You're with me

Серёжа мягко поглаживает живот в районе желудка, массируя, дышит носом глубоко, контролируя частоту вдохов-выдохов. Ни о какой учебе думать не получается, только о том, что надо успокоиться, не думать, глубоко дышать и сконцентрироваться на предмете. Завтра контрольная, нельзя пропустить мимо ушей последний урок, на котором преподавательница объясняет необходимые темы. Но токсикоз глубоко плевал на его учёбу и изо всех сил пытался на Серёжу надавить. Пытаясь концентрироваться на объяснениях, Серёжа поднял взгляд на доску, где за то время, что он пытался прийти в себя, учительница успела стереть первую часть решения и на ее месте настрочить новую. Чертыхнувшись, он перехватил ручку, которую непроизвольно сжал до этого, и быстро застрочил в тетради, пока не стёрли и эту часть. Он может разобрать эту тему дома самостоятельно, главное — записать решение, чтобы попытаться понять логику. Не то, чтобы он не знал каких-то тем, которые они проходили, но затуманенный разум, занятый лишь мыслями о дискомфорте, не мог понять, знает ли он эту тему или нет. Стоило ему дописать одну часть, желудок скрутило еще более неприятным спазмом и он упал на парту головой, съеживаясь, прижимая ноги к столешнице. Хотелось расплакаться от несправедливости. Почему именно сейчас? Почему не на перемене? Почему так плохо? Он читал, что у беременных не всегда такой тяжелый токсикоз, некоторые счастливицы и счастливчики успешно подавляют рвотные позывы и дальше живут припеваючи. И, Боже, как же он надеялся быть одним из тех счастливчиков. Страшно даже представить, что будет, если его так скрутит на экзамене. Или — что еще страшнее — если он решит не делать аборт, ему придется прийти на экзамен с животом. Тихонько простонав от дискомфорта, Серёжа поднял голову сразу же, как желание прямо сейчас блевануть пропало, и робко поднял руку, надеясь, что преподавательница сделает для него, как для отличника, исключение и отпустит в туалет. Сзади его ткнули ручкой, но Серёжа не стал оборачиваться, боясь, что его вырвет, если он хотя бы на один градус повернёт голову. — Разумовский, — не унимались сзади, и Серёжа неразборчиво мыкнул, давая понять, что слушает. Может недостаточно внимательно, но слушает. — От тебя пахнет заправской сучкой, не хочешь уединиться? Серёжа буквально почувствовал, как сильно всё содержимое желудка стремится вырваться на волю, и скривился в отвращении, прикладывая ладонь ко рту. Еще более противного подката он в жизни не слышал. На что это перевозбужденное существо вообще рассчитывает? Или он решил, что у Серёжи началась течка и он на любого альфу кинется, который пальцем поманит? — Цветков, у тебя гон, тебе сейчас даже другие альфы будут сучками пахнуть, — хохотнула соседка этого Цветкова и, кажется, больно пнула его, потому что тот вскрикнул, этим наконец-то отвлекая преподавательницу от своего предмета. — Разумовский? — громко поинтересовалась учительница, кажется, как-то недовольно, но Серёже сейчас было искренне на всё плевать. Всё, что его сейчас интересовало — удержать свой скудный обед внутри себя. Хотя бы до туалета. — М-можно выйти, пожалуйста? — пробормотал он, сглотнув вязкий противный ком слюны и задышал с еще большим усердием. То ли преподавательница и правда была к нему милосердна, потому что он лучший ученик класса, то ли потому что увидела его зеленый оттенок кожи, но она разрешила. И Серёжа тут же выскочил из кабинета, чувствуя такое дикое облегчение, словно с него сняли опаснейшую бомбу, угрожающую вот-вот взорваться прямо на его теле. Как в дешевых боевиках прямо на последней секунде перед взрывом. Туалеты на этом этаже оказались закрыты, так что пришлось спускаться по лестнице на предыдущий. Хорошо, что в коридорах никого не было и никто не увидел его. Он ненавидел пользоваться школьными туалетами, хотя бы потому, что там сплошная грязь и постоянная вонь. Складывается ощущение, будто там никогда ничего не моют, не смывают, и вообще это не туалеты, а курилка вместе с гримёркой. Пока шел по холодному коридору с ободранным линолиумом на полу и старой облупленной краской, тошнота прошла, и Серёжа, искренне боясь, что в туалете она начнется только с новой силой, уселся перед приоткрытым окном на подоконник и облегченно откинул голову на дрогнувшее стекло. Наступило время передышки, когда наконец-то можно полностью расслабиться и поблагодарить всех несуществующих богов мира за это мгновение. Как же хорошо, когда ничего не болит, не скручивает в спазмах, не тошнит. Ох, действительно, что ты начинаешь ценить то, что имел, только тогда, когда потерял это. Посидев немного, обдумывая своё долгожданное спокойное состояние, Серёжа прикрыл глаза, мечтая увидеть Олега. Коснуться бы его бородатой щеки, тронуть пальцами улыбку и заглянуть в светлые глаза, буквально излучающие любовь и нежность. Самому ощутить прикосновение любимой ладони к своей щеке, прижаться к ней покрепче и закрыть глаза, наслаждаясь неторопливой лаской. Чувствовать уверенную руку на талии, которая прижимает поближе к горячему телу. И стоять так всю жизнь, просто обнявшись и ласкаясь. Какая бы чудесная это была жизнь. Положив руку на живот, он уже в который раз за день задумался о ребенке. Он узнал о том, что беременный лишь вчера и, конечно, пока не решил, как ему поступить. Но это знание, которое он не мог ни с кем разделить, ужасно давило на череп. Мыслей было столько, что Серёжа порой начинал в них путаться, перескакивая с одной на другую. И тот факт, что ему нельзя ни с кем поделиться своим волнением, никто не утешит его, не скажет, что он молодец, какое бы решение не принял, угнетал. Они не виделись с Олегом уже чуть больше недели, и Серёжа бесконечно соскучился. И так и продолжит скучать и заламывать пальцы от сосущего в солнечном сплетении одиночества, потому что Олегу нельзя знать о том, что он беременный. Пока нет. Серёжа был уверен, что Олег обрадуется — в конце концов, они уже как-то обсуждали возможность в далеком будущем завести ребенка — но проблема была в том, что он начнёт давить на Серёжу, может быть, даже неосознанно, но начнет. Какому отцу, взрослому альфе, захочется терять собственное дитя? Да никакому. И Серёже тоже не то, чтобы уж очень хочется, но поступить и разрабатывать свою соц.