Not gonna get us

      Тишина некогда наполненной жизнью квартиры нарушается лишь размеренным шумом брошенного на диване ноутбука. В самом уголке, рядом с окном и батареей, откуда можно, отвлекаясь от работы, любоваться снежинками, кружащимися в воздухе, находясь в тепле. Рядом с тускло горящим в темноте компьютером сползший на пол плед. В клеточку и колючий, уже немного потрепанный временем. Алекси постоянно кутался в него, даже сидя у раскаленных труб — он вообще не выносил холода и часто мерз. На подоконнике уже давно высохшая кружка из-под чая. Этот напиток Йоэль не любил, но всегда с радостью заваривал для перкуссиониста, не забывая подать вместе с ним и пару конфет. Да, скомканные упаковки из-под любимого лакомства парня точно так же не тронуты, как и все остальное, брошенное им чуть больше недели назад.       Единственным, что не осталось на месте с уходом Каунисвеси, оказывается сердце Хокка, сидящего на противоположном от раскрытого ноутбука конце дивана и отчаянно глядящего на опустевший угол перед собой. Его не покидает ощущение, что он стал частью воцарившейся в этой квартире пустоты, что тьма этого тихого помещения сожрала его всего целиком вместе с уходом единственного источника света. Единственного, но, тем не менее, озаряющего собой все пространство вокруг, не оставляющего и тени. Именно так Йоэль его ощущал: сметающее все на своем пути счастье — его улыбчивый, горящий и зажигающий все вокруг Алекси.       В тысячный за последние несколько дней раз Хокка задумывается о том, как он мог не заметить очевидных знаков, указывающих на то, что перкуссионист уже не в порядке, что и над его светлой головой сгущаются тучи, давят своей тяжестью, не давая никому и ничего об этом сказать. Даже Йоэлю, которому он доверял, казалось бы, всецело. Он молчал очень долго, предпочитая отмахиваться каждый раз, когда друзья замечали за ним нечто странное, несвойственное: реакции, слова, взгляды. Поведение Алекси менялось и это не могло оставаться незамеченным. Когда брюнет под напором вокалиста все-таки сдался и, стыдливо пряча глаза, страшась быть осужденным, поведал ему о том, что видит и кого слышит, было уже поздно. Блондин не понимал, почему это происходит, почему в мысли его мальчика пробрались пугающие голоса и образы, и, главное, почему они толкают его к таким неправильным, пугающим идеям и желаниям.       Перкуссионисту было страшно. И оттого, что творилось в его некогда ясной голове, и оттого, что произойдет, когда это станет слишком явным для окружающих. Он не скрывал этого страха лишь от Йоэля, остервенело вцепляясь в его плечи пальцами до белизны в костяшках и задыхаясь от злых слез на его груди, зная, что он его не осудит, не сочтет слетевшим с катушек безумцем, а лишь покрепче обнимет и успокоит.       Вокалисту было страшно. И оттого, что Алекси может сотворить с собой, будучи ведомым этими бестелесными тварями, порожденными его больным разумом, и оттого, что мог лишиться самого дорогого сердцу человека. Он скрывал этот страх лишь от Каунисвеси, шепча ему ласковые слова и нежно поглаживая по волосам во время очередной панической атаки, никак не выдавая ужаса, все сильнее готового вырваться наружу с каждым новым приступом.       Вина. Невероятной силы вина поедает Хокка изнутри, вгрызаясь своими острыми зубами в его и без того кровоточащее нутро. За то, что не послушал друзей, едва ли не кричащих ему о том, что перкуссионисту необходима помощь. Сейчас. Не через день или два. А прямо, блять, сейчас. За то, что опоздал. Задержался в чертовом магазине всего на пять минут, а, вернувшись домой, обнаружил лежащее на полу тело в окружении рассыпанных по полу таблеток снотворного. А ведь если бы Йоэль услышал таки парней и отправился вместе с Алекси в клинику лишь днем раньше, то тот был бы в порядке и не сделал с собой ничего подобного. Как позже рассказал сам Каунисвеси, распахнув потерянные глаза в карете скорой помощи, те самые «они», захватившие его ум, требовали сделать это с собой. И он сделал, будучи наедине с ними, вдали от единственного человека, способного их прогнать. Тот инцидент не оставил им выбора — вокалист обязан был отправить парня на лечение, вопреки своим желанию и убеждениям.       