Не сопротивляйся

— Северус? Все в порядке? — Голос директора как будто пробивается сквозь туман. — Ты меня слушал? — Да, сэр, конечно. Все прекрасно. Я немного утомлен вчерашним… вчерашним визитом, который вы мне поручили. Дамблдор помолчал некоторое некоторое время, потом вздохнул. — Я очень признателен тебе, Северус, за все, что ты делаешь. Пожалуйста, не думай, что я все принимаю как должное. Да ты и сам видишь, вероятно, что твоя работа дает плоды. И что лучше тебя с нею бы никто не справился. Звучит как пустые слова. Благодарен, благодарен, да-да, все это мы уже слышали. Почему-то именно сегодня успокаивающие и ободряющие слова Дамблдора звучат особенно плоско и банально. Сегодня первое сентября. Наверное, ни один другой день в году Северус Снейп не ждет с таким отвращением и такой непонятной тоской. Он и сам не может себе объяснить, что вызывает эту тоску, почему ему больше всего на свете хочется, чтобы этот день скорее закончился. Вряд ли это потому, что каждый год первого сентября Дамблдор снова и снова объявляет всей школе, что профессор Снейп снова признан недостаточно надежным, чтобы преподавать ЗОТИ. Тем более, что в этом году профессор Снейп все же получит желаемое. Правда, какой ценой?.. Из коридора послышался гул, все громче с каждой секундой. Двери широко открылись сами по себе, и в Большой Зал начали входить ученики. Дамблдор задумчиво постукивал пальцами по золоченому подлокотнику своего роскошного кресла, похожего на трон. Левая рука, почерневшая и безжизненная, лежала неподвижно, как будто ее просунули в рукав отдельно от тела. Оба молчали. Дамблдор думал о чем-то своем, Снейп пытался не думать, хотя это не очень хорошо получалось. Сегодня какие-то странные оборванные мысли роились где-то на задворках сознания, и даже его хваленая дисциплина не в силах была с ними справиться. И вдруг Дамблдор приподнялся — так резко, как будто расправилась пружина, держащая его позвоночник. — Северус! Где Гарри? Гарри нет. — Я пойду посмотрю. Ему только в радость уйти отсюда, от этого моря лиц, от беспорядочного разноголосого шума, от воспоминаний. Темные прохладные коридоры, тишина, едва заметный лунно-серебристый след в воздухе, который на доли секунды остается после исчезновения призрака. И непонятное томящее беспокойство, которое невероятно раздражает. Неужели это из-за Поттера? Ха-ха, как смешно. Что этот невыносимый мальчишка снова придумал? Как же ему нравится обставлять каждое свое появление так, будто это драма на сцене. Весь в папашу. Такой же отвратительный, самодовольный, наглый… Тяжелая дверь распахнулась по едва заметному знаку волшебной палочки. В вестибюль, тускло освещенный факелами, вползла свежесть сырого осеннего вечера и тонкий туман. Снейп вышел на порог, закрыл глаза. Легкая влага осела на пылающее лицо, и это оказалось очень приятно. Он постоял так минуту или две, плотно закрыв глаза, без помощи зрения ощупывая окрестности замка ему одному ведомой магией. Несколько белок. Большой кабан гуляет прямо по опушке Запретного леса. Совы мягкими тенями пересекают темное небо. И вдруг… Яркое серебристое свечение разлилось вокруг огромного волка, легкими широкими скачками летящего к замку. Снейп протянул руку, и патронус в два прыжка оказался перед ним. Грациозное животное подошло ближе и промолвило голосом Нимфадоры Тонкс: «Гарри Поттер со мной. Мы ждем у ворот». Одно движение палочки — и в руках профессора Снейпа оказался старинный фонарь, светящий теплым золотистым светом. Почему-то этот свет заставил его болезненно зажмуриться, как будто внутри у него шевелится клубок ежей. Он зашагал следом за серебряным волком, почти счастливый оттого, что есть чем себя занять, есть