Когда и самый сладкий мёд горчит на языке

— Не думал, что ты так легко напиваешься. Гон говорит без осуждения или отвращения — отмечает, как факт. Просто странно, что после нескольких рюмок у Хисоки уже слегка заплетается язык, а на щеках розовеет румянец. — Возможно, всё же стоило что-нибудь съесть, — благодушно соглашается Хисока. — Зато подействовало быстрее, — подмигивает он. Гон пожимает плечами — если такого эффекта Хисока и добивался, то да, удобно. Он, в общем-то, не против: подвыпив, Хисока болтает куда охотнее, треплет Гона по волосам, жарко и так приятно дышит совсем рядом с лицом… В общем, делает то, чего в трезвом виде не особо-то себе и позволяет. И, может, даже окажется достаточно сговорчив, чтобы позволить ещё больше… Хисока пропускает ещё рюмку ликёра и игнорирует пододвинутые Гоном закуски. То ли специально, то ли правда не замечает… — Тебе разве не будет завтра плохо? — спрашивает Гон, указывая на нетронутую тарелку. «Или даже сегодня», — добавляет он про себя, глядя на Хисоку с лёгким беспокойством. За свою, пускай и недолгую, жизнь в портовом городе Гон насмотрелся на то, что бывает, если столько пить на голодный желудок. Хисока в ответ только посмеивается и всё же цепляет с тарелки небольшую аппетитную клубничку. Но Гон уже и сам понял, что сморозил глупость — будто бы Хисоке есть дело до того, что с ним будет завтра, если сейчас ему хорошо. С каждым глотком Хисока всё больше улыбается, смеётся, начинает рассказывать истории из своей жизни, и Гон слушает их, затаив дыхание. Хисока редко рассказывает что-либо о себе, поэтому Гон с жадностью ловит каждое слово, слетающее с тонких губ, изогнутых в ухмылке. Многие истории жестокие, почти все без счастливого конца, но неужели это важно, когда Хисока сидит так близко и позволяет придвинуться почти вплотную?..        Ещё парочка рюмок, и Хисока берётся за новую бутылку. Теперь он не тратит время на то, чтобы налить себе, а пьёт прямо из горла, то и дело облизывая влажные губы.        — Это так вкусно? — неожиданно влезает в середину очередного рассуждения Гон.        — М? — Хисока лениво приподнимает одну бровь, мгновенно забыв, о чём говорил до этого.        — То, что ты пьёшь. Ты уже вторую бутылку допиваешь! Я тоже хочу! — Гон подскакивает на сиденье и тянется к Хисоке.        — Тпру, малыш, — смеётся Хисока и откидывается назад, балансируя на двух ножках стула. — Нет-нет, ликёр не для маленьких мальчиков…        — Я не маленький! И я уже пробовал вино и медовуху на осеннем фестивале!        Гон застывает настолько близко к Хисоке, что почти чувствует на языке вкус ликёра, которым Хисока так не хочет делиться. Видит каждую мимическую морщинку на его лице, каждый перелив цвета в тёплой, медовой радужке…        — И всё же мой ответ — нет, — улыбается Хисока, обжигая сладким дыханием.        Гон сверлит взглядом смешливо прищуренные глаза напротив, и дерзкая идея вдруг посещает его, заставляя покрыться мурашками с головы до ног. Гон облизывает пересохшие губы и говорит севшим от волнения голосом:        — Если мне нельзя его пить, тогда я попробую его иначе.        Гон ещё видит, как тонкие брови Хисоки ползут вверх от удивления, прежде чем закрыть глаза и раствориться в приторном ликёрном вкусе его губ. Сквозь поцелуй он чувствует, как опасно пошатывается стул, на котором сидит Хисока, и Гон тянет его на себя — все четыре ножки со стуком встают на пол, а Хисока со сдавленным стоном размыкает губы, позволяя Гону углубить поцелуй. Вкус становится как будто даже ярче, когда Хисока перехватывает инициативу, и Гон уже едва может дышать под его напором, когда…        Когда Хисока резко выдыхает ему в губы и мягко, но настойчиво отталкивает от себя.        — Умно, — под ладонью Гона сердце Хисоки отчаянно колотится о рёбра, а грудь тяжело вздымается. — Очень умно… — повторяет Хисока немного спокойнее, но Гон всё равно видит, как дёргается кадык на его шее, а глаза взбудораженно блестят. Хисока улыбается через силу: — Ты добился своего, а теперь будь так добр…        Гон мотает головой, крепче сжимая белую ткань с чёрными карточными мастями. Он уже успел закинуть одну ногу на бедро Хисоки и свои позиции сдавать не намерен.        — Я не распробовал! — заявляет он и только теперь замечает, что свободной ладонью Хисока обхватил его ногу, но пока ничего не делает, будто… будто сам ещё не решил, столкнуть её, или затянуть на себя. Это добавляет Гону решимости. — Ещё один разок, и всё!        — Это плохая идея… — вразрез словам, Хисока поглаживает смуглую кожу и кончиками пальцев забирается под красный отворот, прежде чем, царапнув ногтями, отдёрнуть руку. Но закончить мысль Хисока так и не успевает — Гон мягко хватает его кисть и возвращает на место.        — Всего один раз, — тихо повторяет он.        Странно видеть, как Хисока колеблется. Как сжимает бедро Гона до красноты, а свои губы — в узкую линию, нервно постукивая длинным ногтем по стеклу бутылки.        — Я целовался до этого, не волнуйся! — Гон просто не может представить, почему ещё Хисока не хотел бы этого — разве что считает, что Гон в этом недостаточно хорош, так ведь?..        — Гон, я… — пытается начать Хисока, но стонет, будто от боли, когда Гон, пользуясь его заминкой, всё же забирается к нему на колени. Рука, нерешительно теребившая край отворота, плавным и сильным движением подаётся вперёд, под плотную ткань, заставив Гона вздрогнуть от неожиданности, но это же и становится сигналом — теперь можно. Большими пальцами он бегло оглаживает горящие щёки и снова припадает к губам, но на этот раз Хисока не медлит, порывисто подаётся вперёд, сталкиваясь с Гоном зубами, выбивает из его груди невольный стон, второй рукой забираясь под майку…        Гон не соврал, когда сказал, что умеет целоваться. Но Хисока, естественно, и здесь остаётся едва достижимым идеалом — пускай даже его движения отрывисты и грубы из-за алкоголя. Так даже лучше, больше подходит ему, и поцелуй ощущается как их битва на арене, также будоражит кровь смесью страха и желания не останавливаться ни за что на свете до тех пор, пока Гон не докажет ему, не покажет, на что на самом деле способен.        О, и Гон знает, что обычно следует за поцелуями. И он знает, что Хисока этого хочет. Трудно не заметить, сидя у него на коленях, прижавшись так тесно…        И он докажет Хисоке, что готов зайти так далеко, как потребуется. Что он ни за что не отступится.        Однако Гон всё же всхлипывает от неожиданности, когда горячие чуткие пальцы, скользнув к промежности, сжимают и поглаживают так, что Гону хочется одновременно свести коленки и раскрыть их пошире. Хисока улыбается сквозь поцелуй и снова делает что-то, чего Гон не ожидал — отрывается от его губ и влажно проходится языком по шее, прежде чем прихватить нежную кожу, оставляя синяк. Будто дразнит, показывая, сколько ещё Гону предстоит узнать и усвоить…        Но Гон не хочет отставать. Он уже совсем не ребёнок…        Стон Хисоки переходит в утробный рык, когда Гон решительно поглаживает его в ответ. Это неуклюжее прикосновение полностью уничтожает всё, что ещё хоть как-то сдерживало Хисоку: он тянет Гона на себя, больно сжимая смуглые бёдра, и двигается навстречу, жарко притираясь к нему через одежду. Гон шумно сопит, зажмурив глаза: хоть он и хотел этого, страх неизвестности всё равно пробегает по спине своими холодными, скользкими лапками, а внутренности томительно скручивает, как на американских горках.        Гон едва успевает хоть немного освоиться в новых обстоятельствах, ощущениях, когда Хисока вдруг встаёт со стула, удерживая Гона одной рукой, будто тот вовсе ничего не весит, а второй сметает со стола всё лишнее: посуда вместе с остатками еды и питья летит на пол, чтобы их место заняло главное блюдо. Он наклоняется, чтобы уложить машинально обвившего его шею руками Гона на столешницу, но едва дожидается, пока его спина коснётся прохладной поверхности — сразу впивается в его губы жадным поцелуем, торопливо расстёгивая пуговицы на шортах.        