сеть ему хочется ничуть не меньше. А еще проблема была в том, что Серёжа — пока — несовершеннолетний, а Олегу уже двадцать четыре. Ни Никита, ни кто бы то ни было еще, не принял бы их союз адекватно. Они бы начали обвинять Олега, его самого, и ничего хорошего ни для кого не получилось бы. От стресса он мог бы потерять их ребёнка, а Олег работу и почёт в своих каких-то кругах. Всё покатилось бы по наклонной, в том числе и их жизни. Но ведь у них обоих и в мыслях ничего плохого не было. Они просто любили друг друга, в последние пару месяцев наслаждались друг другом в полную силу и никто и подумать не мог, что так получится, потому что они предохранялись. Серёжа — сладко прижмурившись — вспомнил, как у них всё началось. Это было самое романтичное и заботливое первое свидание, потом второе и за ним еще много-много самых разных свиданий, наполненных особенными приятными чувствами. Серёжа так смущался первое время, так боялся допустить ошибку и выставить себя абсолютно глупым человеком, что приходилось говорить в основном Олегу. Но он был так трогательно терпелив, раз за разом пояснял, что Серёжа покорил его сердце и больше никогда Олег не полюбит никого другого, что постепенно стеснения и стыда становилось всё меньше. Серёжа понемногу начал сам проявлять инициативу: то за руку робко возьмет, то первым за поцелуем потянется, то подойдет поближе и прижмётся к чужой груди, в которой мерно бьется сердце. Олег буквально приручил его. А Серёжа и счастлив быть прирученым именно этим альфой. А сейчас он носит ребёнка от этого альфы. И, кажется, сейчас, он самый счастливый человек на планете. Серёжа обхватывает плечи руками, подтягивает ноги к груди и утыкается носом в предплечье, счастливо вдыхая-выдыхая, едва сдерживая себя, чтобы не запищать. Как? Ну вот как он может сделать аборт? Пришел в себя Серёжа только, когда прозвенел звонок с урока. Перепугавшись, он соскочил с подоконника, едва не ободрав штаны о торчащий гвоздь, и почти упал, вовремя переступив с ноги на ногу. А потом тут же помчался на свой этаж, чтобы забрать рюкзак и тут же набрать Олега. Непреодолимо сильно хотелось услышать его голос, прижать трубку к уху поплотнее, закрыть глаза и представлять, что Олег рядом и, если немного поднапрячься, можно даже почувствовать родной манящий сладкий запах марципана и горького шоколада. От кабинета за ним увязался Цветков и Серёжа напрягся, догадываясь, что у альфы гон, да к тому же, нет партнера. Пока Цветков далеко, можно не паниковать, да? Серёжа попытался успокоиться, но руки уже предательски затряслись от страха, а в груди всё рухнуло, как будто там образовалась черная дыра. Цветков, хоть и дурак полный, оставался сильным альфой с гоном, против которого одному омеге не выстоять. Если тот захочет взять его силой, совсем помутившись рассудком, он возьмет и ему будет все равно, если кто-то это увидит. Ему будет всё равно на то, что Серёжа вырывается, так ведь даже интереснее. Пробуждается хищный инстинкт, буквально кричащий альфе схватить свою добычу покрепче за загривок и показать, кто здесь хищник. Если бы он был чуть более беременным, Цветков даже не заметил бы его, запах беременной от другого альфы омеги, остальных никак не интересует. Они чуют, что омега в положении и им там ничего не светит, и ищут себе других жертв. А здесь одноклассник — знакомый, симпатичный рыжий омега, да еще хрупкий свиду и стеснительный, ну чем не идеальная жертва? Кажется, Цветков именно так и подумал, потому что Серёжа, лихорадочно рассуждая о том, как ему спастись, уже вышел на крыльцо вместе с толпой прочих школьников, и встал сбоку, чтобы никому не мешать. Он надеялся, что ошибся и Цветков просто шел подышать свежим воздухом, но, столкнувшись с ним взглядом, Серёжа понял, что нет, в этот раз судьба вновь не на его стороне. Он вздрогнул, тут же отворачиваясь и трясущимися пальцами набирая выученный наизусть номер. Казалось, если он позвонит Олегу и услышит его спокойный вкрадчивый голос, все беды тут же отступят сами собой и он окажется в безопасности. Олег взрослый сильный альфа, полностью уверенный в своих силах, служил даже! Никто ведь не станет трогать омегу столь опасного человека? С разъяренными альфами, знаете, шутки плохи. В телефоне раздались гудки и Серёжа облегченно выдохнул, с трепетом ожидая ласкового приветствия, но трубку грубо выдернули из рук, выкидывая куда-то в кусты. Серёжа замер, задерживая дыхание, от страха не имея возможности даже моргнуть. А его тем временем грубо схватили за волосы и животом опустили на холодные жёсткие перила, нагибая в унизительную позу. Желудок сразу же сдавило спазмами, стоило только чужому возбужденному члену ткнуться между бёдер, и Серёжа зажмурился, не в силах сопротивляться рвотному позыву. Из глаз брызнули горькие слезы и он взвыл, ужом пытаясь вырваться из чужих грубых рук. Олег никогда не позволял себе такого, он любовно нежил его в своих ладонях, долго целовал каждую клеточку тела и шептал много приятных слов своим хриплым возбуждающим голосом. Он никогда не принуждал, никогда не был столь жёстким и никогда не хватал его за руки, зажимая их между своим телом и спиной Серёжи. Цветков возбужденно страшно рычал ему в самое ухо, в самом деле вцепившись в загривок, чтобы он не смел и пальцем пошевелить. Его мерзкие руки в это время спокойно гуляли по телу, уже добираясь до ширинки штанов и под край футболки. Серёжа всхлипнул, когда чужая — не его и не олежина — рука огладила живот, а потом поползла к груди, больно сжимая сосок между пальцев. Он попытался зарычать, но его тут же наказали, грубо толкаясь бедрами, потираясь о него всем телом. Вокруг столпился народ, но они словно бесполезная массовка, не предпринимали вообще никаких действий. Даже на помощь никто не додумался позвать! — П-помо... помогите, — обессиленно прошептал Серёжа, уже рыдая навзрыд. Всё тело трясло, а легкие словно сдавило, и он не мог нормально вдохнуть, всё больше начиная паниковать. Мир вокруг странно поплыл, становясь то ярче, то темнее, а в голове наступила полнейшая тишина. Он перестал слышать собственные мольбы о помощи, перестал слышать даже собственное сердцебиение, словно сердце перестало биться. Он судорожно пытался вдыхать ртом, а пересохшее горло, словно раненное, болезненно отзывалось на любую его попытку вдохнуть хоть каплю кислорода. — Да что вы стоите, имбецилы! — разъяренно крикнул чей-то грубый голос, и Серёже словно вернули все ощущения и кислород. Он жадно вдохнул воздуха, из последних сил дернувшись из чужой крепкой хватки, успевая лишь осознать, что чужая рука уже давно больно сжимала его бедро, а вторая расстегнула ширинку и намеревалась стянуть трусы, перед тем как Цветков вдруг исчез. Его отвратительный