чем оправдать свое отсутствие в Большом Зале. И оттого, что на несколько минут можно будет забыть о том, что Поттер — любимчик директора и его драгоценный золотой мальчик. — Привет, Нимфадора, — холодно сказал он, приподнимая бровь, когда свет фонаря упал на два бледных лица, похожих на осколки фарфора в полумраке. — Я забираю Поттера. — Но я думала, что Хагрид встретит… — растерянно пролепетала Тонкс. До чего она стала жалкой с этой своей великой любовью к оборотню Люпину. — Хагрид опаздывает точно так же, как и Поттер, — перебил ее Снейп. — Я справлюсь, не переживай. Кстати, твой прежний патронус был получше. Этот какой-то, как бы это сказать, жалкий. Ворота гулко хлопнули прямо перед ее носом. Снейп просто не смог побороть презрение. Люпин! Как низко нужно пасть! Поттер, вот он, шагает рядом. Смешной мальчишка. Пыхтит, точно паровоз, но, вероятно, думает, что его не слышно. Он так ничему и не научился. Влезть в его голову проще, чем когда бы то ни было. Он кипит от ненависти, странно, почему из ушей не лезет пар. Но и Снейп никогда не пылал к нему горячей любовью. Сейчас он еще больше, чем обычно, похож на своего милейшего папашу. Интересно, он знает, что у него физиономия в крови? И что с ним такое приключилось? Ага… Малфой влепил по морде, надо же. За столько лет наконец отвел душу на герое-Поттере. И сам Малфой, та еще головная боль. Нерушимая клятва, данная Нарциссе, уговор с Дамблдором, Волдеморт… Что угодно, только бы благополучно забыть обо всем хотя бы на один день. Однако, идти с Гарри здесь, в этом темном лесу, оказалось совсем не так забавно, как Снейп рассчитывал. Минус пятьдесят баллов с Гриффиндора. А потом еще минус двадцать. Было бы к чему придраться, было бы еще минус тридцать для круглого счету. Но и это не принесло облегчения и удовлетворения. Определенно, сегодня день не для мести. Сегодня день для другого. Для одиночества. И когда мальчишка, раздираемый ненавистью, молча, прямой, точно палка и на деревянных ногах рванул в Большой Зал, Снейп молча отправился к себе в подземелье. Подальше от этой кутерьмы. Он был даже рад, что Поттер так ни разу и не повернул головы в его сторону. Глаза Лили — нет, это последнее, что сейчас нужно. В своем кабинете он долго мерил стены шагами, пытаясь понять, что с ним происходит и с чем это связано. Потом сидел за столом, подперев голову обеими ладонями, глядя при тусклом свете свечи на пустой пергамент, пока тот не начал расплываться перед глазами. Пока на нем не появились какие-то разрозненные буквы, а потом голова Снейпа медленно соскользнула на скрещенные руки, и он погрузился в беспокойный, неглубокий сон, полный странных шорохов и возгласов. *** — Прости… — Не утруждайся, Сев. Бледное личико, обрамленное тяжелой волной темно-рыжих волос. Ярко-зеленые глаза в лунном свете кажутся серыми, бесцветными. — Я думала, что мы с тобой друзья. Нет, Лили, мы с тобой давно не друзья. С тех самых пор как ты перестала считать Поттера и его закадычную шайку мерзкими самодовольными… — Но, как оказалось, нет. Я много раз просила тебя прекратить, Сев. Но нет, твои жуткие приятели для тебя дороже. Малсибер, Эйвери — они кошмарные! Они спят и видят, когда станут Пожирателями Смерти и будут служить Сам-Знаешь-Кому, и ты… - Лили, прости меня! Может быть, я думал, что если я тоже стану Пожирателем Смерти, ты впечатлишься настолько, чтобы стать моей девушкой? Моей, а не Джеймса Поттера?.. — Как ты меня сегодня назвал? Грязнокровкой. Ты всех людей моего происхождения называешь грязнокровками… — Я совсем не то… Я не имел в виду… — Я ничем не отличаюсь, Северус, — спокойно говорит Лили. Веки у нее красные, но оплакивала она не потерю дружбы. Ей в самом деле