Гон мычит почти что жалобно, когда Хисока большим и указательным пальцем обхватывает его член через ткань трусов, и неосознанно тянет за рыжие волосы, грозясь вырвать их с корнем. Хисока стонет в ответ и на мгновение отрывается от поцелуя, чтобы окинуть взглядом разложенного на столе Гона — растрёпанного, разгорячённого, с припухшими губами и слезящимися глазами, с засосом на шее и красными следами на бёдрах, которые ещё только грозятся стать синяками… Глаза Хисоки широко распахиваются, он выпрямляется, пошатнувшись, шарахается от Гона, будто в ужасе, но не уходит совсем, так и остаётся стоять между худыми разведенными в стороны коленками.        — В чём дело? — голос Гона дрожит и срывается — ему вдруг стало гораздо страшнее, чем до этого. Он на секунду переводит взгляд на напряжённые руки Хисоки — его острые ногти оставили царапины на гладкой поверхности стола — и снова смотрит на него с недоумением щенка, которого впервые отругал хозяин. — Я что-то сделал не так, Хисока?        — Гон, мы не должны… — сипло выдавливает он, тяжело опираясь о стол — напоминает о себе количество выпитого, и ноги его уже почти не держат. — Я должен был… остановиться ещё давно…        — О чём ты говоришь? Мы же оба этого хотим!        Хисока молча мотает головой, согнувшись ещё сильнее, и Гон пользуется этим, чтобы мягко затянуть его на себя. Хисока упирается, но слишком слабо, и в конечном итоге утыкается лицом в плечо Гона, пока тот гладит его волосы, шею, спину:        — Пожалуйста, Хисока… — тихо говорит он и целует его в щеку, в висок, над бровью — везде, куда может дотянуться, пока Хисока шумно дышит ему в ключицу. — Я очень хочу, чтобы мы это сделали, правда…        Гон протягивает руку и нащупывает запястье Хисоки, ведёт его, как слепого, пока большая ладонь снова не накрывает натянутую ткань трусов.        — Пожалуйста, — повторяет Гон и сам покачивает тазом, толкаясь в его руку.        Хисока хрипло выдыхает и спускает резинку трусов, торопливо и грубо даёт Гону то, чего он хочет, отрывисто постанывая в его шею, но даже этого хватает, чтобы через несколько минут Гон, изогнувшись, кончил в его руку, стягивая белую ткань на спине Хисоки. Гону кажется, будто он не может отдышаться целую вечность, но когда он всё же немного приходит в чувство, то краем глаза видит, как подёргивается плечо Хисоки — он делает приятно и себе тоже, и, судя по частым стонам, уже очень скоро…        — Ах, Гон!.. — задыхаясь, почти что всхлипывает Хисока и замирает, прежде чем обмякнуть, прижавшись щекой к узкой груди и щекоча дыханием чувствительную кожу.        Гон с трудом поднимает руку — всё тело сковала приятная тяжесть — и снова гладит волосы цвета лесного пожара, хочет что-то сказать Хисоке, хотя бы «спасибо», но только шумно вздыхает ему на ухо, пока тот сотрясается от… Слёз?..        — Прости меня, — захлёбываясь, еле слышно шепчет Хисока. — Я чуть не… Прости…        — За что… — хрипит Гон, и Хисока, вздрогнув, как от пощёчины, съёживается и с ещё большим исступлением бормочет извинения, но Гон стискивает его топ в кулаках и заканчивает, сам чуть не плача: — За что ты извиняешься? За то, чего ты… чего я… чего мы хотели?        — Ты не знаешь, чего ты хотел, — неожиданно злобно и чётко шипит Хисока, вскинув голову и глядя на Гона с такой яростью, что тот невольно скользит руками по лакированному столу в попытке отпрянуть. Но злость уходит так же быстро, как и пришла, и Хисока заканчивает глухо: — Чего я хотел… Что чуть с тобой не сделал… Гон, я…        Гон ожесточённо мотает головой и прижимает Хисоку к себе, не давая ему продолжить.        — Всё хорошо, Хисока… Это просто алкоголь — из-за него все несут какие-то глупости! Сейчас… — Гон приподнимается на локтях, закидывает руку Хисоки себе на плечо и спрыгивает со стола, помогая Хисоке оставаться в вертикальном положении. Тот наваливается на него всем весом, будто Гон имеет дело не с живым человеком, а с огромной куклой, и молчит он также — видно, окончательно обессилел. — Сейчас ты проспишься, и всё будет хорошо…       

