Not gonna get us

      На фоне ночного, погруженного во мрак города светлое здание больницы особенно заметно. Оно вовсе не выглядит пугающим, как пытаются показывать подобные заведения в фильмах ужасов, однако Йоэль неизбежно вздрагивает при виде него от одних только воспоминаний о дне, когда ему впервые довелось здесь оказаться. В самом деле он бы предпочел более никогда сюда не возвращаться, если бы только не оставил в одной из палат самое ценное, что было у него за целую жизнь.       Припарковав байк близ аллеи, растянувшейся вдоль лечебницы, Хокка направляется к зданию. Окна нужной палаты он находит без труда — слишком отчетливо помнит выглядывающего из окна своей новой «темницы» Алекси. Он прижимался ладонями к стеклу, раскрасневшимися от рыданий глазами наблюдая за уходящим вокалистом. Йоэль ощущал на себе его тоскливый взгляд и до безумия боялся обернуться, зная, что если увидит его слезы, уже не сможет уйти. А это было необходимо. Необходимо в первую очередь для самого перкуссиониста.       Осторожно пробравшись к нужному окну, Йоэль хватается за его парапет и, ловко подтянувшись, заглядывает внутрь. По началу ему даже кажется, что он все-таки ошибся палатой, ведь в спальне не горит даже ночник, а постель оказывается идеально заправленной и никем не тронутой. Лишь спустя несколько секунд Хокка удается разглядеть темную макушку, торчащую из-под высокой кровати. Эти взъерошенные, пересушенные краской прядки он бы ни за что не спутал ни с какими другими. От этого осознания сердце начинает бешено стучать в груди, а на лице появляется совершенно несвойственная вокалисту глупая улыбка.       Не прекращая улыбаться, вокалист удобнее размещает локоть на парапете и аккуратно стучит в окно. Неожиданно прозвучавший в тишине звук пугает Алекси. Он резко оборачивается на окно с полными ужаса, широко раскрытыми глазами — лишь тогда Йоэль думает о том, что не стоило делать это так, не стоило, блять, давать ему очередной повод для паники. Но не успевает он эту мысль додумать, как лицо парня при виде него озаряет улыбка, а взгляд вспыхивает неподдельным счастьем. Чудо — последний эпитет, которым можно было бы характеризовать Хокка, но лицо Каунисвеси выглядит воодушевленным ровно настолько, словно ему на глаза ненароком попалось нечто волшебное. Брюнет срывается со своего места, едва сразу же не упав от судороги в затекших ногах.       Запрыгнув на подоконник, Алекси жмется к стеклу, точно пытаясь ощутить прикосновения Йоэля через эту невидимую преграду. Позабыв на секунду о спешке, блондин сопоставляет их ладони через стекло, отмечая про себя с улыбкой, как крошечна рука Каунисвеси в сравнении с его. Хоть он и не показывал этого при других, но его эта разница между ними всегда очень умиляла. Перкуссиониста всегда хотелось защитить, обнять и приголубить, позаботиться о нем.       Ладонь брюнета вдруг соскальзывает по стеклу — это вырывает Йоэля из мыслей. Подняв взгляд на лицо Алекси, он замечает, как его взгляд мечется по комнате, будто в поисках чего-то. Лишь когда парень соскакивает с окна и, подбежав к постели, сдергивает с нее покрывало, Хокка понимает в поисках чего именно.       Обмотав белоснежной тканью руку по локоть, перкуссионист кивает Йоэлю головой, давая знак отойти в сторону — он беспрекословно подчиняется, смекнув его идею. Едва Хокка оказывается в стороне, по улице прокатывается кажущийся оглушительным в ночной тишине звон разбивающегося стекла. Осколки от окна летят прямо в стоящего на коленях на подоконнике парня. Мелкие порезы на его лице мгновенно начинают сочиться кровью, но он не перестает улыбаться: словно сумасшедший, но до одури счастливо. Ловко спрыгнув с парапета точно в протянутые подоспевшим Йоэлем руки, он, наконец, оказывается в уже родных объятиях. Брюнет крепко-крепко, кажется, до хруста в костях, обнимает блондина в ответ, отчетливо давая понять — он погибал от тоски по нему. — Нам нужно бежать, пока они не догнали нас, — шепчет он на ухо Йоэлю, прижимаясь к нему всем своим дрожащим от ледяных порывов ветра телом.       