Счастье проклятых

На следующее утро Маргарита делала то же, что и остальные девушки: встала, свернула постельные принадлежности, положила их в ящик для одежды и вернула его на полку. Затем она облачилась в тонкую одежду, выданную ей, и вместе со всеми пошла на первую трапезу. Девушка отпила крепкого напитка горьковатого вкуса и чуть не выплюнула его. Откусив мягкого хлеба, она недовольно посмотрела на присыпанный чем-то острым мякиш, с тоской вспоминая тушеную квашеную капусту, вареники и галушки с творогом, которые так хорошо готовили в родном замке на кухне батюшки. А какое чудесное блюдо — тушеная в пиве свинина с перцем, мускатным орехом и можжевельником. Ничего этого не было в варварской Оттомании. — Что случилось? — спросила молодая вероотступница Фатима, после того как отвела новоприбывшую в сторону. — Ты должна есть. — Я не могу и не буду! — ответила она. — Такая пища не для меня. Пленнице не удавалось сблизиться с другими рабынями, да она особо и не стремилась к этому. Она держалась в стороне и не понимала их девичьей болтовни. Во время еды расстояние на полу между ней и другими девушками увеличивалось. Если остальные хихикали, она не сомневалась, что стала предметом их насмешек. Что касается русинки, которая первая подсела к ней и заговорила, то Маргарита предпочла бы не иметь дел с продавшей Христа, но вынужденная подруга служила ниточкой в новый мир, языком которого гордая полячка еще не владела, пребывая в осторожной тишине. Про себя она обычно твердила: «Это не люди, а настоящие дикари». Она ненавидела всех, всепроникающий запах кедра — дерева, из которого были выточены гаремные решетки, далекие крики и плач и запах мятного чая. Стражи менялись каждые два дня, верно, чтобы они не успевали проникнуться сочувствием к пленнице. Маргаритка опасалась, что и в самом деле сойдет с ума, ведь ее участь была хуже, чем пребывание в самом гнусном узилище, там хотя бы выходят на внутренний двор, а она была заключена в четырех стенах с узким окошком и не видела ничего, кроме лоскутка неба. Большую часть времени несчастная пленница держалась в стороне, дулась и твердила, что ее скоро вызволят. Иногда просто лежала, свернувшись калачиком и закрыв глаза, погрузившись в полусон-полувидения о своей прошлой счастливой жизни на Родине. Опять летела к ней, обернувшись птицей, летела так быстро, как только позволяли ее уставшие, израненные крылья. Отец Маргариты, князь по рождению, почти нищий по состоянию, из шляхтичей, привыкших проводить большую часть жизни на коне и в поле, наизнанку вывернулся, чтобы дать своим пятерым чадам великолепное будущее. Зная, что на деле властвует не король, избираемый Сеймом по произволу шляхты, а кучка богатых и влиятельных магнатских родов, покупающих и продающих голоса, как им заблагорассудится, сыновья были пристроены на обучение в дома маршалока, великого коронного кравчего и пятикратного старосты, а что до единственной дочери, все утро провертелась перед зеркалом в ожидании суженного, загоняла покоевых панн, то за душистой пудрой, то за особенным гребешком для ее густой шелковистой косы… В конце концов она так сама собой осталась довольна, что залюбовалась собственным отражением, задумчиво подперев щеку кулачком. В тот день (о, Пан Иисус, как тяжело это вспоминать сейчас, когда от стены до стены – четыре шага, а в сердце – ад!) почти не отходила со своими холопками от большого, с цветными стеклами, стрельчатого окна в приемной зале. Вот они появились… Беседуя, идут через двор замка. Сейчас поднимутся по парадной лестнице, надо быть наготове. Обещанный ей жених, воспитанник монастыря, Януш Калиновский, всю дорогу только и делал, что препирался с отцом, отстаивая свое желание остаться в обители. Родитель, однако, был груб с ним, а его ратники откровенно насмехались. Юноша же строил из себя мученика, готовящегося выдержать тяжелейшее испытание, но не изменить своим намерениям и тут же снова начинал твердить, что даже если его поставят