Счастье проклятых

Долгие дни природа не сопутствовала везением: небо, затянутое плотными серыми облаками, навевало не самые веселые мысли, а влажный осенний ветер хоть и не был порывисто свиреп, но столь глубоко проникал, что пронизывал аж до костей, заставляя всякий раз вздрагивать от озноба. Сегодня небеса впервые улыбнулись после угрюмых серых дней: погода была безветренной и на порядок теплее. Нергиз приподнял голову, наблюдая, как лучи солнца пробиваются сквозь толщи тяжелых облаков и ощущал на щеках приятное тепло. Кафтан на нем болтался как на жерди, как и его широкий плащ, под накидкой которого он столько лет держал свое лицо в тени. Молодой слуга еще тяжело дышал после пережитого ранения, но держался на ногах, сохранив плавность и быстроту движений. Им действительно удалось обмануть судьбу – главный евнух ни о чем не спрашивал, только отправил Айше в ее комнаты и вызвал лекаря из дворцовой школы, распорядившись, чтобы за больным ухаживали как можно внимательнее. Стражи гарема, ошеломленные событиями последних нескольких часов, сгрудились в наружном коридоре. Вид их — приоткрытые рты, отвисшие челюсти, руки, рассылающие немые знаки от одного другому, — был таким, словно уже готовились похоронить Нергиза, а между тем он вполне неплохо вставал, разум его снова заработал. Он ухмыляется и садится, трогает пальцами повязку. Та едва багряная. Кровь застыла в ее волокнах. Его взгляд бегло осматривает обстановку. Ковры, шелка, тонкая ткань, пряные цвета – Османский берег такой предсказуемый. И лишь ставни скрипят, распахнутые в приглашающем жесте. Лекари разочарованно провожали его взглядами, досадуя, что так изнуряет еще не зажившую плоть. Нергиз ощутил то же облегчение в своей груди, медленно вдыхая наполненный пионами влажный дождливый воздух и запоминая каждое мгновение теплых девичьих объятий. Черствое и усталое от безнадежного существования сердце скопца, существа, едва отмеченного оком, исчезающего в сумрачных закоулках женской половины подобно ифритам, предательски дрогнуло, заставив неосознанно стиснуть зубы. Через пятьсот лет знающие люди могли бы сказать, что у самого исполнительного хранителя султанских покоев тактильный голод, но в свое время несчастный просто замер, ловя каждым миллиметром кожи нежданные прикосновения северной девчонки. Есть в этом что-то такое естественное, дремучее, что стягивает в узел низ живота. И эта жажда ничем не вызвана. Она вдруг просто пришла, засела в подкорке, скребет о стенки черепной коробки, скулит и бьется. Никогда прежде он не ощущал подобного; впрочем, он уже успел понять, что с появлением гордой красавицы каждый день делает или чувствует что-то впервые. В тот миг и показалось, что он услышал треск где-то внутри себя. Пронизывающий уже привычным холодом лед, что долгие годы сковывал все внутренности, дал очередную извилистую трещину под невесомым натиском невозможной полячки, сидящей подле него и шмыгающей носом после собственных рыданий. Во всех углах и разговоров было, что о подавленных изменниках. Никто не понял, как это началось — янычары перевернули котлы и, оставаясь верными своей традиции, стали стучать по ним ложками, объявляя о восстании. Они покинули караульные помещения во всем городе и, собирая по дороге своих сторонников, огромной толпой двинулись к Топкапы. Султан отказался встречаться с ним, дожидаясь помощи от верных ему частей. Потом говорили, что не иначе как по милости Всевышнего, принц Мехмед пробился к отцу и самолично лишил голов зачинщиков бунта. Напрашивался вопрос – а что вообще делал грозный сын Сафие в тот день в городе ? – однако Нергиз во время прикусил свой острый язык, как ни бледна, сера была его жизнь, ну или ее подобие, он все же не имел ни малейшего намерения становиться кормом для рыб. — О, Аллах! Да — ты счастливчик…— вскричал давний приятель, страж ворот, не отличавшийся турецкой сдержанностью, наблюдая за крепящемся евнухом, заодно передавая последние сплетни. Может быть, их сближению способствовало именно то обстоятельство, что были таких разных характеров, может быть, не в меру способного разойтись, но в сущности большого добряка, этого стража привлекал отличный от его, неизменный темперамент попечителя султанских жен, из которого не то что по своей воле, клещами лишнего не вытащишь. — Выходит, Азраил – смерть беспощадная промелькнул совсем рядом. Слышал, кого-то из ваших убили в гареме ? И скажи на милость, зачем ты покинул лазарет ? И эти слова ударяют куда-то в грудь, входят отравленным жалом копья. На чело Нергиза набегает тень, искажает, заставляет сдвигать брови. — Да… но, что было, то прошло… — на лбу залегают складки, и уголки губ недовольно поджимаются. Он двигает шеей, и раздается щелчок позвонков. Думы его лишены жизнерадостности. Они отягчены, омрачены реальностью, той действительностью, что