запах пряного имбиря наконец-то исчез, сжимающие грубые руки вместе с ним, и Серёжа безвольной куклой осел на холодный бетон, совершенно не обращая внимания на свое физическое состояние. Всё, что он сейчас ощущал — это липкое чувство отвращения, от которого немедленно хотелось отмыться, а еще безмерный страх и боль. Хотелось к Олегу, чтобы он спрятал от всего мира, крепко обнял и больше никогда не позволил никому его обижать. Все внутренности словно дрожали, сердце болезненно ныло, билось о рёбра, а голова казалась до боли ясной и туманной одновременно. Хотелось спрятать голову руками, зарыться пальцами в волосы, чтобы больше никто никогда не увидел его лица. — Эй, — услышал Серёжа сквозь грохот крови в ушах. — Ты здесь вообще? Давай, поднимайся. Он с трудом отцепил руки от головы и поднял ее, чтобы безразличным взглядом мазнуть своего, кажется, спасителя. Ему нет никакого дела до этого человека. Ему нужно тепло, душ и Олег. Больше ему ничего не нужно. Спаситель еще пару раз попытался привести его в чувства, но в итоге крикнул что-то любопытной толпе и беззастенчиво уселся рядом, плечом касаясь серёжиного плеча. Серёжа поёжился, отодвигаясь. Чужие прикосновения и раньше доставляли дискомфорт, а теперь и подавно. Не нужно ему ничего, он же сказал! Нет? — Уйди, — крайне неприветливо буркнул он, наконец цепляя пальцами бегунок ширинки и застегивая ее, едва не с новой силой плача, вспоминая, как чужие мерзкие руки касались его там. Оправив футболку, на краткое мгновение задерживая ладонь на животе, Серёжа с трудом встал на слабых ногах и обхватил плечи руками, с тревогой вспоминая, что его телефон куда-то выкинули. А ведь он тогда уже набрал олежин номер и, если телефон не отключился при падении, тот мог услышать, как его омегу насилуют. Это явно не то, что он хотел бы услышать, принимая звонок от любимого человека. Кидаясь к кустам, чтобы найти телефон, Серёжа едва не спотыкается, вызывая этим хохот у оставшихся зевак и угрюмый вздох своего, кажется, спасителя. Но ему все равно. Сейчас ему важно совершенно другое. Нога болезненно отзывается на его следующий шаг и Серёжа с безразличием отмечает, что к его сегодняшним травмам добавилась еще одна. Телефон находится очень быстро, кажется, у Серёжи на обратной стороне века отпечаталась сцена его полета, и, к счастью, он выключился, так что Олег ничего не слышал. Он включает его, натягивая по очереди лямки рюкзака, и тут же направляется к воротам. Оставаться в этих стенах не хочется абсолютно, так что он ускоряет шаг, ближе к воротам переходя на быстрый бег. Из глаз неконтролируемо льются слёзы, и он хнычет, прерывисто дыша, пытаясь не вспоминать, не видеть перед глазами, не ощущать ничего, ничего, ничего. Он вновь набирает Олега, потому что справиться с этим в одиночку кажется совершенно невозможно. Всё равно на школу, всё равно, что Олег работает. Ему так чертовски одиноко и плохо, он очень скучает. Он так сильно разбит, что плюхается прямо на тротуар около цветочной клумбы и ревёт, приложив телефон к уху, а другой ладонью закрыв глаза и подтянув колени поближе к себе. Серёжа всхлипывает, слыша долгожданный голос Олега, а в груди всё ноет так яростно, что хочется то ли удавиться, то ли разрыдаться ещё сильнее. — Привет, родной, — тепло здоровается Олег, а потом слышит плаксивый всхлип и тут же меняется в настроении. — Солнце, что случилось? — Серёжа лишь мычит тоненько, и закашливается, не переставая громко плакать. Из носа течет, но он не обращает на это внимания, машинально вытирая рукавом толстовки. Благо, она хотя бы черная — олежина. В голове бесконечно много боли. Мысли, чем он это заслужил, за что судьба так его ненавидит, почему никто не помог, почему он остался ужасающе одинок в этой ситуации, поглощали сознание, затягивая в тёмную трясину, из которой словно нет выхода. Ни одного жалкого лучика света, и он там один, слепо тычется в стены, руки протягивает в страхе, боясь и всем сердцем желая наткнуться на кого-нибудь. Чтобы тепло прижали к себе и подарили безопасность. — Серёж? Где ты? Я сейчас подъеду, — перепуганно спрашивает Олег, наверное, едва держа себя в руках от страха за своего омегу. Серёжа судорожно глотает комок скопившихся во рту слюней, и наконец-то находит в себе силы ответить. Слёзы постепенно успокаиваются, и он лишь тихо хнычет, пытаясь ладонью стереть с живота ощущение чужой неправильной руки. Там должна была быть рука Олега. Он самым первым должен был коснуться его. Ведь там именно его ребёнок. Как же сильно ему бы хотелось стереть все эти ужасные секунды из памяти, чтобы их не было. Чтобы он просто вышел на крыльцо, позвонил Олегу и они бы мило поговорили, а потом он досидел бы оставшиеся уроки и пошел домой. Там бы его встретил Никита, уже вернувшийся с работы, и накормил вкусным ужином. И всё было бы хорошо. Не было бы этого давящего на все органы тревожного чувства, словно это конец. Словно больше ничего не сможет быть, как раньше. И Олег откажется даже притронуться к нему, когда узнает. Он яростно потёр руками уже бёдра, с отвращением пытаясь стереть ощущения чужих сжавшихся пальцев. Ему действительно необходим душ и Олег, чтобы погладил ласково, улыбнулся так, как только он умеет улыбаться: с влюбленными светлыми крапинками в глазах. Желательно Олег в душе и прямо сейчас. Но... — Нет, — слабо возражает он, уже сам не понимая, почему отказывается. Кажется, его реакция на собственную беременность весьма понятна, так почему он всё еще продолжает давать своей трусости ход? Ему ведь сейчас как-никогда нужен родной альфа, который подарит чувство безопасности, накроет своей аурой и запахом, словно теплым коконом и будет нежно целовать за ушком. Так почему он отказывается? — Почему нет? Тебе же плохо. Я не могу ведь сидеть сложа руки, когда ты так горестно плачешь. Давай, Серёж, расскажи мне, где ты? — из трубки помимо теплого голоса Олега раздавалось копошение, кажется, альфа принялся собираться, чтобы действительно приехать к нему. Он даже не знает, где Серёжа находится и что с ним случилось, а все равно готов приехать за ним, бросая работу. Серёжа всхлипнул, яростно проводя ладонью по щеке, вытирая слезы. Ему достался самый лучший альфа на свете. Как жаль, что самому лучшему альфе достался такой трусливый и жалкий омега. — Нет, — тяжело вздохнув, возразил Серёжа, кладя голову на колени, слушая учащенное олежино дыхание. Это успокаивало. Вот бы прижаться к его груди и слушать вживую. Но нельзя. Он словно сердцем чувствует, что еще