Счастье проклятых

Одной из милостью, которой всесильный Падишах одаривал рабов своих, было посмотреть на казнь важных чиновников. Это и развлечение для хранителей ложа, уязвленных своей потерей, слепых и глухих к чужим страданиям, жаждущих по той причине крови, для стражей, которые только и делали, что пили кофе, курили и предавались скуке, и предупреждение — ты можешь оказаться следующим. — Эй, кого я вижу! Наш угрюмец! Что, дружище, сказочные гурии еще не в конец довели тебя ? — Нергиз ощутил тычок, по плечу его хлопнул один из знакомых стражей. В сущности славный малый был единственный, кто выдергивал молодого евнуха из одиночества, из скорлупы выстроенного на пепелище своей жизни маленького мирка. Только спустя несколько лет после оков начинаешь понимать своих господ, условия, которые заставляли их действовать тем или иным образом, можно попытаться в конце концов стать одним из них, но, если ты попал в сераль достаточно взрослым, память о прошлом никогда не изгладится в сердце. От нее избавиться можно только вырвав себе это сердце. Их беседы носили, во многом, односторонний характер, довольный похлебкой и новым кафтаном страж, если развязывая язык, продолжал без умолку, но присутствие непосредственного товарища помогало не сойти с ума. Жизнь всех турок находится в руках султана, но когда какой-нибудь высший сановник заслуживает смерти, то существует такое обыкновение: провинившемуся посылают красный шнурок. Вчера такой знак получил главный визирь — к Мустафе-паше явился посланный с бумагой, в которой было сказано, что за измену правительству он заслужил смерть, по повелению государя прежде всего у него были отняты все титулы и ордена, а казнь назначена на следующий вечер. И вот, теперь, когда солнце уже зашло за горизонт, но еще весь Стамбул был залит его ярким отблеском, точно заревом пожара, когда с высоких минаретов муэдзины призывали правоверных к вечерней молитве, а по улицам вновь началось движение, прекращавшееся на время жары, тогда паша в сопровождении нескольких дервишей и караульных был приведен во внутренний двор. Люди отчаянно вытягивали шеи, стараясь хоть что-нибудь узреть поверх голов тех, кто стоял впереди. Из ворот на гнедых лошадях выехало несколько янычаров в своей обычной красно-зеленой одежде. Размахивая над головами людей плетьми с металлическими наконечниками, они заставили толпу расступиться. Затем выехал Али Хамид, султанский глашатай. На нем были оранжевые шелковые шаровары, такая же рубаха и халат в серебристо-оранжевую полоску, полы которого спускались по широким и блестящим бокам лошади. На голове красовался тюрбан с оранжевым плюмажем. Он проехал чуть вперед и вскинул над головой руку. — Всевышний справедлив! Сколько этот негодяй брал мзду, пил, точно щербет, жилы нас всех! — не прекращал возмущаться бойкий приятель. Нергиз слушал молча и внимательно, лицо его было серьезно, и ни одна жилка не дрогнула на нем в ответ. Каким бы ни был паша, султан много лет слепо доверял ему. Всякая другая вина могла бы еще быть прощена, не проигрыш в династической распри. Причина этого постоянного страха, жертвой которого становится множество людей, заключается в том, после смерти владыки вступает на трон не его старший сын, но старший во всем семействе, приходится ли он братом или дядей, или даже племянником. Этот закон никогда не оставляет в спокойствии падишаха и, конечно, не способствует благополучной и счастливой жизни наследников престола. Очевидно, визирь отказался стать посредником в сношениях кого-то из принцев с высшими сановниками, и потому не мог надеяться на снисхождение. По крайней мере такие мысли о двойной игре первыми приходили в голову. Стоявшие вокруг чиновники с равнодушным видом смотрели на приготовления к казни человека, который наказывался за измену, и думали только о том, как бы самим не попасться, так как многие из них были не менее виновны в измене. Они клеймили Мустафу-пашу, называли ослом за то, что он позволил себя поймать, тогда как прежде восхищались и завидовали его быстрому повышению. Для такого