все равно. Может быть, даже легче — не нужно искать повод, чтобы навсегда порвать с ним и начать встречаться с Поттером. — Ты выбрал свой путь, Сев. Прощай. Лили поворачивается к нему спиной. Ее по-рождественски яркий красно-зеленый халат в крупную клетку исчезает в дыре за портретом. В коридоре становится тихо. Северус еще какое-то время стоит у стены, напряженно прислушиваясь. Если изнутри долетит хоть вздох, хоть всхлип, он готов запросто пробить эту стену и на коленях умолять Лили простить его и выслушать все, что он сможет ей рассказать о том чувстве, которое питал к ней с самого детства. Но тишина в коридоре кромешная. Ни вздоха, ни шороха. И тогда Северус Снейп устало бредет к окну и бесформенной кучей оседает на пол в светлом квадрате лунного света. … Снейп дернулся во сне, как будто болезненное воспоминание снова растормошило поджившую рану. Черные волосы рассыпались вокруг головы, губы беззвучно шевельнулись. Вздрогнули длинные тонкие пальцы. … — Как тебя зовут? — Девичий голос. Звонкий, приветливый, нежный, и еще как будто его владелица слегка задыхается от волнения. Северус оборачивается. За его левым плечом стоит девочка, которой он никогда не видел раньше. Странно, как это возможно? — Северус, — машинально отвечает он. — Северус Снейп… — Ух ты! — с тем же придыханием произносит она и протягивает ему ладошку для рукопожатия. Снейп медленно оглядывается по сторонам, все еще не понимая, что происходит и не веря глазам и ушам. Что еще это может быть, как не типичный розыгрыш, устроенный Поттером и его шайкой? Но никого, кроме этой девочки, рядом не видно. Его купе пусто, коридорчик тоже безлюден. Она садится напротив него на пустое сидение. — Ты кто? — спрашивает он, не обращая внимания на то, как грубо это звучит. — Фиона, — живо отвечает девочка, улыбаясь. У нее очень симпатичная улыбка. Темные глаза сияют. Волнистые волосы как-то по-особенному красиво уложены и заплетены в две короткие косички. Но будто какое-то облако наплывает на ее тонкие нежные черты и смазывает их, так что остается только общее впечатление, не более. — Я c Когтеврана, — прибавляет она. — Фиона Стрэйнджер. И снова протягивает руку. На этот раз Северус протягивает свою навстречу. … Профессор Снейп вздохнул, не просыпаясь. Голова перекатилась на другую руку. — Я никогда раньше тебя не видел, — говорит Снейп, на секунду поднимая глаза на свою собеседницу. Она улыбается уголком рта. По ее светленькому личику, по теплым карим глазам прыгают блики солнечного света. Легкий ветерок колышет ее волнистые волосы и то прижимает к ее шее уголок расстегнутого воротника школьной рубашки, то отгибает. Северус с великим трудом заставляет себя не смотреть на этот воротник. — Ничего удивительного, — отвечает она. — Я совсем недавно сюда вернулась. Она не уточняет, куда именно — в Хогвартс, в Англию, в эту Вселенную. Снейп подумывает о легилеменции, как будто вертит в руках инструмент и боится его применить, но Фиона Стрэйнджер так искренне смотрит ему в глаза, что все сомнения тают, тают… Это словно сон. Словно сладкое наваждение, отравленный мёд. Эта девочка, которая просто подсела к нему в поезде, удивительная, необыкновенная, улыбчивое чудо с пушистыми каштановыми волосами — она дала ему понять, что он еще жив. После тяжелого лета, полного неприятных воспоминаний, тоски и безнадежности, она — как глоток свежей воды, пахнущей весенней зеленью. Они вместе читают в библиотеке, вместе делают домашку на берегу озера или просто сидят рядом и разговаривают ни о чем и обо всем на свете. И Северусу все труднее смотреть на нее, но и оторвать взгляд почти невозможно. Так приятно сидеть здесь с ней на клетчатом пледе, делать вид, что