рано, он еще не готов к этому шагу. — Ладно, — миролюбиво улыбнувшись, согласился Олег, одним лишь тембром голоса пытаясь передать своему омеге спокойствие. Был бы он тут, окутал бы его своим запахом и это было бы гораздо эффективнее, но пока такой возможности не было. — Тогда, может, расскажешь причину столь горьких слёз? — Я не знаю, как сказать, — неуверенно начал Серёжа, зажимая телефон между плечом и ухом, чтобы спрятать лицо в ладонях. Слёзы до сих пор капали из глаз, а губы переодически болезненно кривились от спазмов боли в груди. — Как есть, Серёж. Я люблю тебя, всегда помни об этом. Я люблю тебя и убью каждого, кто довел тебя до слез, — нежно пообещал Олег и Серёжа ни на секунду не усомнился в его словах. — М... — вздохнув, Серёжа тут же уронил голову, опустив ее лбом на жёсткое костлявое колено. Олег терпеливо молчал. Серёжа слышал лишь его успокоившееся дыхание. И это правда очень придавало сил. — Меня попытались... — дальше из горла вырывались только хрипы и всхлипы, озвучить то, что произошло, назвать это, как-то облечь в слова, было очень больно и тяжело. Казалось, назови он это, оно станет реальнее, чем уже есть. Оно оживет и заживет своей жизнью. Оно будет названо и от него станет не так просто отмахнуться. Олег долго молчал, переваривая информацию или подбирая слова, но Серёжа успел замёрзнуть и направиться домой, старательно обходя любого человека. Словно тот коснется его прямо сейчас, посмотрит на него, и тут же поймет, что с ним только что случилось и о чем именно он сейчас разговаривает по телефону. В трубке было слышно лишь его тяжелое дыхание с рычащими отзвуками. Разозлился. И очень сильно. Серёжа вдруг подумал, что это очень приятно и он был бы вовсе не прочь оказаться сейчас в руках разозленного Олега, чтобы почувствовать его — правильные — руки. Как они бы гладили с нажимом, словно ластик, стирая чужие эфемерные касания с нежной бледной кожи. Как они правильно сжимали бы его, прижимая к сильному горячему телу. Как в ухо бы, дразнясь, зарычали, будоража кровь и посылая от затылка к копчику прохладные мурашки. — Олеж? — жалобно позвал он, стараясь остановить слёзы. — Я хочу к тебе. — Серёж, — всполошился Олег, едва не крича от переполняющих его самых разных эмоций. — Так я ведь и предлагаю, милый. Давай, куда мне приехать? Скажи. С трудом соглашаясь со своим внутренним голосом, Серёжа закусил губу, чтобы не поддаться первому порыву тут же назвать адрес. Правда, наверное, пока не стоит. — Никуда. — с тяжелым вздохом. — Олеж, а расскажи мне сказку? — Сказку? — удивленно выдохнул Олег, крепко задумываясь. Откуда же ему сказку взять? Придумать что ли... — Угу. Серёжа напрягся, ожидая начала сказки. Он знал, что Олег не откажется. Слишком уж Олег приучил его к своей доброте и практически полной безотказности. А Серёже вдруг захотелось услышать сказку голосом любимого человека. Их ребенок еще совсем маленький, у него даже не сформировано тело, наверное, но Серёже показалось, что им обоим нужно успокоиться, а что так не успокаивает, как сказки? — Ну слушай, лисёнок... Жил был маленький лис. Был он очень красивым и умным лисом, с мягким пушистым хвостом. Но остальные звери ему очень завидовали, потому что были во много раз глупее и безобразнее. И захотели они от лиса избавиться, потому что было им до ужаса обидно смотреть на него. Заяц предложил лиса охотникам сдать. Остальные звери с ним согласились. Заяц ушел, а они принялись ждать его с хорошими новостями. День прошел, два, и всем стало ясно, что заяц не возвратится. Тогда избавиться от лиса вызвалась сова. Она предложила на лиса медведя натравить разъяренного. Остальные звери с ней согласились. Сова улетела, а они принялись ждать ее с хорошими новостями. День прошел, два, и всем стало ясно, что и сова не возвратится. Подумали звери, подумали, да решили последнюю попытку предпринять, а дальше оставить лиса в покое. Последним вызвался кабан. Он предложил лиса самому клыками забодать, рассудив, что уж сам он лису окажется не по зубам. На том и порешили. Кабан ушел, а остальные звери принялись ждать его с хорошими новостями. День прошел, два, и всем стало ясно, что и кабан не возвратится. Сели они вкруг, да стали голову ломать, что же им теперь делать, да куда подевались ушедшие звери. Вдруг из-за кустов послышалось волчье рычание, а за ним и лисье фырканье. Звери напряглись, попятились, а навстречу им вышел огромный черный волк. Зубами клацнул, звери обомлели и встали в ступоре, глядя на появившуюся из кустов парочку. Знакомый им лис продолжал весело фыркать и ласково потёрся головой о мощную волчью шею, обходя своего защитника спереди, да глядя на своих недоброжелателей хитро. — Вы, конечно, хорошо придумали с охотниками, медведем и кабаном. Но только не подумали, что у меня защитник есть. Мой сильный волчонок, который ни охотнику, ни медведю, ни кабану не по зубам, — довольным голосом мурлыкнул лис и наклонил голову, носом тычась волку в мохнатую шею, на которой висела пуля из охотничьего ружья, коготь медведя и знакомый кабаний клык. Звери затрепетали перед силой этого волка и задрожали, умоляя отпустить их восвояси, плача, пообещали, что больше никогда даже не посмотрят в сторону лиса. — Пошли вон, — прорычал волк и они с любимым лисом удалились обратно в кусты. — Ну как тебе? — с ласковой улыбкой спросил Олег, а у Серёжи сердце сладко сжималось. Он давно уже стоял около своего подъезда, оперевшись на дверь, прижав руку к груди, и слушал любимый бархатный голос, затаив дыхание. — Чудесная сказка, мой сильный волчонок, — тепло улыбнувшись, хихикнул Серёжа, с сжимающей сердце нежностью слушая ответный смех. — Ты будешь самым лучшим отцом, — прошептал Серёжа, прикрыв слезящиеся глаза. Он коснулся живота рукой, думая, что Олег и правда будет самым лучшим. Лучшим отцом, лучшим мужем. Самым заботливым, самым любящим, самым нежным и надежным. За спиной такого альфы совершенно не страшно быть слабым. — Что? — не расслышав, переспросил Олег, но Серёжа только промычал что-то, покачав головой. К лучшему, что Олежа не услышал. Так надо. — Я люблю тебя, — дрожащим голосом признался Серёжа, прижимая руку к груди, в которой трепетно билось сердце. — Я бесконечно люблю тебя, Серёж. И я горд быть тем альфой, которого ты выбрал. — А я горд быть твоим омегой, — радостно улыбнулся Серёжа. — Пока. Я позвоню тебе вечером? — Конечно. Пока. Целую. — Целую...