***

       Утром Хисока просыпается от беспощадной, пронзающей виски боли. В глаза как будто щедрой рукой насыпали песка, а во рту свои естественные потребности всю ночь справляли кошки, хотя откуда-то из глубин горла наружу просится приторно-сладкий клубничный вкус.        Но всё это меркнет на фоне того, что рядом с ним в постели мирно посапывает во сне Гон, а на шее у него — красноречивый засос.        У Хисоки не хватает сил на то, чтобы справиться и с похмельем, и с отвратительным, тянущим чувством где-то в животе, которое, он точно знает, к алкоголю никакого отношения не имеет. Он осторожно трясёт Гона за плечо и, наплевав на всё, напрямик спрашивает у Гона, что произошло ночью. Он не в настроении играть в свои же игры.        — Мы целовались, — сонно говорит Гон, потирая глаза. — Потом… Ты сделал мне приятно и себе, наверно, тоже… Мне пришлось тебе штаны потом натягивать и до постели тащить, но это ничего, мне не впервой… Ты как, кстати? Я знаю, как готовить средство от похмелья, сделать? Э… Хисока? Ты куда?        — Умыться, — сипло отвечает Хисока и, пошатываясь, уходит в душ, откуда через пару мгновений доносится шум воды, льющейся под большим напором.        Несколько секунд Гон сидит на кровати, глядя в ту сторону, куда ушёл Хисока, а затем встряхивается, сбрасывает с себя оцепенение, словно озябший воробей, и бежит изучать холодильник Хисоки, решив, что ему в любом случае не помешает помощь в устранении последствий бурной ночи.        Хисока надеется, что ледяная вода поможет ему прийти в себя, собраться с мыслями, но он всё ещё чувствует себя беспомощно до омерзения. Неприятно впервые за долгие годы чувствовать… Нерешительность. Страх. Страх повторить что-то… Что сейчас уже и сложно припомнить, но есть во всём этом что-то глубоко неправильное… В гудящей от похмелья голове всё путается и смешивается в безумный коктейль, но какая-то часть Хисоки вкрадчиво шепчет, что всё он прекрасно помнит и понимает, хотя и предпочёл бы напрочь забыть.        Хисока суёт голову под холодные струи, словно хочет ими разогнать суетные мысли.        Дрянь.        Хисока пропадает в душе очень долго, подавляя в себе малодушное желание сбежать — от Гона, от предстоящего разговора, но сдерживается. В конце концов не то чтобы он был из тех, кто бегает от проблем. Или, наоборот, бегал так быстро, что их для него будто и не существовало…        Он плетётся на кухню, и в животе снова ворочается что-то мерзкое, когда Гон приветствует его лучезарной улыбкой, оторвав скучающий взгляд от окна. Почему-то видеть его становится просто невыносимо, и Хисока вместо этого смотрит на кувшин с мутной субстанцией — видно, обещанное средство от похмелья.        — Это тебе, выпей! — Гон не дожидается вопроса и рекламирует свой чудодейственный напиток сам: — Здесь томатный и лимонный сок, два сырых яйца, соль, корица, рассол — через час от похмелья не останется и следа!        Хисока делает первый глоток, почти не изменившись в лице, хотя вкус у целебного пойла немногим лучше того, который Хисока ощущает во рту с момента пробуждения. Только машинально осушив кувшин наполовину, Хисока слегка морщится и отставляет его в сторону.        — Эй, ты должен выпить это до дна! — возмущается Гон, но речь о пользе напитка произнести не успевает — Хисока подаёт голос:        — То, что я вчера сделал, было неправильно.        Гон осекается, пристально глядя на Хисоку. Тот будто говорит не с ним, продолжая сидеть, убрав со лба мокрые волосы и прикрыв глаза.        — Я не должен был этого делать, — продолжает Хисока, низко наклонив голову. — Не должен был соглашаться. Должен был быть умнее, в конце концов… Я знаю, — повышает голос он — даже не открывая глаз, замечает, как Гон возмущённо вскидывается, — что ты сейчас скажешь. Что всё нормально. Что ты этого хотел. Но ты ошибаешься. Это всё… Всё из-за меня. Ты думаешь, это какое-то очередное соревнование, очередная игра, в которой можно меня превзойти, но это не так. Я не подпускал тебя к этому не потому, что ты слабый, не из вредности, а просто… — Хисока тяжело вздыхает. — Просто ты не должен был испытать это так рано. Не со мной.        — Но почему? — Гон пользуется тем, что Хисока затих, мгновенно забыв, что от такого громкого крика у Хисоки должна голова надвое расколоться. — Я хотел этого именно с тобой, а не с кем-то ещё!        — В этом и проблема! — лает Хисока, тоже почти срываясь на крик. — В этом и проблема, — тише повторяет он, убедившись, что перебивать его больше не станут. — Если бы не я, ты бы и не думал о подобном. Всё это произошло, потому что я этого хотел и не смог остановиться!        