творится кругом. Куда сложнее было понять, как поступить с преступной султаншей. Нилюфер не отличалась большим умом, иначе она не стала бы так наглеть. Куда страшнее, если по ее указке полячке начнут подсыпать в пищу небольшие дозы яда, несчастная заболеет и медленно умрет. Внешне это будет выглядеть как совершенно естественная смерть. Гарем — страшное место, это он понимал прекрасно. Можно вызывать Айше к себе каждый вечер и держать до утра тоже, но утром она пойдет к себе, где каждая служанка, каждая соседка по коридору, каждая наложница или рабыня может оказаться затаенным врагом. Здесь не простят возвышения, не простят везения, у нее уже немало врагов, а будет еще больше. Нергиз злится. Он молча делает все, чтобы жизнь вздорной, сумасшедшей девицы была лучше, хочет видеть ее счастливое лицо, густые локоны по плечам и смех, клубящийся в горле. В ней такой — растрепанной, с соленными каплями на коже и горящими глазами — есть особая прелесть. В нем нет каких-то особенно греховных или изощренных мыслей, просто он знает, что будет защищать как призрак, как дух, следуя темной тенью рядом.Это была слишком опасная игра. Настало время платить по счетам и опускать занавес. Ага приказывает себе держать себя в руках. Он не станет игрушкой, послушно кланяющейся приказам султанши, он не милосердный Повелитель, позволявший столько лет водить себя за нос, чья решимость сурово покарать своих женщин угасала, стоило им заговорить зубы. Так уж заведено, что первыми новости получают стражи, и сегодня наблюдал за тем, как покачиваются белые колпаки и, как возбужденно их обладатели кивают друг другу, у них слышал, что золото, изъятое у янычар, будут перевозить в стены Дворца, и, как полагал, Нилюфер со свойственной ей тягой к роскоши не по средствам не захочет, да просто и не сможет упустить подобное везение в слепой надежде, что никто не догадается привязать ее к этому делу, ибо она, конечно же наймет совершенно посторонних людей для нападения на караван. Оставалось только убедить кадыну в том, что ей действительно необходимо решиться, не выдав своего интереса, и … исхитриться предупредить похищение. Удача сама идет к нему. Он замечает, что за ним следят, когда выходит в город небольшого с склона вниз, туда, к базарной площади, гвалт от которой стоит на весь порт. Минует гряду домов, кособоких, налезающих друг на друга, теснящихся на узких улочках, и все равно находит плетущегося сзади мальчишку, по виду ангелочка, не голодного, грязного оборваныша, а кого-то из их школы. Что ж, Нилюфер ему похоже не доверяет и вообщем-то правильно делает, но теперь сама ускоряет свой конец. Нергиз ступает на базарную площадь, и его тут же окружает гомон. Люди продают и покупают. Вот шелка и пряности из Египта, рядом – сталь коленная, еще дальше - ткани и ковры из Персии. Прилавки лоснятся самыми разнообразными фруктами: спелыми манго, сушеными финиками, алым виноградом, что отдает кислым вкусом во рту. Старик неподалеку продает украшения из морских ракушек. Они смотрятся такими простыми рядом с теми, что лежат на соседнем прилавке. Там сплошь дорогой металл, блестящий на солнце агатами, изумрудами и другими драгоценными камнями. Ему почему-то кажется, что это – сущая подделка. Не более. Прикрыл глаза, словно мог затвориться от прошлого, которое давно похоронил, но он понял, слишком поздно понял, что память, не зрение, есть главное из чувств. Память, холодная, темная и бесконечная, всполошенная болезненными видениями, уносит туда, где в топазовой глади девственно-чистого неба галдят чайки и виднеются корабли на море, а Солнце скачет своими лучами по золотому куполу белого Собора, слепит глаза случайных прохожих и манит птиц в лагуну. Но те года давно в прошлом, минули, как минует все в этой жизни. Стираются лица, сеткой морщин покрывается кожа, не остается огня в сердце. Он вертит головой, пока в толпе, рядом с прилавком, разглядывая нехитрый товар к великому изумлению этого старика с куцей бородкой, суетливыми движениями и быстрой-быстрой речью с мелькающим меж зубов. Бедняга, должно быть, решил, что уже умер и попал в рай, когда приличного вида таинственный молодой ага заявил, что приобретет все ракушки. — Да не оставит своей милостью Всевышний и да продлит твои годы на тысячу лет! — не зная как еще выразить свое восхищение изливался соловьем. Базарная площадь огромна, где уж тут найти друг друга. Но среди узких, извилистых улочек, этих почти колодцев, судьба тихо хихикает в сжатую ладонь, потому что Нергиз замечает ту самую накидку своего соглядатая. Он потирает руку, отдающуюся жжением в районе локтя, плотнее надвигает капюшон, кривя щекой, смотрит на мальчишку еще несколько секунд, а потом разворачивается и уходит. «— Не предавайся спешке ни в чем, — наставлял его кода-то учитель в Эндеруне. — И никогда не забывай, что