следишь глазами за смуглыми октябрьскими листьями на воде, а на самом деле ждать — чего-то неопределенного, но с необычайным предвкушением. Сзади слышатся шаги по мягкой, еще зеленой траве. — Сев, вот ты где, — говорит резкий голос, похожий на крик чайки. — Я тебя повсюду ищу, а ты здесь приятно проводишь время с очаровательной… эээ? — Фиона Стрэйнджер, — говорит девушка, глядя на подошедшего слегка исподлобья. — Чего тебе? — спрашивает Снейп, оборачиваясь. В памяти невольно всплывают слова Лили: «Малсибер, Эйвери — они кошмарные!» Малсибер стоит, ухмыляясь, засунув руки в карманы. Его прищуренные глаза будто ощупывают Фиону, и она инстинктивно запахивает и застегивает свой воротник, отводит взгляд. — Как грубо, Сев, — лениво бросает Малсибер, по-прежнему глазея на девушку. — Ты же не хочешь, чтобы твоя прелестная подружка подумала, что ты козел? У меня к тебе есть дело, надо поговорить. — Потом поговорим… — Сев, не вынуждай меня. Снейп встает на ноги, и Малсиберу приходится сделать пару шагов назад. Гадкая улыбка играет на его тонких губах. — Сев, опять на те же грабли? — мурлычет он негромко, но не настолько негромко, чтобы Фиона не расслышала. — Опять бегаешь за маггловским отродьем? Северусу никогда не приходило в голову узнать, из какой семьи эта странная очаровательная девочка. Он никогда не задумывался над тем, где она жила и живет вне школы, кто ее родители и какова была ее жизнь до письма из Хогвартса. Разве это имеет значение, если человек воплощает собой все, чего тебе так не хватает? Понимающий друг, прекрасная собеседница, тонкая, умная, начитанная, не уступающая ему в знаниях — и такая красивая, что Снейп из рук вон плохо спит последние недели, потому что сердце выскакивает из груди от мысли, что завтра он снова ее встретит, что она будет с ним рядом все свое свободное время. — Ты уверен, что это твое дело? — спрашивает Снейп спокойно. — Потому что я не уверен. Северус, ты потом можешь сильно пожалеть, — отвечает Малсибер, мгновенно прекращая лыбиться. — Темный Лорд не одобряет такое. Даже если у тебя на уме только задрать ей юбку… Это же как с животным… — Убирайся. — Что? — Что слышал. Убирайся. Северус чувствует, как трясутся руки. Меньше всего он хотел бы сейчас вспоминать Лили и их последний разговор — с тех пор Лили Эванс делала вид, что его не существует, — но приходится. Он уже потерял одну из-за снобизма так называемых чистокровных, но потерять другую… Малсибер держит паузу, потом выглядывает поверх плеча Снейпа на Фиону и одаривает ее еще одной ухмылкой. — Увидимся, мисс Стрэйнджер. Снейп возвращается на свое место рядом с Фионой, боясь и стыдясь посмотреть ей в глаза. Может быть, ему следовало заступиться за нее более мужественно? Не просто словами? Может быть, она уже разочарована и оскорблена? — Сев, — говорит она мягко, и он чувствует ее нежные пальчики на своей руке. — Можно, я буду тебя так называть? Он оборачивается так стремительно, что длинные черные волосы падают ему на глаза. — Можно, — говорит он и сам слышит, как глухо и сдавленно звучит его голос от всех тех сокровенных чувств, которые будит в его душе и теле ее прикосновение. — Тебе — можно… … Свеча мигнула и погасла в лужице оплывшего воска. В кабинете воцарилась глухая темнота. Профессор Снейп вздохнул и как будто тихонько застонал во сне. … Ветер воет за окнами, стекла слегка подрагивают. Окно то ярко освещается круглой осенней луной, то темнеет, когда клочковатые облака сбиваются в кучу. В библиотеке тишина и мягкий полумрак. По вечерам в субботу здесь почти никогда никого не бывает. Самое лучшее время. Мадам Пинс ходит между полок где-то далеко, слегка поскрипывая башмаком. Там, где она проходит, сами