***
Хармс из последних сил терпеливо ждёт хлопка закрывающейся снаружи двери, отсчитывая в голове секунды. Буквально набрасывается на Введенского, всё это время так бесстыдно и открыто притиравшегося к нему. Сгребает в объятиях, сильно склонившись, и завлекает в долгожданный поцелуй. Введенский сразу перестает выглядеть потерянным и всё, что видит Даня в блестящих, сейчас донельзя расширенных зрачках напротив- его желание, общее на двоих.
Они отрываются друг от друга, продолжая держаться хотя бы за руки, и до забавного спешно направляются на поиски уголка.
- Лёня не будет против,- уверенно выдыхает Введенский, первым вваливаясь в спальню своего лучшего друга и на ходу нетерпеливо расстегивая белую рубашку.
Даня следует его примеру, стягивая подтяжки. Ему действительно сейчас всё равно на такие мелочи, как трахнуться на кровати хозяина квартиры и по совместительству- друга детства своего любовника. Тем более, секс для Хармса - аргумент всегда весьма весомый.
Они находят друг друга в темноте буквально на ощупь, пока Шура не вспоминает о существовании в этой комнате ночника. Хармс тоже вспоминает кое о чём:
- У тебя, кстати, с собой?
Шура поднимает на него невинный вопросительный взгляд, и Хармс думает о том, что тот просто хочет услышать это вслух.
- Взял перчатку? Проказник,- ухмыляется он, наблюдая за стремительно краснеющими щеками парня, выдающими его с поднаготной.
Даня нашаривает в кармане брюк маленькую (специально для таких моментов) жестянку с вазелином, наблюдая, как Шура стыдливо вытаскивает из кармана пиджака дамскую перчатку.
Эта перчатка была ещё одним явлением, типичным для взаимоотношений этих двоих. Связанная с Введенским вещь, которую Хармс из едкой шутки находчиво превратил в способ испытать наслаждение не только психологическое, но и плотское. Но одинаково- садистское.
А ведь начиналось всё с того, что очередная поклонница, проведя ночь с любвеобильным Шурой, попыталась оставить в его жизни напоминание о себе. Когда Хармс заметил эту одинокую перчатку у того в каморке- вещи в которой можно было пересчитать по пальцам одной руки- и поинтересовался о данных обладательницы, Шура, к смеху Дани, не смог вспомнить даже ее имени.
Тут же предсказуемо последовавшие изящные (и изощрённые) подтрунивания Хармса на тему блядства как привычки Введенского в какой-то момент настолько вывели Шуру из себя, что тот зарёкся прибить эту перчатку к себе на дверь как многогранное напоминание.
Каково же было удивление Хармса, когда он, придя к Введенскому в следующий раз, воочию убедился, что тому в голову не пришло ничего лучше, чем воплотить эту идею в жизнь.
- Интересное решение интерьера…- начал было тогда Хармс ещё издалека, аккуратно. Но Шуру уже прорвало. В какой-то момент их семейная разборка о взаимном блядстве прервалась новой идеей, ещё более внезапной и гениальной.
- Я что, по-твоему, с этой перчаткой ебусь что ли?!- Введенский не сразу услышал сам себя, а когда до него дошло, к Хармсу - пришло.
А закончилось для Введенского это всё тем, что сейчас уже раз в третий Даня неспешно и деловито натягивает несчастную перчатку, лишь едва покрывающую его длинные пальцы. Шура не понимает, почему ему опять становится так смешно. Прыснув в изгиб локтя, он тем не менее с готовностью раздвигает ноги, наблюдая за привычными махинациям Хармса, растирающего вазелин по темной отделанной коже.
- Совсем другое чувство ведь, да?- в который раз осведомляется Хармс, склоняясь между разведенных шуриных ног.
- Хочешь наконец попробовать? З-заколебал спрашивать,- пока ещё внятно отвечает Шура, но тут же всхлипывает от череды поцелуев по нижней части тела. Даня проходится по его нежной мягкой коже пальцами свободной от перчатки руки и губами, зацеловывает внутреннюю сторону бедра, издевательски игнорируя самую чувствительную паховую область. Шура втягивает голову в плечи, краснеет, но не отводит взгляд, обжигая им данин склоненный затылок. Вбирает в себя его горячий образ и такие же распаляющие ласки.
Когда Даня незаметно и так ощутимо оглаживает пальцами в грубоватой коже, вязкими от смазки, его подрагивающий вход, кружит, дразня, и тут же толкается внутрь, Шура силится, чтобы не запрокинуть голову назад. Но быстро сдаётся и коротко ахает, чувствуя, что его в который раз ведёт от одних этих пальцев, пусть и в треклятой перчатке.
- Ммф..Д-даня, можно глубже..
- Знаю. Не спеши так, родной.
