Счастье проклятых

Кончина Нилюфер-султан мало что изменила, обстановка в гареме все больше накалялась. Люди были потрясены, что эта женщина, которая столько лет творила зло, все же понесла заслуженное наказание, совершила свою последнюю ошибку, за которую и поплатились. Те немногие, кто был посвящен в ее коварные планы, теперь тряслись от страха, боясь, что их изобличат и накажут за то, что они не донесли на нее. Безутешный Повелитель вернулся к себе в покои, где долго не позволял зажигать свечи. Помимо его любимицы Сафие умершая была единственной ниточкой, которая связывала султана со счастливым прошлым. Вздохнув, он, возможно, впервые осознал, что и сам уже не молод. Для Нергиза в случившемся приятного было мало. Вернуть незаметно ключ от Птичника главному черному евнуху — еще половина беды, бедолаге явне не здоровилось, щеки, безволосые, как у младенца, были странно дряблыми, а его рот все время оставался бессильно приоткрытым, обнажая неестественно розовые десны и язык, дурной запах шел от старого тела , как от от прогнившего мяса — но куда больше настораживало, как этот ключ вообще попал к неистовой полячке. Нергиз понимал внезапность атаки и неприметность засад, и хорошо знал, кем они были — вся эта бесчисленная дворцовая челядь, карлики, шуты, немые и, прежде всего, насельницы гарема, как отменно они продавались и покупались, и что вряд ли у юной черкешенки нашлось бы столько ума предложить не золото или грязные тайны, а горячо желанную свободу. Скорее отравительница явилась первым и самым важным вассалом в пугающей ловчей сети, закинутой неизвестным господином или госпожой, и вполне преуспела выманить княжну. — Пусти, пусти… Я — человек, а не животное, которое требуется закрывать в клетке! — звуки хлестко вылетают из ее рта, готовая вот-вот расцарапать его чело, пришедшая в себя после колебаний нерешительности, бьется, извивается, а скопец прижимает ее к себе, впечатывает изгибы чужого тела, линию костей в свою плоть. Айше все хмурит лоб, осыпая его бранью. Складки испещряют ее кожу, грозят залечь глубокими бороздами в старости, но девушка охвачена эмоциями. — Ты… как ты мог смириться с рабством, стать одним из этих варваров, османом? В чем-то он был ей под стать, только если она выплескивала свой негатив через повышенный тон и едкие, обидные речи, то он, казалось, всегда оставался невозмутимым и спокойным, оттого собеседникам часто становилось особенно не по себе. Похоже, ретивая красавица не знает, чего хочет больше: чтобы он сбежал, испугавшись, оставив ее в покое и одиночестве, или чтобы остался, дабы дальше тревожить думами ее сердце, и старалась поселить в нем сожаление, и какую-то внутреннюю муку, выставив единственно виновным. Она позволила сделать себя слабой. Ему. Это так глупо, почти слабо, но столь желанно, что у нее иногда дрожат пальцы. Платье ее сбивается, грудь так часто поднимается и опадает, возбуждение колет кончики пальцев, иглами прошивает подушечки. Дышит она глубоко, надсадно. Нергиз делал вид, что не замечает. И это отрицание лишь больше выводило из себя хатун. Вся эта мнимая расслабленность с выучкой никогда не обнажать нервы, то, как он в задумчивости теребит ятаган, глядит серьезно, не осуждающе, но выжидающе. Глаза ее мечут искры, горящие и обжигающие, а он лишь деланно с привычной колющей усмешкой осведомляется всем ли довольна избранница султана, принесли ли ее вещи из прачечной, осознавая, что сейчас покричит, но, рано или поздно, успокоится. Он замирает, и вглядывается в темноту, делает шаг в коридор, кажется все спокойно. Делает шаг, но поймав сзади легкое движение, опирается на колонну спиной чуть сутулясь, поджимает губы и сухо сглатывает. «Так и уйдешь?» — девушка смотрит на него, и по кромке зрачка гуляет странное, ядовитое чувство. «Еще только раз» — мелькает в мыслях у слуги. Он не возразил, однако тем вечером, ему казалось… Нет, он был убеждён, что именно такой Создатель задумывал Еву. Жадная до жизни, смелая, то горькая и острая, то плутоватая и хитрая. Чтобы заснуть, если так можно назвать, что лежал и смотрел в пустоту, позволяя своему телу страдать, он часто думает о