собой гаснут масляные лампы. Вскоре во всей библиотеке остается только один островок света. Над столом склонены две головы — черноволосая и каштановая, кудрявая. Но страницы давно не шуршат. И перья не скрипят уже несколько минут. Северус чувствует, как потеют ладони. Он смотрит в книгу, но не видит ни слова. Однако, поднять голову он тоже не в силах. Потому что это означает, что он встретится взглядом с Фионой, а это именно то, чего он страстно хочет и всей душой боится. Подними голову, Северус, подними голову и возьми ее за руку, ну же! Вот болван! Чувствуя себя все хуже с каждой секундой, Северус крепко зажмуривается и в тот же момент что-то легкое, похожее на вздох, касается его щеки. Прохладные пальчики пробираются под волосы на шею, и это так потрясающе приятно, что он застывает с открытым ртом, чувствуя только звон в ушах и испарину, проступающую на лбу и на затылке. Фиона продолжает гладить, а он шумно дышит через рот, как ребенок, готовый заплакать. Она мягко толкает его бедром и усаживается на самый край его стула. Это уже очень, ОЧЕНЬ слишком. Так близко, она так близко, это не может быть правдой. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Может быть, с кем-то другим эта история и была бы возможна, но не с ним. Кто он такой? В памяти всплыло оскорбительное «Соплеус», очередная очаровательная выдумка Поттера. И вдруг она — такая красивая, такая необыкновенная… — Это все не по-настоящему, правда? — спрашивает он, не глядя на девушку, которая сейчас так близко, что ее теплое дыхание касается его уха. — Это… Это недоразумение… или розыгрыш?.. — Что? — переспрашивает она, и он вдруг отчетливо слышит, что ее голос такой же взволнованный. — Фиона… — Северус оборачивается к ней и встречает ее глаза так ошеломительно близко, что не различает зрачков. — Да, — говорит она, и в этом крошечном слове — тысяча секретных смыслов и знаков. Одна его ладонь оказывается на ее затылке, а другая — вокруг ее талии в мгновение ока. Их губы встречаются так, как будто это было задумано еще в момент сотворения мира. Он мнет в кулаке ее мягкие локоны, оттягивая ее голову назад, укладывая ее к себе на плечо, сжимая в объятиях, обездвиживая. Ему хочется срастись с ней, прорасти в нее, чтобы она никуда не исчезла, потому что он все еще до конца не верит, что это не обман и не иллюзия. — Сев, — едва слышно шепчет — или стонет? — Фиона. — Сев… нас могут увидеть… В этот конкретный момент ему все равно. Увидят или нет, какая разница? Другой инстинкт владеет им безраздельно. — Идем, — говорит он, будто приказывая, и крепко сжимает ее запястье. Книги, пергамент и чернильницы остаются на столе. Какая разница?.. Сейчас не существует больше ничего, кроме жаркой, пульсирующей темноты, которая наползает со всех сторон. Фиона послушно идет за ним, разгоряченная, растрепанная, с преступно блестящими глазами. Он просто толкает первую попавшуюся дверь дальше по коридору и втягивает Фиону за собой в пустой класс. — Маффлиато, — произносит он торжественно и повелительно. Потом и дверной замок громко щелкает, запирая их изнутри. Фиона стоит, прижавшись спиной к стене. Ее грудь вздымается от частого дыхания. Глаза сверкают, а губы, покрытые красными пятнами, приоткрыты. Она принадлежит только ему. Она в его власти. Северус подходит к ней вплотную. Ему не хочется думать, что будет, если она вдруг передумает, потому что отпустить ее ему вряд ли хватит сил. Он ждет несколько мучительных секунд, пока она сама, умоляюще глядя ему в глаза, не кладет дрожащие ладошки ему на грудь. Это тоже необыкновенно приятное ощущение, от которого по всему телу расходятся волны какого-то трепетного восторга. Он проводит пальцами по ее щеке, по