В глазах, в сердце, в руках

      Эмили смотрит на свою Госпожу наивными глазами. Пенелопа старше неё года на два, но выглядит как взрослая женщина, повидавшая многое в жизни.       Она смотрит зелёными глазами, проникающими в душу. Смотрит так, будто видела всю боль мира.       А на самом деле, видела ли она ее? Это нельзя узреть в больших глазах, обрамлённых малиновым цветом. Ты можешь почувствовать всю ее жизнь и судьбу, оставшись с этой тринадцатилетней (а на самом ли деле ей тринадцать?) девушкой на долго.       Только почувствовать. Ты не увидишь. Ты поймёшь всю ее жизнь, только по инстинктам, которых у тебя, по идее, не должно быть.       Эмили всегда была близко. На расстоянии вытянутой руки, но никогда не приближалась. Только если этого не хотела Пенелопа. Она смотрела всегда внимательно, возможно даже безотрывно. Смотрела на все, что делает ее Госпожа и училась у этой, всего на два года старшей, женщины.       У Пенелопы в глазах года взрослой жизни, утонувшие в тьме изумруды и не присутствуют белые блики. Черный зрачок смотрит на всех людей рядом, изучает, слушает. Проникает всегда в душу, даже если семья окружающие этого не видят. Или не замечают? Пенелопа всегда молчит. Она не смеет говорить Герцогу о слугах, которые судачили о ней, прямо перед ее глазами. Не скажет о Рейнольде, который настолько презрительно смотрит за обеденным столом, будто прямо сейчас воткнёт ей в горло вилку. Не скажет о Дерреке, в чьих глазах одно только отвращение, игнорирование и злоба.       Она молчит всегда. У Эмили ощущение, будто Пенелопа даже дышит без звука.       Однажды Эмили покрыла дрожь, когда она услышала ночные звуки, за дверью своей Госпожи. Пенелопа всегда выгоняет её в темные времена суток. И, как ни странно, приказывает горничной идти отдохнуть и поспать.       Эмили слышит хрип, беззвучный крик и слезы отчаянья за большой дубовой дверью, рядом с которой стоит со свечой.       Эмили все видит. Эмили видит загнанного в угол зверя, которого легко заметить в её движениях, если приглядеться. Видит опаску, в одной только протянутой ей руке, чтобы забрать себе перо и бумагу.       Кареглазая будет извиняться за то, что ворвалась в комнату Молодой Герцогини посреди ночи. За то, что подслушивала ее душевные терзания и за то, что упала прямо сейчас рядом с ней на пол, пока Пенелопа рассматривала собственноручно написанные стихи со слезами на глазах.              Эмили готова извиниться, что прямо сейчас обняла хрупкое тело своей Госпожи двумя руками, чуть ли не сломав его. Молодая горничная гладит свою Герцогиню по спине и волосам, нашёптывает ей колыбельную, которую ей пела мама, работающая в этом же поместье. Эмили в пол голоса шепчет ей слова утешения и о том, что пусть Пенелопа плачет. Потому что она правда в этом нуждается. Эмили извинится за это, но не сейчас.       Она чувствует как намокает ее пижама в районе плеча, из-за слез обычной сломанной девочки. Пенелопа не куколка, которой можно сломать шарниры, а она ничего и не почувствует. Она не пёс, чтобы дать ей кусок мяса и дом для приручения. Она не может вечно молчать, не смея издавать не звука.       Пенелопа хрипит, рыдает, чуть ли не кричит. Она тянет ночную рубашку Эмили в районе лопаток до такой степени, будто прямо сейчас порвет её и оставит на коже шрамы. Она говорит, у неё дерет горло.       Она так долго не говорила ни слова.       Она дрожит, трясется от не выплаканой боли. Молит Эмили ее не отпускать, продолжать шептать ей колыбельную и остаться с ней до утра. Она так больше не может.       В глазах Пенелопы годы взрослой женщины, видевшей всю боль мира. В её глазах черный зрачок, изучающий её окружение. В её взгляде видно презрение, холод и утонувшие изумруды. У Пенелопы в сердце маленькая сломанная девочка. В душе горы душевных осколков. В её груди и горле крики, от которых кровь застынет у всех, кто их услышит. Эмили уверена. У Пенелопы в руках перо с чернилами. На её устах не высказанные слова презрения и стихи, показывающие всю ее судьбу. На бумаге, которую ей приносит Эмили, все её кровоточащие шрамы и возможные мечты. Её фантазии и прошлое, которое она доверит. Когда-нибудь кому-нибудь.       Эмили росла вместе с Пенелопой, после этого момента. Она видела абсолютно все. Видела Пенелопу в любом состоянии.       Видела Пенелопу плачущую в подушку. Пишущую стихи, с прямой как струна спиной, за столом. Пенелопу, которая гуляет по поместью ночью в одной рубашке, напоминая призрака, а Эмили идёт за ней. Горничная бы не отпустила её одну ни при каких обстоятельствах. Заспанную Пенелопу с утра, не контролирующую свое лицо и эмоции как обычно. Пенелопу, с грудами золота под спиной, лежащую на кровати. Пенелопу, которая тряслась от ночных кошмаров.       