перед алтарем, он будет без конца повторять «нет», ибо желает отказаться от оскверненной ужасами войны, развратом и жестокостью жизни в миру и всего себя посвятить Богу, книгам и умной беседе. Маргаритка, не сумев скрыть легкого разочарования, подумала, что ее положение весьма печально, ведь пока что не очень хорошо знала мужчин. Стрелять глазками и поводить плечиками в танце, скакать верхом на охоте, опережая других — это одно. А вот сделаться жизненно необходимой мужчине, завладеть всеми его мыслями и чувствами так, чтобы он и помыслить не мог более ни о ком, — это совсем иное. Впрочем, поймав взгляд Януша, сейчас же успокоилась, отправила в рот пригоршню изюма и с улыбкой взглянула на юношу. Что ни говори, а ее жених истинный красавчик. К тому же его бледные щеки так забавно темнеют румянцем, когда он теряется под ее взглядом… Главы семейств, стуча железным наручнем о столешницу, уже громогласно кричали: «Любо!» На вертелах жарились целиком туши баранов, рекой лились крепкий мед и местное терпкое виноградное вино. Столы ломились от свежих караваев и пирогов. К вечеру все развеселились и уже начинали по-доброму подшучивать, назначив дату свадьбы. Какие дела вел отец с татарами прелестницу мало интересовало, потом до нее доходили слухи, что нанимал их для борьбы с буйными запорожскими куренями, и однажды попросту не заплатил. Точнее заплатил… слишком дорогую цену. Ничто не предвещало дурного. Поэтому когда кто-то крикнул, что начался пожар, поначалу никто ничего не понял. Счастливая Маргарита огляделась по сторонам и только сейчас увидела, что поместье занимается заревом с разных концов. По улице уже мчались на своих низкорослых мохнатых лошадях, оскалив зубы на желтых круглых лицах, свирепые татары… От страха и неожиданности пронзительно вскрикнула. От своего крика и проснулась… Приподнявшись на своем крайне неудобном ложе, она поняла, что за ней наблюдают. В тишине воздух гудит от напряжения, казалось, тронь — и лопнет, как струна. В зале было ужасно душно. Взгляд ее недавнего мучителя, этого скопца, обдаёт льдом, острые шипы словно пробираются под кожу, желая снять её живьем, только бы заставить панночку заткнуться. Выдавить из нее всю эту спесь, и некое наигранное превосходство. Признаться, они с русинкой смеялись, что он выглядит так, будто вот-вот отдаст концы, или как будто недавно преставился — длинный, жилистый, не глазами, а пустыми углями взирает темнотой. И, да, он был сумасшедшим, если полагал, что станет откликаться на «Айше-хатун». Потихоньку на досуге она спросила у Фатимы, разве не запрещено мужчинам появляться в гареме султана ? Ее маленькая переводчица смутилась, чуть покраснела, а потом сделала характерный жест рукой, объясняя что-то про слуг, лишенных своего мужского естества и не имевших потребности в близости с женщинами. Такие жили и при дворе византийских царей, и в странах, где поклоняются Аллаху. Обслуживая покои гурий, они не вызывали опасений у хозяев, что возжелают своих подопечных. Теперь Нергиз въедливо оглядел пленницу с головы до ног, прицениваясь к ее фигурке в мятом потрепанном наряде, покрасневшему от солнца лицу, плохо причесанным и растрепанным волосам, и его черты застыли бездушной маской. Маргарита догадалась, что он пришел из-за хитрой уловки. Несколькими днями раньше уверяла, что она — не каждая, благородная княжна никогда не работала и не собиралась, а потом шаркала желтыми тапочками по деревянному полу и злобно смотрела, пока несносный тип вел ее через лестничный пролет и лабиринт коридоров к тяжелым инкрустированным дверям. Он толкнул дверь, и перед ними предстала группа девушек, сидевших скрестив ноги по кругу на полу: в центре круга стояла резная деревянная рама, на ней был натянут кусок темно-оранжевой ткани. Полячке вручили иголку и нить, у нее задрожали руки. Ее маленькие стежки, удостоившиеся похвалы от самых придирчивых матрон в вельможном Кракове, казались большими и неуклюжими по сравнению со стежками