Шура ненадолго оскорблено осекается, но уже через мгновение издает ещё более несдержанный полувсхлип-полустон. Чувствует в себе уже несколько пальцев, трущихся, притирающихся, проникающих с каждый разом всё глубже и тут же играючи выскальзывающих из его естества. Шура запоздало замечает, как мелко дрожат его собственные бёдра под ужасно пошлое хлюпанье смазки в нём.
Конечно, Даня прав. Отделанная кожа чувствовалась совершенно не так, как его собственная: живая и горячая. Которую больше всего сейчас и хотелось заполучить в себя.
И Даня, прекрасно понимавший это, продолжал с тщательностью разрабатывать его и по совместительству издеваться над ними обоими. «Чертов садо-мазохист»- думает Введенский то ли про своего возлюбленного, то ли про самого себя, пока подаётся бедрами навстречу, пытаясь ощутить любимые пальцы глубже. Так непростительно правильно и так непростительно мало.
Но не менее права была и Марина, когда говорила, что жизнь с Хармсом похожа на волшебную сказку и сумасшедший дом одновременно.
И Введенский прекрасно понимал её.
Как и то, что Хармс уже давно трахал его фигурально: одним сознанием факта, что вещь Введенского от его поклонницы сейчас уже не в первый раз, а главное- добровольно, отдана самим Введенским во власть Хармса ради возможности продемонстрировать лишний раз, кому он
на самом деле давно и бесповоротно принадлежит и душой, и телом.
Перчатка,
непредназначенная стать игрушкой, источником развлечения, уже сейчас во всех смыслах заебала Шуру, стала невыносимой и раздражающей. Но он отчаянно кусал губу, чтобы не попросить Даню наконец дать им обоим то, в чем они так остро нуждаются. Потому что прекрасно знал не только крайне специфические извращённые наклонности своего гения, но и его не менее уникальное чсв. И у Шуры хватает
обиды гордости, чтобы хоть немного поиздеваться над тем в ответ.
Введенский знал слабые и сильные стороны Хармса настолько же хорошо, как и желания.
Хармс привык заниматься любовью долго, изощрённо, отрываясь только на передышку, и то скорее для партнёра. Особое удовольствие ему доставляет видеть наслаждение своего любовника- ведь это яркий показатель того, насколько же Даня хорош и опытен в постели.
А Шура уже просто не способен скрывать свое наслаждение от Хармса - во всех смыслах.
И потому он уже не делает вид, что может хоть сколько-нибудь терпеть; что может и дальше довольствоваться сраной перчаткой, а не крепким
любимым членом.
- Да-аня..б-боже, Даня, прошу, вставь в меня скорее. Я хочу тебя. Я хочу тебя в себе. Иди ко мне, мне мало тебя… я хочу больше тебя. Я хочу большого тебя в себе…- бессвязно лепечет Шура в горячечном полубреду, чувствуя ужасное головокружение; то ли от всего выпитого за сегодня, то ли от инопланетного, магического человека между его разведенных ног, сейчас так собственнически медленно
пытающего его своей любовью. Шура тихонечко скулит, сводит брови домиком и жалобно всхлипывает от непристойно громкого чавкания между пальцами в перчатке, так настойчиво и беспощадно таранящих его растраханную дырочку.
Даня делает всё так внезапно; или же Шура просто уже находился в полузабытьи, пока не почувствовал тяжесть и тепло тела над собой, а следом- жар и заполненность крепкого длинного члена в себе.
Шура сладостно вскрикивает в голос, притираясь затылком о матрас и бедрами- навстречу даниным выверенным толчкам.
Хармс толкается протяжно, деланно лениво; входя до упора и выскальзывая почти полностью, оставляя внутри лишь головку. Даже сейчас, занимаясь проникновенной любовью, он умудряется одновременно с этим поиздеваться- то есть объединить два своих самых любимых занятия, в которых он являлся непревзойденным мастером и которые отточил до
особого вида искусства.
Шура блаженно ахает в ответ на особенно глубокие толчки, когда головка утыкается в самые сладкие точки где-то внутри него. Там, где
Хармс понимает и чувствует его гораздо лучше, чем Введенский - сам себя.
И Шура недовольно разочарованно мычит, когда Даня внезапно выскальзывает из него, чтобы отвлечься на куда более важное дело: притереться об изнывающую дырочку самой течной головкой, дразня;
издеваясь.
Потом резко вгоняет в уже откровенно хнычущего Шуру до упора, до шлепков кожи о кожу, до незаметной сейчас боли стискивает запястья, буквально сгребая его под себя. Как выпрыгнувший из засады хищник, играющийся с добычей и знающий, что она не сможет от него сбежать.
Чтобы потом спустя ещё время попытаться повторить этот долбанный трюк.
Введенский приподнимается на локтях и изо всех сил стискивает в себе самый заебучий во всех смыслах член, вглядываясь в точёное лицо напротив глазами-плошками.