губам, чуть оттягивает уголок рта, а потом слегка приподнимает ее лицо к себе за подбородок. — Ох, Северус… — произносит она, и то, как звучит его имя в ее устах, как будто подстегивает его. Мантии летят на пол одна за другой. Беленькие перламутровые пуговки брызгают в разные стороны, когда он нетерпеливо дергает ее рубашку. Фиона цепляется за его плечи, руки, шею, прижимается лицом к его груди. Наверное, ей больно — он слышал, что девушкам бывает больно, когда с ними в первый раз случается то, что они делают сейчас, — но он ничего не может с этим поделать. Его самого раздирает, переполняет нечто, очень похожее на блаженство, смешанное с болью. — Не сопротивляйся, — зачем-то говорит он, как будто боится, что она вдруг начнет, и у него самого перехватывает дух от этих слов. И поэтому он просто позволяет волне нести себя дальше, до самого конца, повторяя ее имя, потому что ничего, кроме нее, больше не существует и никогда не будет существовать. …профессор Снейп снова вздрогнул во сне и отчетливо произнес: — Фиона!.. Темнота проглотила маленькое имя без следа. Ряды склянок на полках, достающих до самого потолка, будто сдвинулись ближе друг к другу, перешептываясь. Стены кабинета никогда не слышали этого имени прежде. Услышат ли еще? *** Северус так привык просыпаться в дурном расположении духа в последние недели, что уже не обращал внимания. Но сегодня ему было особенно не по себе с самого утра. Он вообще старался не выходить из своего кабинета без надобности и даже Большой Зал старался обходить стороной. Поесть можно и в кабинете — и то, если захочется. Он оделся с обычным тщанием — после ужасной сцены на берегу озера он очень ревностно следил за чистотой и опрятностью своего неизменного костюма — и подошел к маленькому зеркалу, висевшему над умывальником. И вдруг что-то смутное, похожее на воспоминание — вот только о чем? О ком? — зашевелилось внутри. Когда-то давно мерзкий Поттер-старший со своими дружками дразнил его за немытые волосы — это тоже давно изменилось, но почему? Что такого произошло? Он изо всех сил напряг память, но ничего не получалось. Только некий осадок, как от странного сна, который не запомнился, но оставил впечатление. Защита от темных искусств. Шестикурсники. Гриффиндор. Никогда и ни для кого не было секретом, что профессор Снейп и гриффиндорцы испытывали друг к другу отвращение из принципа. Поттер со своим вечным приспешником Уизли и нестерпимой всезнайкой Стрэйнджер… Профессор Снейп замер, будто его окатили холодной водой. Грэйнджер, ее зовут Грэйнджер. Но откуда это чувство, будто ему врезали под дых? — Стрэйнджер, — сказал он вслух. — Фиона. Что за бессмыслица? Наверное, надо все-таки иногда есть и пить. Учитель ЗОТИ, отмахивающийся от галлюцинаций — ну браво. Он решительным шагом вышел из кабинета и направился на четвертый этаж. Несмотря на перемены в карьере, ему не хотелось покидать подземелья, где можно было так прекрасно прятаться в случае необходимости. Что-то давило на него сверху, невидимое, но очень тяжелое. Он сам выбрал этот путь — не без помощи Дамблдора, конечно, — но его ведь никто не заставлял. Шпионить, лгать, скрываться, играть в две жизни, давать нерушимые обеты, клясться, преступать клятвы, нарушать обещания — все якобы во благо. Все ради того, чтобы спасти Поттера. Чтобы отомстить за гибель Лили. … Лили. Снейп горько усмехнулся. Все, что от нее осталось — взгляд зеленых глаз, таких возмутительно неуместных на ненавистной физиономии Джеймса Поттера. Если бы только мальчишка не был так на него похож… Шестикурсники столпились в коридоре у дверей классной комнаты. Снейп нахмурился и сжал губы. Поттер стоял немного в стороне, но как-то так