случая Нергиз выработал одно правило — когда собираешься на чье-то убийство, в решающий миг лучше отвернуться, дабы не портить себе настроение. До и после – глазей, сколько угодно, но сам момент – пропусти, чтобы не снился потом, не тревожил. Только когда сам посмотришь смерти в лицо несколько раз, перестанешь закрывать глаза при виде старой знакомой… Вне толпы дышать легче, проще, не нужно держать расползающуюся по краям маску — улыбка вежливости, учтивости, кивок, вежливые разговоры. А Нергиз всегда был слишком осторожен, дабы позволить чувствам, хоть немного вырваться наружу. — Ну вот, ты опять смотришь долго с прищуром, будто пытаешься отыскать какой-то подвох…— замечает страж. — Просто на минуту попытался представить себе того зверя, в шкуру которого ты зовешь меня влезть… — он расставляет руки. После расставания медлил со входом в крытый павильон дворца, во всех его жестах сквозило — нет, не нерешительность или слабоволие, а колючее ожесточение, которое бывает у людей, вроде бы смирившихся и несущих свою долю, полагающих ее верной и даже правильной, но при том их смирение – есть та же страсть, калечащая изнутри. Словом, он медлил, и оттого застигнут караваном прислужников Сафие-султан. Как у большинства волевых женщин, наделенных особым жизненным даром, подлинные черты характера султанши проступали все ярче, когда стали ослабевать обманчивые черты юности. Но еще долго останется очень красивой, даже когда морщины избороздят лицо, даже под короной седых волос. Рассказывали, что очень давно в юности гадалка предсказала, что она достигнет высшей степени могущества. Властелин всех континентов не был ни блестящим воином, ни мудрым правителем, ни хотя бы рачительным хозяином и умным человеком. На своё счастье, двадцать лет назад он встретил гибкую, вкрадчивую, хищную, как египетская кошка, — и столь же мудрую; достаточно мудрую, чтобы не вызывать опасений своего господина. Она стала его первой женой и оставалась ею все эти двадцать лет, не уступив место ни одной из более юных и даже более прекрасных его жён. Сегодня, раздавая кому-то указания, госпожа не скрывала лисьей улыбки удовольствия по вполне ясным обстоятельствам. Несколько мгновений ее взгляд задержался на склонившемся Нергизе, будто прикидывая, чего он стоит, но потом потерял всякий интерес. От возвращения в гарем не ждал ничего хорошего. Вдоль стен с разными интервалами помещались изящные ниши, откуда золотистыми фонтанчиками била холодная и горячая вода. В центре зала на мраморных прямоугольных плитах женщины сидели, отдыхали, здесь были смуглые испанки и гречанки с кожей, отливавшей золотом, молочно-белые славянки и гибкие, точно лоза, черкешенки…Что-то определенно изменилось, еще вчера совершенно равнодушный к обитательницам Топкапы, Нергиз всегда вырастал перед ними, как непреодолимая преграда, расстраивая самые коварные планы, он был уверен, что должен испытывать безразличие, привычное, хроническое, однако, ныне холодное безмолвие покинуло его разум и уступило необъяснимому зудящему чувству, что тревожило душу верного слуги и днем, и ночью. Теперь он ясно выделял одну из них —Айше-хатун, маленькая гордая Жемчужина перестала быть просто таинственной незнакомкой, обезличенной проблемой, которую должен был решить. Червь неясных вопросов к самому себе терзал его мысли и проникал все глубже и глубже под кожу, вызывая раздражение и злость. Он всеми силами боролся с ним, старался вырвать его из тела и растоптать в пыль, выжечь его как заразу из загноившейся раны. Его всерьез беспокоили живость и внутренней огонь девочки, крепость убеждений, эти неумолимые всплески чувств, что напоминают о ком-то или о чем-то, вызывают почти зависть. Он сам всегда был лишен этого внутри себя, добрые воспитатели постарался выбить эту заразу из него, никаких открытых бурь, только ум и расчет. Возможно, всему виной было то глупое касание, когда состязались, чье упрямство возьмет вверх, но в нем ломается нечто давно подгнившее, когда осознание бессилия ядовитой змеей проникает в холодный разум. Печать девицы