Они смотрят друг в друга какое-то время, пристреленные этими взглядами; сраженные тем, что в них. Даня интуитивно приближается для поцелуя, но даже отвечая, Шура продолжает смотреть на лицо Хармса; сжигать дотла и окатывать волнами своего внутреннего океана, вышедшего из берегов. Они мягко трогают друг друга губами, еле слышно передавая признания на каком-то своём, особенном языке.
В котором явно есть место всем видам любви.
И всё это похоже на ещё один классический хармсовский приём. Вся эта магия, вся эта химия, вся эта потусторонняя сверхъестественная сила.
Это не похоже даже не приходы от эфира.
А в этом Введенский разбирается отлично.
Он знает, что это похоже на гипноз, но ему совсем не страшно.
Он знает, что он очарован Хармсом каждым своим атомом и витком мысли.
Введенский встрепенулся и вернулся в себя только когда ему показалось, что Даня вновь зачем-то пытается выйти, таким дурацким способом пытаясь распалить, раздуть до заоблачных высот
их наслаждение и
своё эго.
Подрагивает, томно шепчет, притягивая его к себе, опять утягивая в свою глубину.
Незаметно очаровывая и гипонотизируя Хармса ничуть не хуже, чем тот- его.
- Дань, если ты выйдешь из меня, я умру.
- Тогда я убийца.
- Тогда ты дурак.
- Ты тоже дурак.
- Не выходи из меня, дурак. Слышишь?
Шура шепчет таким мягким, нежным голосом, и весь он такой же - мягкий и нежный. Хармс сам слишком нежно для себя улыбается и склоняется над распластанным под ним Шурой, входя до конца. Вгоняет до упора, до скрипа хлипкой кровати, до отчаянных всхлипов, до мокрых шлепков влажной кожи о кожу, до ужасно непристойного и настолько же сладкого чавкающего звука в месте, где их тела так плотно сплетены. И всё это- свидетельства жаркой, самоотверженной, безумной и чистой любви. И потому это не может быть пошлее того, насколько это вместе с тем - невинно.
Даня втрахивает Введенского в кровать, сжимая изящное запястье распятого под собой тела. Долго и мокро целует, не давая возможности отстраниться на банальный вздох. А Шура и так забыл, как дышать. Протяжно мычит ему в рот, не в силах сейчас полноценно стонать. Пушистые дрожащие ресницы слиплись стрелочками из-за скопившейся в уголках влаги.
Невозможное, но так остро ощущаемое удовольствие сносит обоим
и так покосившуюся крышу. Их не хватает уже даже на то, чтобы полноценно целоваться: так активно Даня двигается в Шуре, не успевая так же двигать языком. Но отстраниться кажется ещё более невозможным, и потому
они просто сплетаются друг с другом и языками, и телами, и душами.
Даня уже сам чувствует, что задыхается: в глазах меркнет под мерцающие хаотичные танцы разноцветных пятен; стука сердца не слышно за грохотом крови в ушах.
И как же его доводит это ощущение неминуемой грани: близкого конца, или начала... маленькой смерти, или воскресения.
Эта мысль вспыхивает в гаснущем сознании далёкой послештормовой молнией, и Даня отпускает себя.
Он дрожит, судорожно втягивая воздух, пока протяжно сливает своё горячее семя в жаркую тесную глубину. Шуру подбрасывает от экстаза и он сжимает Даню в себе буквально рефлекторно, так как крышесносный оргазм отнимает у него последние силы и способности хоть сколько-либо мыслить. Даня запоздало чувствует теплую сперму на своем прессе, и жар вокруг вмиг становится ощутим до невыносимого.
Он медленно выскальзывает из податливого тела, пользуясь прострацией Введенского. Вытирает стекающую по торсу сперму скомканным краем сбитой простыни и нашаривает рукой сигареты. Только сделав первую тяжку, оборачивается на Введенского, распластанного всё в той же позе, и без долговязой фигуры Хармса над собой выглядящего совсем беззащитно. Даня отводит руку с сигаретой и молча склоняется над Шурой. Улавливает, что тот беззвучно бормочет, едва шевеля губами, сейчас совсем пухлыми от бесконечных поцелуев. Влажные тёмные глаза-луны с бездонными кратерами-зрачками распахнуты в потолок.
Пользуясь случаем, Хармс лениво любуется своим красивым поэтом, маленьким принцем, мальчиком-романтиком. Оглаживает взглядом светлую мраморную кожу, тонкие ключицы, покатые плечи, аккуратные нежно-розовые соски и впалый живот. Привычно считает про себя следы своей любви, багровыми цветами распустившимися по всему обласканному телу.
Когда его нежный поэт вернётся в этот мир из того измерения, в которое его отправил своей обильной любовью Хармс, Даня обязательно спросит как бы невзначай, какие вдохновенные строки тот увидел на потолке.