***

Он сидел перед Никитой, который делился своими сегодняшними впечатлениями, снова разговаривая во время еды. Серёжа молча слушал, без аппетита пережевывая жареную картошку, и думал о том, что такими темпами ребёнку будет не хватать витаминов. Слишком много жареного тоже не очень хорошо для беременного омеги. И, наверное, пока он продолжает молчать, ребенок не получает необходимых ему полезных веществ. Но что будет, если он прямо сейчас возьмет и признается Никите? Навряд ли что-то изменится, потому что от этого дорогие фрукты и овощи не появятся на столе по одному желанию. Только Никита станет раздражительнее или и вовсе прогонит его к отцу ребенка. Лучше и правда пойти и сделать аборт. Потому что ничего хорошего ребенка в такой семье не ожидает. Папа совсем еще молодой, да и отец тоже, если так подумать. А дядя и вовсе его невзлюбит, это к гадалке не ходи. Родится еще каким-нибудь болезненным и недоношенным в такой обстановке, что им потом с ним таким делать? Любить, конечно, но страдать, глядя на то, как их дитя постоянно болеет? Никаких нервов ведь не хватит. Да, он сейчас же пойдет и запишется на аборт. Чем скорее, тем лучше. — Ты меня слушаешь? — вальяжно развалившись на стуле, спросил Никита, ухмыляясь. — Нет, — порывисто ответил Серёжа, тут же поднимаясь из-за стола. — Уберешься, пожалуйста? Мне срочно по делам надо. — По каким еще делам? Эй?! Но Серёжа не ответил, уже натягивая любимый свитер, который всегда его успокаивал. Что-то ему подсказывало, что сейчас дополнительные успокаивающие вещи ему совсем не помешают. Подхватив рюкзак, Серёжа выбежал за дверь, захлопывая ее. Он торопился в гинекологию, чтобы ни в коем случае не передумать. Сейчас его овеяло такой решительностью, какая, казалось, вообще никогда не пошатнется. Все врачебные отговорки лишь ударятся об эту стену уверенности и разобьются в прах. Он сделает аборт и никто его не отговорит. Дорога до гинекологии показалась вечной. Пока шел, успел уже несколько раз передумать, развернуться, чтобы пойти обратно домой, а потом развернуться вновь, продолжая путь. Дальше, чем на середине пути он то уговаривал себя идти дальше, то вернуться, но поворачивать никуда не стал. Раз уж почти дошел, нужно было бы хотя бы встать на учёт. Уже в гинекологии, ожидая своей очереди, открыл интернет, чтобы прочитать, как проходит аборт и насколько это вообще может быть опасно и больно. Оказалось, что аборт может быть не только с хирургическим вмешательством, но еще и медикаментозный. Кивая на каждое вопросительное предложение в статье и улыбаясь, что автор статьи не давит на читателя, угрожая грехопадением или ругая беременную омегу, пожелавшую «убить ребёнка», Серёжа дочитал часть про то, как опасно покупать таблетки с рук, и выключил экран. Дальше читать как-то не хотелось. Он огляделся, разглядывая ожидающих посетителей. В основном это оказались девушки и парни с небольшими округлостями в районе животов, но рядом с Серёжей сидела молодая девушка без живота вовсе. Наверное, срок совсем маленький, как и у него. — Что смотришь на меня? — резко повернувшись в его сторону, спросила она, скрещивая руки на животе. Хамка — подумал Серёжа, обидчиво поджав губы. На душе итак кошки рыдали и драли сердце когтями, а тут еще и со стороны нападают те, от которых он вообще-то понимания ожидал. Словно ему мало всех двухдневных потрясений. — Ничего. Извините, — пробормотал он, опуская голову, едва сдерживая рыдания, застрявшие в горле. Девушка поднялась, заходя в кабинет, а Серёжа отвернулся к стене, беззвучно плача, приложив ладошки к щекам. Он уже устал плакать. Кажется, за сегодняшний день выплакал всю свою недельную норму. А тут еще аборт, который наверняка тоже нехило ударит по нервам и заочной любви к этому ребёнку. Как он скажет об этом Олегу? А сказать-то надо, он ведь имеет право знать о том, что у него мог быть ребёнок. Наверняка он вообще развернётся и уйдет, оставит его — убийцу их ребенка. Горько всхлипнув, Серёжа вздрогнул, когда плеча робко коснулась чья-то маленькая ладошка. — Не плачь, — ласково сказал очень нежный тоненький голос. Серёжа покачал головой, спешно вытирая глаза, и повернулся к ней, рассматривая миниатюрную омегу с очень солнечной улыбкой. Она была тёмненькой с чуть тронутой загаром кожей, рука ее продолжала лежать на серёжином плече, а вторая удобно устроилась на круглом животе, натянувшим голубую ткань кофты. — Я Альбина, — представилась она, подавая руку для рукопожатия. — Серёжа, — шмыгнув носом, представился он в ответ, спешно пожимая чужую руку своей дрожащей. — Ты первый раз здесь? Хочешь, я посижу с тобой, чтобы тебе не было так страшно тут? Серёжа подтянул к себе на колени рюкзак, мешающий Альбине удобнее усесться на соседнем сидении, улыбнулся ей и смущенно кивнул, окончательно успокаиваясь. Новая знакомая поудобнее уселась, тут же возвращая руку на живот, и принялась мягко поглаживать его. — Это Антон или Рита, — ласково сказала Альбина, глядя на свой живот. — Мы пока не знаем пол, но сегодня УЗИ, так что... Скоро определимся с именем. — Хорошие имена, — едва справляясь с голосом после слёз, сказал Серёжа, больше для того, чтобы хоть что-то сказать. Имена ему не то, чтобы не понравились, но своему ребёнку он бы дал что-нибудь покрасивее. Например, Венера. В честь любимой картины. Или Злата. Почему-то очень хотелось, чтобы родилась девочка. Но, если родится мальчик, он тоже будет беззаветно любить его. — А вы уже придумываете будущему ребеночку имя? — приподняв брови, поинтересовалась Альбина, улыбнувшись. Серёжа потупил взгляд, заламывая пальцы. Что сказать? Что не уверен, что ему следует рожать? Что еще даже никому ничего не сказал? Или что собирается вовсе убить этого ребенка? Это кажется каким-то слишком жестоким теперь, когда он познакомился с Альбиной и увидел, насколько она уже любит своего ребенка и насколько вообще радуется своей беременности. У нее даже в мыслях нет, что Серёжа может своего ребенка не любить, что может даже ненавидеть, что у ребенка отец может оказаться банальным насильником, сбежавшим после всего того, что натворил. Альбина, заметив заминку и погрустневшее выражение его лица, тут же напряженно выпрямилась и сочувственно поджала губы, кладя свою ладошку ему на бедро, поглаживая. — Оу... Ты... Ты на аборт пришел, да? Поэтому так горько плакал? — Серёжа только и смог, что кивнуть, закусывая губу, чтобы снова не расплакаться, а Альбина неуклюже пододвинулась к нему и притянула к себе в объятия, словно собственного ребёнка. — Маленький, — сочувственно протянула она, качая его, словно он правда