ней, о том, что было между ними, а главное — о том, чего между ними не было и быть не могло. Иногда он рисовал в воображении древнее и темное, куда более пугающее, чем самая страшная гибель. Он никому не говорит, об этом грехе не узнает даже сам Творец. Иногда кажется, что он уже в аду. Нергиза бросало в жар, и не было мне покоя той ночью, эту агонию тогда смог утихомирить лишь кинжал. Шрамы теперь ныли, напоминая о пустых сомнениях и собственной никчемности. Лишенный прошлого и самого себя, простой раб без глаз и языка, нужный, чтобы подавать яства, отгонять опахалом насекомых, он убедил себя, что взгляды украдкой через всю комнату, дрожащее дыхание, стиснутые челюсти, сухость в горле — всё это было для него потеряно. Да и какой страсти можно было ожидать при его физической немощи ? Но крепнущая день ото дня тяга нашла его против голоса рассудка, против всех ожиданий. Она взывала к нему в ночи, прокрадывалась в его разум, никогда еще он не чувствовал себя менее в безопасности, но опасность никогда еще не была столь прекрасна. Борясь с тяжелыми мыслями, бурлившими в опасной близости к поверхности, боясь, что его кожа, истончившаяся почти до прозрачности, вскоре просто не способна будет более удерживать их внутри, он был уверен только в одном – защитит Айше любой ценой. Кто еще мог знать о Птичнике, этом проходе в забранной толстыми прутьями двери? Сам Нергиз обнаружил его в первый свой год пребывания в Топкапы, когда делал все, чтобы не уснуть и не провалиться в собственный кошмар наяву, и просто бродил. Поклон, не смотреть, поклон — бесконечный ритуал, изгоняющий со временем любое непокорство…Хотел было спросить, как быть ему с самим собой, однако палки старшего аги были способом донести до неразумеющих язык, как надо. Но если даже ничтожный из евнухов был осведомлен о его существовании, то, надо думать, были и другие, знавшие о заветной двери. Нергиз быстро сбежал вниз по узкой деревянной лестнице и, взметая полы плаща, торопливо поспешил дальше, мимо двух старых служанок, подметавших каменные плиты метелками из пальмовых листьев. Внезапно из рук одной старухи выпала метла и с шумом покатилась по двору. В эту минуту мысленно увидел их такими, какими они были когда-то: две юные невольницы, смуглые, тоненькие будто деревца, похожие друг на друга. Сколько лет им было, когда их впервые привезли сюда: шесть, семь? Как они, должно быть, тогда вцепились одна в другую, те маленькие перепуганные девчушки, если они и до сих пор — старые, дряхлые и никому не нужные — продолжают цепляться друг за друга? — Да поможет вам Аллах, хатун! — он приблизился, одним ловким движением подав метлу. Щиколотку одной из прислужниц украшала золотая цепочка, а другая, с жидкими седыми волосами, слегка косила один глаз. Все еще держась за руки, беспомощные как дети, они медленно переставляя ноги, двинулись к своему посетителю. Их лица выражали откровенное любопытство. — Это — мужчина, сестра ? Уходи, несчастный, спасайся, пока можешь! — не отрывая взгляда, говорившая, смотрела на молодого агу. Вернее, она смотрела куда-то мимо него, и даже оглянулся через плечо, желая узнать, что там могло привлечь внимание бедной женщины. Но дворик был пуст. Позже, когда в замешательстве принялась покачивать головой с тем же странным отсутствующим взглядом, взглядом существа такого древнего, что любое привидение могло оказаться его ровесником, он догадался, в чем дело. — Пожалуйста… — Глаза второй, что косила, наполнились слезами. — Пожалуйста, простите мою сестру. Она порой не знает, что говорит. — Ну что вы, это вам следует простить меня… — отвечал им мягко. — Я не видел, что хатун слепа. Он ничуть не жалел, что прогулялся до сада, ни на что особо не рассчитывая, послушно внимал длинной исповеди, чем доставил, быть может, последнее удовольствие женщинам, то особое тихое счастье, которое даёт человеку представление о своей нужности кому-либо, однако, по счастливой случайности, оказался вознагражден, и напрягся, когда речь зашла о Птичнике. — Конечно… его закрыли при покойном султане Селиме. Там были райские пташки со всего света, но на болеющего падишаха они