Кто те самые «они», о которых говорит Алекси, Хокка уже давно перестало интересовать. Единственное, что для него было важно всегда и в особенности теперь, так это быть рядом с самым дорогим сердцу парнем. Отстранив Каунисвеси от своей груди, вокалист обхватывает ладонью его руку и тянет следом за собой. — Этого не случится, Алекс, — твердо отвечает Йоэль, переплетая их пальцы. — Нас не догонят.       Если бы их повстречали сейчас случайные прохожие, оказавшиеся в поздний час на холодной ноябрьской улице, то вряд ли бы узнали в двух держащихся за руки парнях, бегущих к припаркованному в тени деревьев байку, знаменитых рок-музыкантов. На перкуссионисте лишь полосатая пижама, явно указывающая на его принадлежность к числу пациентов госпиталя для душевнобольных, и совсем не греющие в холод белые носки, сливающиеся с заснеженной тропинкой, ведущей от главного корпуса больницы к расположенной рядом аллее. Вокалист же хоть и одет совершенно привычным для всех образом, выглядит настолько безумным, словно сам сбежал оттуда, едва поступив в отделение. — Я взял для тебя вещи, — усадив Каунисвеси на байк, сбивчиво шепчет Хокка.       Стащив со своих плеч рюкзак, вокалист вытряхивает из него захваченные им из дома вещи. Натянув шапку на голову парня и накинув куртку на его плечи, Йоэль опускается перед ним на колени и стаскивает с замерзших ног промокшие от снега носки. Забросив их в сумку, блондин обувает Алекси и, крепко зашнуровав его обувь, поднимается с земли. — Мне было так страшно… — едва слышно признается перкуссионист, затравленно глядя на Хокка. — Без тебя их стало больше… — Тш-ш, все хорошо, — тут же перебивает его Йоэль, обнимая бледное лицо брюнета ладонями и вглядываясь в любимые им глаза, — я больше никому не дам забрать тебя у меня. Они до тебя больше не доберутся…       Зажмурившись и вцепившись пальцами в куртку Хокка, перкуссионист быстро-быстро кивает головой. Шумно сглотнув, он делает глубокий вдох и расслабляется, успокоенный размеренными прикосновениями блондина.       Облегченно выдохнув, Йоэль склоняется к израненному лицу брюнета и, ласково коснувшись пальцами его осыпанных снежинками волос, касается губами прохладного лба, смазывая ими капельки крови. Весь ураган чувств, терзавший его несколько дней кряду, вся сжигающая все на своем пути страсть, вся злость на людей, отнявших Алекси у него, — абсолютно все выливается в этот нежный, целомудренный поцелуй. — Давай уедем, — шепчет Алекси, подставляя лицо под новые поцелуи Хокка, — уедем от них… от всех уедем. — Куда ты хочешь поехать? — интересуется Йоэль, в самом деле готовый отправиться следом за ним хоть на край света. — Удиви меня, — тихо смеется Каунисвеси, с вызовом взглянув в горящие любовью глаза напротив, — мне все равно куда, лишь бы рядом с тобой.       Не сдержав довольной улыбки, Хокка плавно отстраняется от Алекси. Ему хотелось бы вернуть его домой, укутать в любимый колючий плен и заварить для него самый вкусный чай, но он знает, что даже их уютная квартира сведет перкуссиониста с ума, ведь и ее заполонили незримые черти, порожденные его фантазией. Мягко коснувшись пальцами бледной щеки Каунисвеси, Йоэль все же устраивается за рулем байка, позволяя ему обнять себя со спины и прижаться как можно сильнее. — Держись крепче, малыш, — просит Йоэль, ощутив теплое дыхание парня на своей шее. — Куда поедем? — не сдерживает любопытства перкуссионист. — Туда, где они тебя не достанут, — отвечает вокалист, даже не подозревая о том, как сильно Алекси надеялся это услышать.