маленький. — Когда была помладше, тоже сделала аборт, — зашептала Альбина в самое ухо, устроив голову у него на плече. — Я была еще глупой дурочкой, всего пятнадцать, представляешь? Мне было так страшно, все вокруг были так враждебно настроены, а я сидела, изнасилованная, и боялась даже пикнуть. А сейчас думаю, надо было быть громче. Заявлять о том, что со мной сделали. Не плакаться безразличным людям, а кричать. Громко-громко возмущаться. Это наше право, Серёж. Наше право избавиться от ненужного ребёнка. И никакая мразь не имеет права нас за это осудить, слышишь? Даже наша пара. Ты ему рассказал? Серёжа покачал головой, вдыхая успокаивающий запах горячего шоколада с карамелью и нотками молока, так и кричащего, что эта омега беременна. Захотелось горячего шоколада, но Серёжа знал, что лучше ему просто забыть про это желание, потому что денег всё равно нет. — Если тяжело, можешь рассказать уже после аборта. Но, знаешь, может быть, лучше всё-таки сейчас? Со своим альфой будет гораздо спокойнее. Да и лишний раз никто ничего не скажет про то, что ты совершаешь грех. — Мне вряд ли хватит смелости, — прикрыв глаза, возразил Серёжа, носом утыкаясь в чужое плечо. — Я такой трус. — Но ведь это не так. Ну, подумай сам, ты набрался смелости на аборт и пришел сюда сам, никому ничего не сказав. Разве трус пошел бы на такой смелый поступок? — Альбина чуть отодвинулась, все еще обнимая Серёжу, но уже заглядывая в глаза. Она ободряюще улыбалась ему и, в общем, выглядела весьма уверенной. Серёжа пожал плечами, наклоняя голову, прервав этим зрительный контакт. Стало неуютно и он поежился, всё еще считая себя трусом. Да, только трус, никому ничего не сказав, идет на аборт. Ему ведь хочется этого ребенка. Но он недостаточно смел, чтобы встать против всего мира, если понадобится, и сохранить своё дитя. — Давай, иди. Но помни, что я на твоей стороне, что бы ты не предпринял. Ты молодец, удачи, — Альбина похлопала его по плечу, улыбаясь, а Серёжа встал, на ватных ногах проходя в кабинет, где решится его судьба. — Ну, молодой человек? С чем пожаловали? — ласково спросила его женщина, сидящая за светлым длинным столом, заставленным пишущими принадлежностями, какими-то папками и парочкой блокнотов. Серёжа присел на краешек мягкого офисного стула и затеребил рукав кофты, нежно ласкающей пальцы пушистой тканью. Он вздохнул, наконец несмело поглядев на гинекологиню. Самая обычная женщина, уже достаточно немолодая. Кажется, бета, потому что от нее ничем особо не пахло, разве что какими-то приторными духами. Может быть, она не станет на него наезжать? Она ведь не омега. — Я на аборт, — выпалил Серёжа, собрав всю свою решимость в кулак. Взгляд женщины тут же похолодел, превратился в стальной. Она выпрямилась в кресле, сжимая в руке ручку и вздохнула, словно уже жалела неродившегося ребёнка. — Так. Имя? — жёстко спросила она, открывая какую-то папку. — На учёте у нас уже состояли? — Н-нет, — замотал головой Серёжа и поёрзал на стуле, вжимаясь в спинку, словно это уберегло бы его от чужого гнева. Права была Альбина, с Олегом было бы во сто крат спокойнее. В кабинете было холодно, наверное, совсем недавно проветривали. Очень хотелось поднять ноги на стул, сжимаясь до состояния маленького комочка, чтобы ничего не слышать, не видеть. Женщина методично заполняла первую страницу, задавая вопросы по типу адреса прописки и фамилии, а весь ее внешний вид так и говорил, что она недовольна и уже невзлюбила Серёжу всем сердцем. — Вам сейчас с этой карточкой надо на УЗИ. Проверим вас на наличие беременности, а потом возвращайтесь сюда. Только про очередь не забывайте, — строгим голосом рассказала женщина и протянула ему папку. Серёжа робко сжал уголок пальцами и потянул на себя, но столкнулся с внезапным сопротивлением. Перепуганно сжалось сердце, а он глянул женщине в глаза и пропустил вдох. Она смотрела на него с такой ненавистью, с какой не смотрели даже детдомовские дети, повсюду славящиеся своей жестокостью. — Я очень надеюсь, что пока стоите в очереди, вы передумаете насчет аборта. Вы даже не представляете, как я ненавижу каждую тупую омегу, приходящую сюда за абортом. Вам природа дала такую чудесную возможность, а вы?! Аборт ему, видите ли, нужен, а ремня тебе не нужно? А то я б всыпала. Иди отсюда. Серёжа пулей вылетел из кабинета, желая сбежать отсюда совсем. Такого хамского к себе отношения от взрослых людей он никогда не знал и даже не думал, что узнает. Каждое слово женщины врезалось в память, ломая ту частичку уверенности в себе, которую Серёже с трудом удалось собрать. Он всегда был болезненно слаб и физически, и психологически, никогда не мог дать достойного отпора. Пока были в детском доме, брат его защищал, оберегал от хулиганов, дразнящих его за длинные рыжие волосы, потом Серёжа научился по максимуму избегать опасных личностей и зажил практически спокойной счастливой жизнью. Насколько вообще могла быть счастлива жизнь одинокого сироты в детском доме. Позже, устроившись на работу и отвоевав брата, Никита пытался научить Серёжу драться, но он был непреклонен в своем пацифизме, искренне считая, что любой вопрос можно решить разговором. И считал так до сих пор. Он в расстроенных чувствах отсел в свой угол, покрепче прижавшись к холодной стене, и сжал в объятиях рюкзак, опуская голову на спинку железного кресла. Слёз не осталось, зато остались чувства. Он переваривал жестокие слова женщины о ненависти к омегам и не мог понять, за что она так жестока с ними? Потому что она бета, а ей хотелось бы ребёнка? Но в чем виноваты омеги? Зачем эта женщина пошла работать гинекологиней, если так ненавидит омег? Этой логики, наверное, ему никогда не понять. Желудок голодно сжался, забурлил, и Серёжа вздохнул, вспоминая, что так практически ничего и не съел. А его сегодня еще и вырвало, значит, в желудке совсем пусто. Он привычно опустил руку на живот, погладив. Вновь стало жаль ребёнка. С таким папой ни о каком здоровом развитии не могло быть и речи. Из соседнего кабинета послышался голос Альбины, дверь открылась, девушка попрощалась с врачом и направилась к его месту. Он отчетливо слышал стук ее маленьких каблучков на сапогах. — Накричала? — со вздохом спросила она, погладив его по сгорбленной спине. Сзади зашуршала куртка, кажется, Альбина оделась. Серёже стало грустно, что она уходит. Один он совсем не справится. Если он зайдет в кабинет к этой страшной женщине еще раз, она просто съест его, даже не прожевав. И он выйдет от нее, полносью опустошенный