навевали тоску… — добавила рассказчица с гордостью, не переставая трястись и улыбаться в пространство. — Всех других отослали во Старый дворец, но не нас. Мы были личными прислужницами управительницы гарема. Кончики пальцев цепляются за жесткие поводья так, что костяшки белеют от напряжения. Давящее чувство в груди заставляет губы брезгливо кривиться. Небо было высоким и убийственно синим, солнце поливало золотом острые пики минаретов и приземистые купола мечетей, и их необычность производила на нее зловещее впечатление. Тот, кто одурачил их с Айше, был последним ветхим звеном, связывавшим день нынешний со старыми временами, и обязательно опять покажет когти. За окнами уже совсем стемнело, и служанки зажгли лампы. Беззаботная обстановка, созданная выступлениями акробатов и женщины-силачки, сменилась напряженной тишиной. Нергиз окидывает пристальным взглядом зал, ищет полячку, ее платье цвета малахита, смотрит, чуть склонив голову к плечу, ощущает пелену в глазах, мутную, плотную, темную, безумие, пылающее багровым огнем в висках. Артистка с лицом Пьеро, медленно скользя, двигалась по зале, а ее платье при этом так и сверкало ледяным блеском. С каждым шагом у нее в руках самым волшебным образом возникали все новые и новые предметы, перья, цветы, гранаты, фиги, яблоки появлялись то из складок платья, то из рукавов. Поравнявшись с тесно сидящими девушками, она у каждой извлекла из-за спины по вышитому платочку, сжала их в кулаке и развернула опять, теперь чудесным образом связанными вместе в шелковую струящуюся радугу. Из-за ушка одной из младших принцесс она вдруг вынула два яичка. А затем, подбросив в воздух, заставила их молниеносно исчезнуть, чтобы тут же снова появиться на коленях у самого младшего из детишек в виде двух квохчущих цыплят. Повелитель как будто решил полностью забыть Нилюфер, вычеркнуть возможно, устав в очередной попытке примирить своих кадын, а потому разрешил устроить веселье. Сафие сидела на диване, подложив одну ногу под себя и изящно откинувшись на парчовые подушки, ее подбородок опирался на тонкое запястье. Ее наряд состоял из платья благороднейшего алого дамаста с шитым золотом корсажем и многочисленных драгоценностей. Длинные волосы были заплетены в косы и перевиты золотыми цепочками с нанизанными на них жемчужинами. Какой рассеянной она казалась и как опасно было, доверившись этому впечатлению, заблуждаться на сей счет! Сафие держала цветок, мускусную розу темно-красного цвета, такого темного, что она казалась почти черной, — и вертела ее в пальцах. Ходили легенды, что всегда больше всех цветов любила розы, особенно розы Дамаска. Султан приказывал привозить их из Персии. И представить странно, как это было: по пустыне движется караван с поклажей, переложенной льдом, и везет одни только розы. Вид у султанши был совершенно безмятежный, но какое-то странное выражение будто витало у нее на лице — Нергиз попытался найти подходящее определение, — что-то похожее на глубокую сосредоточенность. На неусыпное внимание. Каждый из собравшихся напряженно ждал, что будет дальше, но неожиданно оказалось, что случившееся не является частью подготовленного зрелища, — в распахнутые двери стремительно вбежали трое хранителей султанских жен, а один из них с толстой крепкой шеей крепко сжимал непонятного предназначения сверток. — Смотрите! — причудливое эхо их визгливых голосов разносилось, наполняя собой комнату.— Смотрите все! Это сделал Нергиз-ага! Это его рук дело! Гробовая тишина мгновенно воцарилась в зале. Даже старшие из женщин, всегда тщательно соблюдавшие достойное поведение, сейчас повскакивали на ноги. Некоторые из младших евнухов, те, что раньше молчаливо стояли в наружном коридоре, теперь стали наседать на передних, пытаясь войти. — Ах-х, ах-х, нет! — До нее доносилось их испуганное учащенное дыхание. — Неужели яд? Когда обвинители поняли, что внимание устремлено только на них, внезапно испугались, движения их стали порывистыми, трясущимися руками развернули сверток, в котором находился какой-то предмет. Его подняли вверх, показывая всем. Это был маленький пузырек из желтого стекла. — Нашего Хасана-агу, главного