Ненависть. Разрушительная ненависть к самому к себе, к собственному эгоизму захватывает все мысли Хокка. Он, чертов глупец, все жалеет о принятом решении даже теперь, зная, что только там перкуссионист будет в безопасности, что находясь дома он опасен и для себя, и для других. Все думает о том, как вернуть Алекси, совсем забывая о том, что так будет лучше лишь для него, Йоэля, самого. Каунисвеси же нужна помощь и серьезное лечение — это он повторяет про себя, должно быть, в сотый раз за день. Увы, самоубеждение оказывается бессильно перед застывшей в глазах вокалиста картиной, где брюнет слезно умоляет не оставлять его одного в том жутком месте, именуемом лечебницей для душевнобольных, где он кричит о том, что без Хокка они точно сожрут его до остатка, обглодают до костей.       Вокалист не знает, о ком говорит Каунисвеси: как выглядят те самые они и что из себя представляют, но в одном уверен точно — он порвет любого, кто причинит Алекси боль. Будь то существо живое, мертвое или бесплотное вовсе. Он отдаст им на съедение самого себя, но оградит от этого кошмара свою любовь с глазами цвета неба.       Пальцы сжимаются в кулаки с такой силой, что короткие ногти до кровоподтеков врезаются в кожу ладоней. Оставаться на месте Хокка не намерен. Он клялся Алекси в том, что защитит от всего, что его ранит, и больше не намерен эту клятву нарушать. Решительно поднявшись с дивана, Йоэль хватает с пола валяющийся без дела рюкзак.       Шагнув к их с перкуссионистом общему шкафу, вокалист роется внутри в поисках его зимней одежды. Как знать, сколько им придется пробыть на промозглой улице прежде чем они вновь окажутся в доме. Алекси часто мерзнет и не выносит холода — об этом Йоэль отчетливо помнит и стремится окружать его теплом всегда. Перебрав кучу пропахнувших родным ароматом сандала и пряностей вещей, он все-таки находит шапку, пуховую куртку и ботинки парня. Аккуратно сложив и затолкав их в рюкзак, он закидывает его на плечо и, наконец, спешит на выход.       Сбегая вниз по подъездной лестнице, Йоэль набирает номер Томми. Если кто и способен дать дельный совет сейчас, так это он. Из динамика доносятся долгие гудки — время уже позднее, близится третий час ночи. Осознав свою глупость, Хокка уже собирается сбросить вызов, как вдруг по ту сторону провода раздается сонный голос ударника: — Блять, Хокка, ты время видел? — недовольно причитает он. — Понимаю, прости, — виновато тараторит Хокка, выходя на морозную улицу. — Я просто не знаю, кого еще просить о помощи. — Эй, в чем дело? — тут же оживает Лалли, судя по звуку, резко усевшись на постели. — Алекс ведь в клинике, с ним все в порядке? — сразу смекает он. — Д-да, там, — откликается Йоэль, возведя задумчивый взгляд к звездному небу, — но я знаю, что не в порядке. Я с ума схожу от одной мысли, что он там совсем один. Я заберу его, Томми. — Это не лучшая идея… — отвечает ударник, тяжело вздохнув. — Ты говорил, что даже несколько дней там пойдут ему на пользу, — напоминает вокалист, наблюдая за тем, как облачко пара от его дыхания рассеивается в воздухе. — Пожалуйста, помоги мне вернуть его домой. Чтобы это не было опасным… — Йоэль, все станет сложным, — медленно, точно ребенку, поясняет Лалли, — тебе придется быть с ним каждую минуту, ты буквально будешь привязан к нему до тех пор, пока ему не подберут подходящие лекарства, а это займет немало времени, уж я то знаю. — Пожалуйста, Томми, — повторяет Хокка, — я буду с ним столько, сколько будет необходимо. Придумай что-нибудь, я очень сильно тебя прошу. — Ладно. Я постараюсь поговорить со знакомыми, а ты… — Томми шумно сглатывает, явно не желая продолжать, — просто не наделай глупостей. Алекс дорог всем нам и, видит Бог, я тебя закопаю, если с ним что-то случится. — Спасибо, друг, — добродушно усмехнувшись, откликается Йоэль, — и извини, что побеспокоил так поздно. — Vittusaatana, Хокка, услышал меня? Закопаю! — вдогонку выкрикивает сонным голосом Томми перед тем, как бросить трубку.       Несмотря на тон Лалли, завершенный с ним разговор приносит Йоэлю хоть и небольшое, но такое долгожданное облегчение. Устроившись за рулем байка и повернув в нем ключ зажигания, он выжимает сцепление и отточенным движением переводит вверх селектор передач. Южный округ, где находится психиатрическая клиника, не близко, а погода на улице совсем не подходит для ночной езды на байке, но сейчас Хокка совершенно наплевать. Он готов на всякий риск, чтобы только поскорее заключить Алекси в свои объятия и коснуться нежным поцелуем любимых губ.