и разбитый. Еще больше, чем уже, хотя это и кажется чем-то невозможным. Всё невозможное — возможно, так, кажется пелось в популярной песне? — Накричала, — эхом вздохнул он, раздумывая, что ему теперь делать. Может, сходить на УЗИ и уйти? Вдруг он на самом деле не беременный и совершенно зря сейчас переживает и пожирает себя? Тогда ничего можно будет и не бояться. Не беременный он, да, а полощет его уже целую неделю просто потому что может? — Кто у тебя? — слабо попытавшись придать голосу позитива, спросил Серёжа, ударившись головой о стену. Словно это помогло бы ему вытряхнуть все сомнения и негативные мысли. — Девочка, — улыбнувшись, трепетно выдохнула Альбина. Кажется, ей хотелось девочку, как и Серёже. — Хочешь, я тут посижу? Подожду, пока ты закончишь? — Хочу, — не раздумывая, кивнул Серёжа, немного оборачиваясь, чтобы с надеждой взглянуть Альбине в лицо. Она улыбнулась, показав кулачок с выставленным вверх большим пальцем. — Значит, остаюсь, — кивнув, стянула куртку и устроила к себе на колени, откидываясь на спинку. — Знаешь, я бы не отказалась послушать твою историю, но, чувствую, сейчас не время. Не хочешь обменяться номерами? Кивнув, Серёжа протянул ей телефон, доверяя. Он чувствовал к этой девушке только огромную благодарность и приязнь, она за несколько кратких минут стала для него практически сестрой, которой у него никогда не было. И он бы очень не хотел потерять её теперь. Ему трудно даются знакомства, и за всю жизнь у него так и не появилось друзей, так что упускать этот шанс он не собирается. Альбина быстро вбила свой номер в контакты его телефона и вернула Серёже, солнечно улыбаясь. — У тебя есть телеграм? — Серёжа кивнул. У него вообще везде, где только можно, были аккаунты. — Тогда напишешь мне там? Хочешь, обниму? И Серёжа сам потянулся к ней, словно цветок к солнышку. Такой она была тёплой, душевной и приятной. Он зарылся носом в ее волосы, прикрывая глаза и наслаждаясь ее домашним уютным запахом. Альбина весело хихикнула и прижалась головой к его виску, коротко целуя, словно он был ее ребенком. У нее даже имя было такое светлое, ласковое и смешливое, словно сладкая карамелька, звонко стукающаяся о зубы, стоит перегнать ее языком на другую сторону. — Сходишь на УЗИ, договоришься с этой противной тёткой и пойдем погуляем? Я куплю нам что-нибудь вкусненькое и мы поговорим по душам, если хочешь. А не хочешь, значит, помолчим. — Тоже по душам? — тихо усмехнулся Серёжа. Сердце сжалось от переполняющей благодарности и яркой радости, заполняющей душу до краев. — Тоже по душам, — поддакнула Альбина весело, кивнув. — Тогда пошли. В кабинет УЗИ Серёжа направился уже довольным, предвкушая скорую прогулку с новой хорошей знакомой, которая пообещала Серёжу вкусно накормить, потому что «негоже беременным омегам голодными ходить», а еще стаканчик горячего сладкого шоколада с молоком. Оказывается, у Альбины своя уютная кафешка, в которой очень хорошие повара очень вкусно готовят, а еще есть всякие вкусные напитки, в том числе и горячий шоколад. Серёжа восхитился тем, что она сама накопила на первый арендный взнос, кредит взяла, обставила заведение по собственному вкусу и теперь регулярно выплачивает долг. И достаточно много зарабатывает. А еще планирует выкупить помещение, потому что кафе за то время, что работает, уже многим запомнилось и понравилось. От этого его уверенность в собственных силах возросла и все сомнения на счёт того, что у него получится с нуля сделать свою соцсеть, будто ветром сдуло. — Проходите, молодой человек, — хриплым голосом попросил врач, натягивая перчатки и усаживаясь на стульчик у кушетки. — Кофту снимайте, ложитесь. — Да, сейчас, — поторопился Серёжа, на ходу стягивая кофту и неловко запутываясь в рукавах. — Не торопитесь, я не кусаюсь, — улыбчиво успокоил врач, и Серёжа вздохнул, краснея щеками, досадуя на то, что он такой неуклюжий. Он улегся поудобнее, положив кофту на тумбочку у двери, и поежился, ощущая холодный гель, который врач вылил на поджавшийся живот. Он чувствовал себя, словно бабочка, наколотая на пробковую доску булавкой, или препарированная лягушка, выпотрошенная и растянутая по столу. Хорошо, что врач смотрел лишь в монитор, а на него не обращал ни капли внимания, иначе мучительное неудобство стало бы совсем нетерпимым. — Ну, что ж, вы, определенно, беременны. Поздравляю, — улыбнулся врач, явно пытаясь выглядеть позитивнее, чем оно есть на самом деле. — Но, я прочитал, вы на аборт? Серёжа поёжился под этим испытующим взглядом и отвернулся, глядя на свою кофту, которую немедленно захотелось надеть, вытирая противный ледяной гель. Врач встал, стягивая перчатки и отвернулся, чтобы выкинуть их. — Вставайте, можете одеваться. Но я бы посоветовал вам подумать еще пару дней, обговорить с альфой, с родителями. Вы же несовершеннолетний, так? — повелительным прохладным тоном порекомендовал врач, очевидно, надеясь, что его словам беспрекословно последуют. Серёжа вздохнул, прикрывая глаза, чувствуя подступающую соль слёз. Да что ж вы все так давите-то?! Будто ему хочется так сильно этого ребенка убивать! Он бы и оставил его, да как он потом сам будет? Ему еще самому нужно на ноги встать, он же еще совсем маленький, сам подросток. Не сплавит ведь он собственного ребёнка его отцу, сбегая, чтобы, как и планировал, учиться и работать над будущей соцсетью без продыху? Крохе нужно папино внимание, родной запах, обучение и воспитание! Это как минимум три года, во время которых он может позабыть вообще всё и придется навёрстывать, а это еще неопределенное количество времени. — А я на вашем месте придержал бы советы. Я и без вас знаю, что это мой ребенок, а я собираюсь его убить. А по закону я вообще могу никому ничего не говорить и сделать аборт, не предупреждая альфу. А вы обязаны этот аборт сделать и не говорить мне, как я должен поступать. До свидания, — вспыхнув, как спичка, и так же быстро потухнув, прорычал Серёжа, вскакивая с кушетки, надевая кофту и порывисто выскакивая из кабинета, прижимая к груди рюкзак. Всё внутри кипело и бурлило. Сердце встревоженно билось о рёбра, рассылая по венам к кончикам пальцев липкую тревогу, страхом окутывающую мозг. В крови было столько адреналина, что ноги подкосились, и он рухнул рядом с Альбиной, широко раскрытыми глазами глядя на собственные руки. — Тоже наорал? — сочувственно спросила Альбина, снова крепко прижимая его к своей груди. Серёжа положил ей руку на живот, ладошкой ощущая, какой он круглый и упругий. С трепетом