свобода раба

Аня очнулась среди ночи, Тогда она отверзла очи, Предстала перед ней картина, Пустая банка вазелина. Адреналин и шок в глазах играют, Она же в рефлексии утопает, История обрывками является. Как с названной сестрой спивается. А после мрак, но помнит её глас, Был афродизиак — картинность её глаз. И что-то между ними было столь приятным, И тут же ощутила осадок неопрятный. Она нага, лежит в промокшей простыне, Смазка у лобка, с подругою наедине, Она текла от её вида, Само творенье афродиты. В попытке встать заметила наручники, «Да, эта ночь была не скучная». Рассудила и одернула подругу, Лиза ожила и в волосы пустила руку. «Утро доброе, мой свет, Тебе понравился браслет? тебя б закрыть на шпингалет, ведь ты мне похоти эстет». «Чего-чего? ты же просто шутишь? Или ты часок еще поблудишь?» Вслух рассуждала с испугом в речах, Но тут же растаяла от рук на плечах «Лиза, мне уже пора домой, Я бы с радостью была тебе слугой, Но градус пагубного действа, От родителей, сравним с злодейством. А скоро этот градус помножат на хмель, Ведь трезвое существование для них дуэль, С самим собой, но всё же, Каждый день для них, как бездорожье». «Что, дом? Не ты ли доносила о насилии, Теперь ты губу закусила от бессилия, Напомню, твои родители давно на взводе, Они давно подумывают о разводе. Бедность, нищета, хоть шаром покати, Зато из алкоголя полный ассорти, То подай, то принеси, налоги оплати. Родители — рабовладельцы во плоти. И ты хотела бы к этому вернуться? Тебя не любят, дорогая, так можно и свихнуться, Но для меня же ты важна, лишь между нами будет мания, Кому же ты нужна, пример нечаянного свидания». Каждой строчкой прямо в сердце, А за Лизой хлопнет дверца. Богема в рабстве, за стенами, Ждёт как рыба подо льдами. «Лиза, твою мать, мне нужно в туалет! Ты уже отпустишь меня или нет?» Лиза вошла и недобро взглянула, Но всё же чужие оковы стянула. «Вечно же тебя тут не удержишь, Но всё же ты останешься консьержем, И за свободою ты не гонись, Я для тебя стараюсь, не боись». «Ну что же, Дарья Салтыкова, Я идти домой готова». «Твои родителям я так и передам, Сбежала в резиденцию к богам». «Да чёрт возьми, где мои вещи? Ты где их спрятала, чертов помещик». «Ну и накой они тебе? Ежели вещи не служат рабе». «Ты что же, это всё делала на серьёзе? Любовь эт классно, но не в нашем симбиозе, Да и тем более рабовладение нелегитимно, Особенно, когда оно для нас интимно». «Да что же ты заладила, Не быть те воспитателем, Закон, а что мне сделает закон? Буковки, когда отец взошел на пантеон. Взятки и давление с верхов, И всё, лишь это важно для ментов. А как ты думала, работает всё рабство? Грязная игра, но чистая для нашего коллапса». «Хорошо, но тогда, что насчет морали, Ведь для любви ты не нуждаешься в материале. Лишь искренние чувства и поступки, Нужны чтоб заглянуть под юбку». «Любовь здесь ключевое слово, Спасаю от родительского крова, Ведь там пролито много крови, И давно нету в нём любови». «Ты не подумала, что мне будет видней? В рабстве иль среди родных людей. Сдохнуть в похоти или прожить свой век, Да блять, лишь для свободы развивался человек». «Среди родных. Где ты, как в эсклаваже, Типичная семья для репортажа, Или драмы с минутою хронометража, Где смысл воли был обезображен». Аня осталась в смятении, Она была в ее распоряжении: «Ну нет, не жди, что я сломаюсь, Я не твоя, я не Георг Фауст». «Ну-ну, сбежишь, а что затем? Ведь не займутся бытием, Ни родители, ни органы правопорядка, И не поставят за тебя ломпадку». Но лизе надоел сей разговор, Кляп в рот, мычание на минор. Перекрывая фибры души, Перевела её в виброрежим. «Ах свобода, ах свобода, У тебя своя погода, И с людьми разная природа, Ведь нет свобод у садовода. Он может кончить жизнь растению, Да и предать весь сад забвению, Но он поплатится за каждый лепесток, Ведь для системы он был важный позвонок».