получалось, что почти все однокурсники то и дело бросали на него косые взгляды. Как всегда в центре внимания, кто бы сомневался. Особенно после всего того, что он устроил в Министерстве всего несколько недель назад. И с ним, конечно же, вечный Уизли, вон он маячит позади. А это, в луче света, падающего из окна… Бледное личико с умными темными глазами. Волнистые каштановые волосы как-то по особому уложены и заплетены в две маленькие косички. — В класс, — только и смог выговорить Снейп сквозь сжатые зубы, открывая дверь коротким движением руки. Что такое с ним происходит? Почему у него снова такое чувство, будто приснопамятный Джеймс Поттер швырнул в него какой-нибудь очередной порчей и напрочь вышиб дух? Он вошел в помещение последним и закрыл дверь. Потом ещё одним движением руки закрыл все окна шторами, упрямо не поднимая взгляда, боясь увидеть — но что? Пользуясь моментом, он отвернулся от класса к рисункам, которые теперь украшали стены. Для начала сгодится небольшая лекция о том, что же такое Темные Искусства. Говоря о привычном и знакомом, о том, чему он посвятил столько времени и внимания, профессор Снейп понемногу отвлекся от странных, сумасшедших эмоций, которые владели им сегодня с самого утра. Темные Искусства многолики и бессмертны, говорил он, и даже если вы отсечете этой гидре одну голову, на ее месте немедленно вырастет еще десять новых. … — Тебе в самом деле это интересно? — спрашивает он. Фиона улыбается и кивает. - Мне интересно все, что ты знаешь, — говорит она и прижимается плечом к его плечу. Ветерок шевелит ее волосы, и тонкая прядь касается его щеки, губ. Он не может заставить себя не думать о том, как ее губы так же касались его лица этой ночью, когда они, в сотый раз нарушая кучу школьных правил, заперлись в пустом классе на первом этаже. — Это Темные Искусства, — напоминает он. — Многие считают, что это не самый лучший выбор. Но я… Мне нравится то, что говорят сторонники Того-Кого-Нельзя-Называть. Они… — Они ненавидят магглов и магглорожденных, — тихо говорит Фиона, становясь серьезной. — Таких, как я. Грязнокро… — Нет! — восклицает Снейп, вдруг понимая глубину проблемы. — Не надо говорить это слово. Ты не… ты… — Я грязнокровка, Сев. Для них, во всяком случае. Как ты думаешь, что они со мной сделают, если Сам-Знаешь-Кто придет к власти? Я в лучшем случае окажусь далеко отсюда, если смогу выжить. — Я попрошу за тебя, — решительно говорит Снейп, хотя и сам прекрасно понимает, как ненадежно звучит этот план. Фиона невесело усмехается и отворачивается. Ветерок треплет ее волосы, пока она, прищурившись, смотрит из окна совятни вдаль… Тишина. Мертвая тишина вокруг. Потрескивают свечи, парящие под потолком. Значит, это все еще урок. Лавина образов — все то, что владело им во сне ночью, все то, что он увидел сейчас — обрушилась на него так внезапно, что стало трудно стоять. Но что это? Сон наяву? Воображение? Какие-то чары? Не могут же это быть воспоминания — ничего такого с ним никогда не происходило! — Я полагаю, — медленно промолвил он, делая вид, что ничего не произошло, но чувствуя, как по спине стекает холодный пот, — что вы не имеете ни малейшего представления об использовании невербальных заклинаний. В чем их важность? Он все еще не находил в себе сил повернуться лицом к классу и упрямо смотрел, не видя, на рисунок, изображавший Поцелуй Дементора. — Ваш противник не знает, какое заклинание вы собираетесь применить, что дает вам несколько секунд преимущества, — раздался звонкий голос. — Почти слово в слово из учебника, — процедил Снейп сквозь зубы. Его начинало неудержимо трясти. Что-то шло не так. Совершенно не так. И его это пугало. — Хоть и правильно по сути, — добавил он