не удастся смыть, даже искупавшись в собственной крови. Даже содрав с себя собственную шкуру. Кончики его пальцев упираются о стену так, что костяшки белеют от напряжения. Давящее чувство в груди заставляет губы брезгливо кривиться. Красавица похожа на пепельный туман, который спускается над прозрачными водами Босфора поутру. Он окружает тебя повсюду, липнет к волосам и залезает влажной прохладой под тяжелые одежды. И все же остается предательски неуловимым. В конце концов норов полячки сослужил ей дурную службу. Калфы и испуганные мальчики, прикрывая рты, шептались, что пыталась молиться по-христиански. Ее протащили по коридору и затолкали в тесную комнату. Несчастная закрыла глаза, сжала пальцы в кулаки и втянула в себя воздух, готовясь получить удары. Первые удары были, наверно, терпимы. Однако несколько минут спустя она уже не слышала собственных криков. Кожаная туфля обжигала уши, и из них текла кровь. Новичкам таким способом прививают послушность. Помнится, в его время вновь прибывших били по пяткам деревянной тростью до тех пор, пока те не падали на пол. Четыре дня приходилось ползком выбираться из постели и также забираться в нее. Дворец отлично учит подчиняться. Однако евнух понимал, что строптивую девку не так легко будет сломать, холодный пот выступил на ее лбу, прилипшие к шее пряди волос превратились в тусклую пожухлую солому, но достаточно увидеть взор ясных глаз, зрачки которых были слишком расширены от злости. Конечно, Жемчужина тут же узнала темный кафтан и фигуру его обладателя – узнала и тут же скривилась в гримаске. Вопреки своим ожиданиям, Нергиз не ощущал торжествующего злорадства над ее положением. И хоть его чело ни на миг не подало ни единых изменений, наспех придуманные для себя ответы уже стали сыпаться словно плохо построенный песчаный замок, покрываясь сеткой тонких трещин. — Фатима-хатун! — позвал он, втягивая воздух через зубы, откладывая в другую руку кнут, врученный ему пожилой наставницей. — Хватит поглядывать, иди, лучше позаботься о своей подруге. Его мысли были снова неспокойны. Очевидно,им овладела какая-то болезнь, поражая его истинные помыслы, иначе бы с чего оставлять ослушницу без должной кары ? Ведь даже не обернулся, когда ее увела русинка. Он старался тряхнуть головой, дабы извести шепот мыслей его разума, но сейчас ему ничего не удавалось. Голос, движения польской ведьмы слишком остро отзывались в его сознании, разрезая внутренности и задевая неведомые слабые места. Нергиз поднялся, вышел на балкон и устремил взгляд вдаль. Внизу погруженный во мрак дремал Константинополь. Тишина нарушалась лишь лаем бездомных собак, которые выли на висевшую в небе полную луну. Он поклялся – хатун уберется отсюда в скорейшем времени, Дворец, а, может, и весь султанат слишком мал для них обоих. Комментарии : 1) Султан Мурад (сын Селима и Нурбану), действительно, за время своего правления сменил 7 (семерых) визирей. Опасная, знаете ли, работа. 2) Гурии — в Коране райские девы, которые будут супругами праведников в раю. Утверждается, что гурии обладают поразительной красотой, покоятся на драгоценных коврах в роскошных, вечно зеленеющих садах, и в их объятиях правоверного ожидает бесконечное блаженство. 3) Признаться, моей любимицей в «Империи Кесем» была «взрослая» Сафие. Образ создан шикарный. 4) Во время турецких нашествий, захваченных в плен мальчиков 8-12 лет отбирали для будущего служения во дворце. Как правило, эти дети были из Балкан либо Кавказа. Со временем евнухов стали покупать даже на рынке рабов, которые были популярными в Османской империи. Долгие годы уходили на обучение мальчиков, предназначенных в дальнейшем для служения в гареме. Обучали их в главном учебном заведении государства — в Эндеруне. Поначалу он мог занять только низшие должности – охранять вход в гарем или дворец, быть помощником более влиятельного аги. Но постепенно рос по карьерной лестнице. Большой популярностью пользовались евнухи с темным цветом кожи – у них выживаемость после операции была больше, к тому же они считались более послушными.