Она видела взросление Пенелопы во всех его аспектах и сама не заметила как выросла вместе с ней. Как быстро течет время.       Теперь Герцогиня верит ей много больше. Она больше не боится. И Эмили была первой, кто услышала ее голос и говорила с ней. Даже Великий Герцог Эккарт не удостоился подобного. Не смог ее понять. А Эмили смогла. И гордится этим.       Гордится тем, что теперь она может свободно говорить с Пенелопой. Она может увидеть небольшую улыбку в уголках алых губ, после того как попытается пошутить. Она единственная видит в её глазах ту самую девочку. Именно Эмили, может заставить свою Госпожу подняться с кровати и начать кружиться по всей комнате в традиционном танце простолюдинов. И судя по выражению лица розоволосой, она вовсе не против.       Она приносит ей травяной чай после очередного светского мероприятия, и гладит злую, после выговора её Старшего брата, Герцогиню по спине. Мягко трясет зеленоглазую, заснувшую за столом и ведёт её к кровати, завернутую в плед.       Эмили единственная удостаивается чести читать ее стихи, пока собирает и складывает их в тумбочку. В строчках из чернил показаны новые миры, люди, имена. В них у Пенелопы совсем другая жизнь.       В них у неё есть другой мир. Мир, который ещё никому не знаком.       Пенелопа не считает Герцогство своей семьёй. И Эмили их так не называет. За пределами комнаты они никогда не говорят. Все их разговоры находятся в комнате, ставшей для Молодой Герцогини в её тринадцать клеткой. В комнате, ставшей для одиннадцатилетней Эмили ее работой и чуть ли не вторым домом.       Никто не знает, близки ли Горничная и ее Хозяйка на самом деле. Слуги только и смеют судачить об их отношениях, за их же спинами. Эмили не боится их и не слушает. Пенелопа уже давно привыкла и больше не обращает внимания, игнорирует.       В глазах Пенелопы все ещё годы взрослой женщины, видевшей всю боль мира. В её глазах черный зрачок, знающий людей вокруг как ее пять пальцев. Если слушать, много чего узнаешь. В её взгляде видно презрение, холод и давно находящиеся на дне изумруды.       У Пенелопы в сердце маленькая сломанная девочка, которая уже давно смирилась, но так и не выросла. В душе у Пенелопы океаны сломанных воспоминаний. В её горле ни звука, саднящая боль и высохшие слезы. Она кричит беззвучно, падая на пол и прикрывая ладонью рот.       У Пенелопы в руках перо с чернилами. На её устах не высказанные слова ненависти ко всем окружающим ее людям и заученные на память стихи. На бумаге, которую ей до сих пор приносит Эмили, все её давно сшитые нитками старые шрамы и осколки мечты о побеге. Её прошлое и некогда возможные фантазии и голубом небе, старых друзьях и свободе.       Но кое-что изменилось. И это делает жизнь в несколько раз свободнее.       Теперь у Пенелопы перед глазами приветливо качает рукой Эмили. Она показывает сыновьям Эккарт в след язык и заставляет Пенелопу смеяться. Черный зрачок внимательно смотрит на маленькую горничную, читающую ее стихи и не понимающую там и половины слов, но говорящую о том, что ее Госпожа хорошо постаралась и ей нравится       У Пенелопы в сердце трещины, которые бережно залатывает русоволосая горничная. В душе у Пенелопы невольно всплывает в порывах ярости весёлый коричневый зрачок. В её горле тихий, непривычный для нее самой смех и мягкая усмешка от выходок ее дорогой подруги.       У Пенелопы руки покрыты черными пятнами от чернил и держащие салфетки. Рядом стоит Эмили, нервно говорящая, что Пенелопе нужно быть аккуратнее и вытирающая ее пальцы. На её устах слова благодарности, искреннего восхищения и самого настоящего в своем роде доверия в сторону горничной. В строчках замаскированные приглашения в ответ на традиционные танцы и предложения сходить на фестиваль, даже если знает, что ей влетит. Её решительные действия и желание пробежаться вместе с русоволосой горничной по полю, поросшему в траве и так и заснуть там, до самого восхода.

      У Эмили у единственной есть подобные привилегии. И она ими гордится. Она не посмеет променять их на что-то другое. Потому что нет ничего дороже доверия Пенелопы.

У Пенелопы есть дорогой друг. Есть Эмили, которая дорожит ею, а Пенелопа дорожит Эмили в ответ. Она не посмеет променять подругу на любимые ею груды золота. Потому что у Эмили у единственной есть подобные привилегии.