чем больше ты знаешь, тем больше можешь». В следующие дни разрешал за собой следить, вполне успешно изображая, что ни о чем не подозревает, разбирая беспричинные склоки девиц, устраивая Айше на этаже султанских избранниц. Ее ладонь все еще будто колет, а по коже бродят стайки мурашек. Полячка вызывает в нем мутные и неясные желания, которые не кажутся к месту, не кажутся правильными. И досада, бессильная немощь от того, что сам вынужден наблюдать за чужим счастьем, повисают в воздухе, застывают тяжелыми гирями, придавливают к земле, и стылые горошины становятся такими емкими, тяжкими, грузными. Вдыхать их так сложно, словно давят они на носоглотку, распирают ее изнутри. Он поручает Фатиме ни на миг не оставлять княжну. Волнения янычар покосили и главного черного евнуха, его некогда устрашающая фигура великана теперь неестественной походкой еле семенила по коридору, вздрагивал и колыхался толстый загривок. Принимая Нергиза, бедолага с трудом поднялся, едва переставляя дрожащие ноги. Уговаривать его позволить себе отдохнуть долго не пришлось. — Да, ты благоразумен, спокоен и верен, а это величайшие достоинства. Отправляйся скорее, передай, что к приему золота в Большую казну все готово. — Для меня – это честь, как прикажите… — все также ровно отвечал, сохраняя лицо, где-то глубоко довольный успехом своей хитрости, ловя взором маленькую тень на стене. Задушенные крики дворцовых птиц врываются через окно. Они раздражали старшего принца, и тот приказал перебить всех до одной. Нергиз вздрагивает от резкого, неожиданного звука. Перо в руке дергается, оставляя кляксу на бумаге. Та расползается жирной черной точкой, жрет пергамент, пачкая собой его первозданную чистоту. Так ненависть марает невинность. Буквы испорчены, с кончика пера капает еще пара капель чернил. Тихо шипит, ругаясь, и комкает лист бумаги, подставляя его под жаркое пламя свечи. Пергамент жалобно скулит в его руках, сворачиваясь в пожухлый, скрипящий комок. Интриган волею случая задумывается на короткое мгновение, а потом тянется за еще одним чистым листом. Разглаживает его, ставит чернильницу на его верхний правый край, обмакивает в нее перо и начинает писать. Мысль течет легко, будто играючи. Слова соскальзывают с тонкого кончика просто и естественно. Перо движется в руке быстро и уверенно. Сворачивает письмо в тонкую трубочку и перевязывает красной лентой. Тот, кому адресовано послание, также ни перед чем не остановится и неизбежно столкнется с Нилюфер. — Что ты делаешь здесь ? О чем вообще думал? — выражение панночки хмурое и озабоченное, когда обнаруживает, что являлась предметом забот неуемного скопца и встречает его подле своей двери. Девушка замирает, останавливается на краткий миг, плечи ее напрягаются, глаза ее стелят гневом. Пристально вглядывается, изучая укутанный в черное долговязый стан, лицо, с залегшими под глазами синяками, кожу, слишком сильно обтягивающую скулы. И все понятно же без слов. Она позволяет себе эмоции, кусая мякоть собственного рта. Ее пальцы давят на небольшой стол, покрытый витиеватой салфеткой. Волокна змеятся по дереву, застывая причудливыми узорами. — О тебе… — Айше так резко поворачивается, что кожа на шее натягивается столь неестественно, практически болезненно. Она отбрасывает его руку. Нергиз смотрит на нее. И что-то чумное пляшет по кромке его глаз. Что-то такое забралось за самую грудину. Столь далеко, столь глубоко, столь прочно засело внутри, жрет нутро, отравляет сразу обоих. Ты переживала. Волновалась. Многого хочешь! Ей бы дернуть плечом, взять свою октаву в разговоре, верную, нужную и правильную. Такую, что странный евнух не восперечит, но вместо этого просто выдыхает: — Дурак! Ты же ранен. Комментарии : 1) Немного теологии. Азраил — Ангел смерти. В Коране имя Азраил не упоминается и вместо этого употребляется Маляк аль-маут. Ангел смерти — один из самых близких к Аллаху ангелов. По приказу Аллаха он забирает души умерших. Ангел смерти руководит множеством ангелов, помогающих ему выполнять его функцию. 2) Принц Мехмед – старший сын султана Мурада и Сафие. Родился Мехмед 26 мая 1566 г., когда на престоле империи ещё восседал его прадед Сулейман Великолепный. Это он назовёт своего правнука Мехмедом в память о своём умершем сыне, рождённом его любимой женой Хюррем, и, возможно, в надежде на то, что правнук повторит путь своего далёкого предка, взявшего Константинополь, Мехмеда II Фатиха (Завоевателя). В 17-ти летнем возрасте Мехмед был направлен своим отцом санджак-беем в Манису, где успешно справлялся со своими обязанностями. Говорили, что принц был особенно безжалостен и кровожаден, он повсюду видел соперников и врагов. В 29 лет Мехмед унаследует престол и тут же прикажет казнить 19 (или 21) своих сводных братьев. Его женщинами были известные по «Империи Кесем» Хандан и Халиме.