девушек из гарема. Ей дали обычную ткань, чтобы у нее была возможность поупражняться. В ответ старательно трудилась над вышиванием и вынашивала свой план, как сбежать с этой работы. Маргарита знала — если обнаружится, что она все делает обдуманно, то ее сурово накажут. Право, вышивала так хорошо, что ее стежки рукоделие привлекало не один восхищенный взор. Однажды проткнула иголкой ткань не в том месте, но ошибку заметили только после дюжины последующих стежков. Она беспомощно взглянула на наставницу, но та лишь добродушно упрекнула ее. Вскоре иголкой уколола себе палец, и капля крови упала на ткань. Наставница сердито уставилась на нее и выругала уже в более резких тонах. Все открыли рты от изумления, когда иголка другой девушки скользнула и она сделала ошибку; зашевелились и стали отодвигаться. Кто-то шепнул, что ее сглазили. Легким движением его тонкая фигура отделяется от колонны и он выходит из тени, делает шаг, действительно, больше похожий на кошачий, при его росте и нескладности, все его движения были отточены до превосходства, а сам верный раб султана излучал какое-то мертвое спокойствие. Так же, будто от любых своих чувств когда-то остыл и уже не согреется, приподняв ее за подбородок, знаком дал понять, чтобы заканчивала тешить себя несбыточными надеждами, иначе в следующий раз на ее шейке окажутся совсем не его отливающие смуглотой пальцы. Палач любит шелковый шнурок. Жемчужина почувствовала, как ком подступает к горлу, но она не станет плакать, это выше её гордости, её воспитания и привычек. На удивление – его касание не столь противно, почему-то думала о нем, как о змее или лягушке, хотя змея подошла бы ему куда больше, но нет, персты просто холодные. Тихо застонала, вспоминая, что перед ней лишь тень, подобие мужчины, в жилах которого течет не кровь — вода. В богоспасаемой Речи Посполитой любой шляхтич, пусть самый худородный и нищий, счел бы своим первейшим долгом обнажить клинок ради Дамы вопреки любой опасности! В купальне девушки могли свободно выговориться и часто сплетничали о падишахе. Красавицы резвились в комнате отдыха, в глазах у них играли озорные огоньки, когда они изображали, что будут выделывать, если он пришлет за ними. Но когда Маргарите рассказали, что правитель стар и развратен, та вздрогнула, подумав, что и с ней такое может случиться. Наедине с собой лишь пытается молиться, но только вновь и вновь сбивается, бормоча проклятья и семь казней египетских, что падут на головы нечестивого султана и его дьявольских слуг. Она тяжело сглатывает и вновь начинает читать Pater Noster, прося у Всевышнего спасения. Господь ведь не юная княжна — он добр и прощает тех, кто к нему возвращается. Только бедняжка чувствует, как с каждым мигом она только отдаляется без права вернуться назад. Комментарии : 1) «Pater Noster…» — католическая молитва «Отче наш». 2) В Османской империи,действительно, самыми страшными людьми были… садовники. В Великолепной Порте не было отдельного корпуса палачей. Эти обязанности возлагались на придворных садовников, которые периодически рубили головы тем, кто не угодил султану. Интересно, что проливать кровь члена султанской семьи или высокопоставленного чиновника было запрещено. Их душили... Именно поэтому главный садовник всегда был сильным и мускулистым мужчиной. В конце XVIII века появился интересный обычай. У визиря был шанс избежать смерти. Он должен был убежать от садовника, который преследовал его с шелковым шнуром, через дворцовые сады. Если ему это удавалось, его просто отстраняли от дворцовых обязанностей и больше не преследовали. Загвоздка в том, что садовник зачастую был намного моложе любого из визирей. Правда, некоторым удавалось сбежать. А один сановник после этого даже сумел стать саджак-беем (что-то вроде губернатора провинции). 3) В гареме «лучшими друзьями» девушек были вовсе не бриллианты, а… евнухи. Именно с их помощью плели интриги, устраняли соперниц, попадали во внеурочные часы к султану и т.д.