На кухне повисает тишина. Хисока, весь сгорбившийся, прячущий лицо, кажется гораздо меньше, чем есть на самом деле. Застывший с нечитаемым выражением Гон — бледный, словно восковая фигура. Слышно, как за окном шумит улица, как тикают часы на стене.        Кажется, гнетущее молчание не кончится никогда.        — Откуда тебе знать, что я чувствую и чего хочу? — выдавливает Гон. Он не понимает до конца, в чём дело, почему Хисока говорит всё это, но горло болезненно сдавливает. Не только от самих слов, но и от того, насколько это не похоже на Хисоку, которого он знает.        — И правда, откуда?.. — усмехается Хисока. И хотя он наконец улыбается, эта улыбка совсем не весёлая, неприятная. Он молчит ещё немного и поднимает на Гона взгляд красных, слезящихся глаз. — Прошу тебя, не делай вид, что всё хорошо. Не проси у меня этого больше. Ты ещё не понимаешь, чего просишь и у кого.        Гон молчит, поджав губы. Он начинает понимать, что ему напоминают эти слова. Вернее, кого. Кто говорит ему буквально то же самое каждый раз, стоит Гону обменяться с Хисокой хоть парой слов.        — Зачем ты говоришь о себе такое? — резко говорит Гон. — Ведь всё было нормально! Я всегда знал, кто ты такой — ты никогда этого не скрывал! Я знал про риск, мне это нравится, и ты это знаешь! Но что же произошло сейчас? — Гон берёт холодную руку Хисоки в свои ладони. — Я не боюсь. Почему… ты вдруг начал?        Хисока медленно переводит взгляд на ладони Гона, но не двигается, не накрывает их своей рукой в приободрительном жесте, как обычно. Лишь смотрит пустым взглядом.        — Я не хочу… Не могу… Так с тобой поступать. Я не хочу быть тем, кто поступает так… Не хочу быть ещё одним…        Хисока еле шевелит сухими губами, словно сам осознаёт сказанное лишь по мере того, как слова вылетают из его рта; полузабытые воспоминания пульсируют в мозгу, встают и пляшут перед глазами, как в адском калейдоскопе. Чувства, давно погребённые под маской всесильного, смеющегося в лицо трудностям мага, острыми коготками раздирают нутро, наконец получившие шанс заявить о себе спустя столько лет молчания.        — Это всё неправильно. Я знаю, что ты чувствуешь. Знаю, кто я такой…        — Но я чувствую не то, о чём ты говоришь! — Гон отчаянно сжимает его руку — всё равно, что кричать в стену, Хисока будто не слышит и не видит его. — И ты не хотел ничего плохого, я знаю это, знаю! Мне нравится быть рядом с тобой, — губы Гона уже предательски дрожат, глаза застилают злые слёзы.        И вдруг пронзает осознание — Гон уже предвидит, что Хисока скажет дальше. Неподдельный страх ледяной рукой сжимает сердце, чувство вины толкает его со стула и вперёд, к Хисоке. Да, пускай он сделал всё не так, пускай он расстроил Хисоку, он ещё может…        — Нам не обязательно целоваться, и я могу больше не трогать тебя, если ты мне скажешь, я ничегошеньки не буду у тебя просить и делать без твоего разрешения! — сбивчиво обещает Гон, опустившись перед Хисокой на колени, самой позой прося прощения, пусть он и не особо понимает, за что. Но прекрасно знает, ради чего он это делает, и в горле снова встаёт болезненный комок, когда он обнимает ноги Хисоки и просит: — Только не уходи, не оставляй меня…        Из омута зыбких воспоминаний, в котором события давно минувших лет смешиваются с мутными, пьяными обрывками прошлой ночи, Хисока выныривает, лишь когда Гон упирается лбом в его колени, уже не в силах ничего сказать — только держать его, будто Хисока может встать и уйти прямо сейчас, навсегда. И этого никак, никак нельзя допустить.        — Гон… — растерянно роняет Хисока и осторожно гладит жёсткие, стоящие торчком волосы. Он понимает, что сдерживаться теперь, когда он уже знает, насколько легко может получить желаемое, будет ещё тяжелее, но…        Хисока впервые за утро растягивает губы в своей лукавой, уверенной улыбке, снисходительно, но с затаённым одобрением щуря глаза — и он убеждается в том, что Гон это увидит и поверит в умелую актёрскую игру, обхватив его подбородок длинными, изящными пальцами.        — Конечно, я никуда не уйду, милый.