он погладил его, думая, что там сейчас живет жизнь. Одна маленькая девочка, которая вырастет и будет любима мамой и папой. А его ребёнок? Он ведь так и не узнает, кто это мог быть. Он не узнает, как бы это дитя звали, какие бы у него или у нее были глаза, волосы, как бы он или она улыбалась, никогда не услышит слово «папа» из его или ее уст. Не обнимет, не прижмет к себе, не поцелует и не скажет, как же безмерно сильно любит. Он никогда ничего этого не сделает. И Олег... Олег никогда не сделает этого тоже. — О чём думаешь? — поглаживая его по спине, поинтересовалась Альбина. — О том, что собираюсь убить собственного ребёнка, которого мог бы когда-нибудь в будущем обнимать, целовать в макушку, которому читал бы сказки. — Ты его хочешь, да? Хочешь родить? — Хочу, — дрогнувшим голосом признался Серёжа, чувствуя, как по губам скатываются безутешные слёзы. Глаза уже горели от количества пролитых сегодня слёз, а он все продолжал плакать, и не знал, закончит ли вообще когда-нибудь. — Почему сомневаешься? — мягко спросила Альбина, укачивая его и тихо мурлыкая какую-то колыбельную. — Почему... — выдохнул Серёжа, внезапно не находя ответа, словно в голове выключили всякие мысли, переключив тумблер. — Э... Наверное, сомневаюсь, что в обстановке, в которой я живу, ребенку будет плохо. А еще я хочу продолжать учиться, а еще работать над кое-каким проектом... — Так... Давай по порядку. В какой обстановке ты живешь? — Вместе с братом в однушке. Ну, у нас одна комната и гостиная. А еще у брата не очень стабильный заработок. А я все свое время трачу на обучение и не могу пойти работать. Тем более, если оставлю ребёнка, — медленно пояснил Серёжа, перебирая черные пряди длинных волос Альбины, наслаждаясь их мягкостью. Он когда-то мечтал о таких же длинных волосах, доходящих до лопаток, но вечно не выдерживал и состригал чуть выше подбородка. — А твой альфа? — терпеливо спросила Альбина, не торопя и не давя, давая разобраться в собственной каше из мыслей в голове. — Ты не можешь переехать к нему? — Ну, у него квартира двухкомнатная, но я... Я не знаю. Мне просто страшно? Я знаю, что ему хочется детей, мы говорили об этом, но... Вдруг не сейчас? Если честно, я даже не знаю, где он работает и откуда берёт деньги. Знаю только, что он совсем не бедствует, — неуверенно пробормотал Серёжа, пожимая плечами. Он правда мало знал о жизни Олега, кроме того, что он тоже вырос в детском доме. — Вау, если честно, это звучит так, как будто он какой-нибудь секретный государственный военный. Работает под прикрытием и никому нельзя знать о его работе, — с веселым смешком сказала Альбина, этим озвучив нелепые серёжины догадки, которые он строил еще где-то полгода назад, заинтересовавшись работой и жизнью Олега чуть больше, но так и не получив подробных ответов, какие должны были бы быть у любого нормального человека. — Я тоже так подумал. Может быть, мы недалеко от правды. — Ох... Когда ты так говоришь, это перестает быть весёлым и начинает пугать. Серёжа отодвинулся, наконец первым заглядывая Альбине в лицо. И кивнул, невесело усмехнувшись. Действительно, пугающе. Он даже не знает, кто такой отец его ребёнка. Нужен аборт. Он поднялся, отряхивая руки, отвратительно вспотевшие от нервов, но был остановлен Альбиной, кажется, правильно понявшей его решительный настрой. — Погоди, не торопись, — мягко покачала она головой и потянула Серёжу за руку, призывая сесть обратно. — Может быть, он стесняется своей работы? Не обязательно нагнетать и, не зная обстоятельств, приписывать ему все грехи человечества. Давай теперь разберемся со вторым обстоятельством. Что ты там говорил, напомни?... А, кажется, про учёбу, да? — Серёжа кивнул, внимательно ее слушая, но не очень-то соглашаясь с ее словами о нагнетании. Как бы не получилось так, что они наоборот еще приукрасили, а на деле всё гораздо хуже. Может, он сидевший маньяк? Ну, Серёжу он по-настоящему любит, конечно, но как он может родить своего ребенка от такого человека? Человека, который, вполне возможно, причинил людям много боли? А его сегодняшние слова о том, что он убьет любого, кто доведет Серёжу до слез? Угроза звучала как что-то, что он тут же готов привести в исполнение, стоит только Серёже ткнуть пальцем в обидчика. И Олег не станет разбираться, действительно ли этот человек виноват — убьёт, не моргнув и глазом. — Ты меня не слушаешь, да? Зациклился на его работе? — решительно вздохнув, кивнула она, читая его, словно открытую книгу. — Послушай, да, ты не знаешь, кем он работает, но всегда ведь можно нормально поговорить? Зачем рубить с плеча? Может, ты сейчас навыдумываешь себе чёрт знает каких ужасов, а на самом деле всё не так страшно? — Думаешь, я не пытался с ним поговорить? — возмущенно спросил Серёжа, заводясь. — Он всегда умело заминал тему или прямо говорил, что обязательно расскажет, но потом. — Ну вот, — словно Серёжа сам себе ответил, улыбнулась Альбина, полностью уверенная в своих словах. Серёжа взвыл, ненавидя что-то кому-то доказывать, но он был не менее уверен в своих словах, а потому продолжил объяснять свою мысль. — Что «вот»? Мы уже год вместе, а я до сих пор ничего о нем не знаю, кроме фамилии и имени. Пока мы просто так встречались, это не казалось чем-то страшным. Ну, подумаешь, ничего не знаю, так ведь романтичнее, когда в отношениях присутствует загадка. Но сейчас это перестало быть таким легкомысленным: у нас появился ребёнок, — проклиная себя за романтичную глупость, помешавшую ему добиться от Волкова ответа, Серёжа досадливо поморщился, ударив ладонью по колену, чтобы хотя бы так выместить своё раздражение. — Ну, так, может быть, если он узнает о ребёнке, то тоже перестанет так легкомысленно отмахиваться и всё расскажет? — Альбина мягко потянула его руку на себя и принялась ласково поглаживать, заметив, что ладонь покраснела, ударившись о костлявое колено. — А насчет учёбы ты вообще можешь не волноваться. Сдашь экзамены, а потом поступишь на заочное и будешь себе жить припеваючи, счастливо воспитывая свою девочку или мальчика, в свободное время выполняя задания. Со временем о ребенке станет легче заботиться, могу я помогать, если захочешь? Будем вместе познавать счастливую жизнь родителей. У меня к тому времени будет уже побольше опыта. Серёжа улыбнулся, глядя на тёплую улыбку Альбины, и вошел в кабинет к вредной гинекологине уже с полной уверенностью в том, что ребёнка оставит, а, даже если бы и нет, эта женщина не имеет никаких оснований ненавидеть его и угрожать.