черного евнуха, отправили! — тем, как покачиваются белые колпаки над черными лицами, как возбужденно их обладатели кивают друг другу. — И его убийца находится здесь! Тут цирюльница, гигантского роста негритянка, ростом и толщиной превосходившая даже алебардщиков султана, тоже принялась оглушительно визжать, тыча куда-то пальцем, издаваемые ею звуки напоминали жуткое мычание. Никто из собравшихся не оставался на месте, все помещение представлялось Нергизу сплошным водоворотом мечущихся тел, заломленных рук, пытающихся до него добраться. Он трижды проклял себя на за то, что не схоронил в саду этот пузырек с зельем, которым опоил Фатиму. Есть ли в мире больший дурень и осел ? Бостанжи волокли его за шиворот по запутанным коридорам дворца Топкапы. Несчастный скопец едва успевал переставлять ноги. Когда его выволакивали, попытался разглядеть Айше, единственное, что останется с ним до тяжкой смерти, а что такая будет, теперь сомневаться не приходилось — чуть округлое лицо с маленьким подбородком и аккуратным носом, необычное и, по всеобщему признанию, не особенно очаровательное, слишком резкая, говорили одни, слишком маленькая, говорили другие, но ее яркость, ее пыл немедленно повергли его на колени. Ухаживать за ней было почти так же мучительно, как поддерживать приветливую беседу с ней — однако, вместо этого зацепил султаншу. Госпожа медленно подняла темно-красную розу, которую все еще держала в пальцах, и вдруг своим привычным ленивым жестом… оторвала цветок от ножки. Удивительно, но даже поверженный, приговоренный, практически мертвец, нашёл в себе силы усмехнуться краешком губ. Выходит, он так был близок к правде! Бостанжи впали в ярость, приложив хорошенько Нергиза о стенку. Они явно ожидали совершенно иного поведения от пойманного преступника. Комментарии : 1) Если честно, я не нашла прямых правил, чтобы делали в гареме с убийцей, но, вспоминая «Великолепный век» и как разделались со стражником, всего-то напавшем на Садыку (Викторию), то ничего хорошего. В османском гареме существовал целый ряд строгих ограничений и каждого, кто их нарушал, ждало суровое наказание. И часто смерть была самым легким и безболезненным из них. Известно, что за связь с девушкой провинившегося евнуха кидали в темницу, где морили голодом и не давали даже воды. Для наказаний использовали горячий металл или иглы, а иногда запирали в темнице без света и окон наедине с крысами. В любом случае участь провинившихся евнухов была ужасна. В некоторых случаях, правда, султан мог убить слугу на месте. Законы время от времени собирались и публиковались в «кануннаме» - сводах законов в форме кратких текстов, посвященных конкретным ситуациям, но без лишней деталировки. Эти своды затем распространялись по всей Османской империи. Среди историков есть разногласия по поводу того утверждал ли законы до их принятия глава мусульманских законоведов – шейхуль-ислам на предмет их соответствия шариату или нет. Большинство из них сходится на том, что это делалось лишь в случае, когда реально вставал вопрос соответствия какого-то закона шариату. Главным различием между обычным законом и положениями шариата было наказание преступников, которым полагалось фиксированная норма наказания (худуд), иногда бывая более жесткой, чем предписанная шариатом. Законом нельзя было назначить преступнику более легкое наказание, чем следовало по шариату за конкретное преступление. Так, например, вору нельзя было назначить наказание мягче, чем отрубание руки, но в некоторых случаях за воровство в особо крупных размерах из государственной казны некоторых чиновников подвергали смертной казни. Вообще по отношению к наказанию существовало два разных подхода: наказание за тяжкие преступления, предполагавшие смертную казнь или отсечение руки или ноги, тюремное заключение ссылку на галеры и прочее, применялось в случае убийства, воровства лошадей, рабов и неоднократного воровства (наказывалось повешением), нарушение общественного порядка и мятежи, неповиновение султану и распространение слухов, порочащих его, экспорт оружия во враждебные государства, впадение в ересь и вероотступничество.