз шмыгнул носом, расстроенно поджимая губы. Это значит, что пока видеться с Олегом категорически запрещено. По крайней мере, пока он не определится, оставлять ребёнка или нет. — Не рыдай, малой. Уголь тебе завтра куплю, если не пройдет. Или, не знаю, что там цивилизованные люди при отравлении пьют? Серёжа пожал плечами, тоже не представляя. Им в детском доме всегда только уголь давали. Потому что недорогой и детям нравится необычная черная таблетка, которая еще и не горькая. — А уголь можно... — выпалил он, тут же захлопывая рот, чтобы не сболтнуть лишнего. Дурацкая привычка доверять брату все свои мысли. Чуть наивно не спросил, а можно ли уголь беременным. И зачем вообще спрашивать у брата, который знает даже меньше, чем он сам, если есть интернет? — Чего можно? — насторожился Никита, хмуря тёмные брови. — Ничего, спокойной ночи, — буркнул Серёжа и тут же отвернулся, пряча лицо в подушке. Щеки предательски покраснели, явно выдавая стыд. Показывать своей реакции нельзя, потому что Никита своего всегда добивается. Захочет что-то узнать — узнает. А у Серёжи и без того не было средств для своей защиты. — Ладно, — неожиданно миролюбиво хмыкнул Никита. Видимо, пожалев и сделав скидку для отравившегося брата. — Сладких снов, мелочь. Серёжа повернулся обратно на спину только, когда услышал хлопок двери. В комнате было приятно темно, в коридоре ещё некоторое время было слышно тихие шаги Никиты, но быстро и они утихли. Никита скрылся на кухне, кажется, чтобы выпить еще чая или прибраться. А может быть, доесть его порцию. Он всегда ел гораздо больше Серёжи, и Серёжа часто делился с ним своей едой. Мягко улыбнувшись, Серёжа опустил ноги с кровати, пальцами проходясь по щекотным ворсинкам ковра. Это Никита подарил на день рождения. Белый пушистый теплый ковер с длинным ворсом, о котором Серёжа тогда мог только мечтать, всё еще живя в детском доме. Счастью тогда не было предела. Кажется, отголоски этого счастья до сих пор приятно греют душу. Серёжа, мягко ступая, прошел к зеркалу в угол и остановился близко-близко, оглядывая себя. Шторы были открыты — Никита всегда забывал об их существовании — так что из окна на него падал яркий бледный свет луны, резко выделяя его белую кожу на контрасте с абсолютно тёмными тенями. Он пробежался пальцами по животу, легко постукивая, а потом приподнял футболку, ладонь другой руки сразу же положив на живот. Он попытался представить вместо своих рук олежины, буквально гипнотизируя собственное отражение. Вот за его спиной, вырисовываясь из теней, появляется уверенная фигура Олега. Он подходит к нему бесшумно, стеной вставая между ним и всем остальным миром, а потом мягко кладёт широкие чуть шершавые ладони на его оголенный бледный живот и ласково проводит, поглаживая, вверх-вниз, вперед-назад. Притягивает к себе, спиной прижимая к своей надёжной груди, и Серёжа млеет, ощущая, как приятно подкашиваются ноги, а тело так и тянет назад, чтобы взаправду облокотиться на фантомного Олега. Олег в его воображении в это время нежно целует его в плечо, прямо туда, где небо рассыпало свои звёзды, ласковыми теплыми губами касается мягкой кожи, переходя на шею, где взволнованно бьётся жилка, и движется рукой к слабой резинке пижамных штанов. Лижет шею, языком собирая капельки пота и серёжиного запаха. А Серёжа голову запрокидывая, дышит прерывисто, лихорадочно высохшие губы облизывает и жмурится. Так ему приятно. Олег гладит его по животу, в котором он носит их ребенка, целует так, словно он самый сладкий спелый персик, слизывает пот и шумно дышит в шею, порыкивая от удовольствия. Серёжа стонет долгожданно, когда Олег — он сам — запускает руку под легкую ткань штанов. Ноги окончательно подкашиваются и он оседает на пол, и ложится, удобнее устраиваясь на мягком ковре. Как же хорошо. Он сжимает член так, как особенно приятно, ласкает головку большим пальцем, а сам голову поворачивает и смотрит на своё отражение в зеркале, которое сейчас сладко стонет под Олегом. Тот наклоняется низко, челкой отросшей живот щекочет, а сам целует низ живота, жадно, жарко, упиваясь мыслью о том, что там сейчас их ребенок. Серёжа срывается, выгибаясь, когда думает об этом. Об их с Олегом ребёнке, о том, как Олегу сносило бы крышу, когда они бы занимались сексом, о том, как тот бы ласково гладил округлившийся живот, целовал бы, как шептал бы слова благодарности Серёже, накрывая собой, вжимая его в кровать или в пол, или в какую угодно поверхность, только, пожалуйста, сильнее! — Ах! Олег! — срывается с губ, Серёжа спину выгибает, доводя себя до оргазма, а Олег в зеркале наконец-то Серёжу целует. В губы. Жадно, словно обезвоженный путник, который дорвался до самой свежей и вкусной воды. До живительного нектара. Серёжа пальцами тянется к своим губам, наконец-то отворачиваясь от зеркала, глаза снова зажмуривает и лижет пальцы, словно это не его, а Олега. Давит пальцами на язык, настойчиво поглаживая, а языком в ответ широко слизывая собственную сперму. Ноги разъезжаются, ноют, но уже не перевозбужденно, а удовлетворённо, когда он пытается встать. Не получается, поэтому он продолжает лежать, вновь повернув голову и поглаживая живот. Наверное, стоит всё же оставить ребёнка. И, конечно, не только потому, что трахаться беременным так возбуждающе, а потому что это их с Олегом ребёнок. Он не сможет убить его или её, что бы ни случилось.