нехотя, помолчав. — Профессор! — вдруг спросил кто-то из мальчишек. — А правда, что пишут в Пророке? Про инферналов? Что это вообще такое и как их узнать? Снейп наконец повернулся к классу. Голова закружилась, и он был вынужден схватиться за край стола. — Кто, — спросил он, с трудом вдыхая воздух и глядя поверх голов, — может ответить на вопрос мистера Финнигана? — Инферналы — это мертвецы, оживленные темной магией. Они не живы по-настоящему, а только подчиняются приказам мага, который их оживил. Снова ее звонкий голос. Будто тысяча ледяных ножей вонзается в сердце. — Это уже второй раз, когда вы говорите без разрешения, мисс Стрэ… мисс Грэйнджер, — выдохнул Снейп, нечеловеческим усилием воли оборачиваясь к ней и встречаясь с ней взглядом. — Минус пять баллов Гриффиндору. Это она. Несомненно. Но как? Почему? Отчего ему кажется, что посетившие его видения — правда? Как будто забытые и неожиданно всплывшие воспоминания? Разве такое может быть? Ее подбородок вздрогнул от неожиданности и обиды. — Но сэр… — пролепетала она. — Я же… я… — Еще минус пять баллов, мисс Грэйнджер? Вы в третий раз заговорите не в свою очередь? Он сам не понимал, что несет. Но теперь, вдобавок ко всему, он испытывал дикое, бешеное раздражение. И все из-за этой девчонки. — Вы задали вопрос, она ответила, — угрюмо проговорил Уизли, набычившись и глядя на учителя исподлобья. — Зачем спрашивать, если не хотите услышать от… — Взыскание, Уизли, — выдохнул Снейп, чувствуя невероятное облегчение от возможности хоть немного выпустить пар и обвел класс взглядом. Перед глазами все странно двоилось, как будто он смотрел на гриффиндорских шестикурсников и на каких-то других подростков. Но в самом сердце группы всегда была она. Упрямые темные глаза, крепко сжатые губы. Гермиона Грэйнджер. Фиона Стрэйнджер. Как будто кто-то внезапно отдернул занавес, и на сцену хлынул ослепительный свет. Двадцать лет назад. Темноглазая девочка с Когтеврана. Как он мог забыть? Как он мог не разглядеть это лицо за столько лет? Как будто какая-то пелена затягивала его память. Снейп вдруг подумал, что в самом деле ни разу за эти двадцать лет не вспомнил свой шестой курс в Хогвартсе. И эту странную девочку, которая взялась из ниоткуда и пропала позже… в никуда. Так, как будто ее вовсе не существовало. Он кое-как закончил урок, плохо понимая, о чем рассказывает и есть ли в его речи смысл. Шестикурсники молча записывали, только она одна сидела, сложив руки на столе, и в упор смотрела на него бездонными темными глазами. Едва прозвенел звонок, профессор сгреб со стола все свое добро и поспешил выйти в прохладный полутемный коридор. Как это возможно? Как это возможно? Она как будто пришла к нему шестнадцатилетнему прямиком из сегодняшнего дня. С этими же косичками, с этим же твердым самоуверенным взглядом. С этим же осознанием своей правоты. И тут встал другой вопрос. Почему другие учителя, которые тогда работали в Хогвартсе, ее не вспомнили за все эти годы? МакГонагалл? Дамблдор? И как она вообще смогла перепрыгнуть целых двадцать лет? Конечно, профессор Снейп знал, что Министерство Магии хранит где-то в своих недрах целый склад маховиков времени, но никогда не слыхал, чтобы где-то существовал настолько мощный, способный перенести человека на целых двадцать лет вперед или назад. Не говоря уже о том, насколько это опасно для самого путешественника во времени… И только сейчас что-то переключилось у него в голове. Ладно, хорошо, она нашла способ прыгнуть во времени — так или иначе, при всем ее нестерпимом всезнайстве, мозги у нее всегда работали отлично, — она нашла способ вернуться обратно, ничего не повредив и не нарушив в течении времени, но… вопрос в другом. Вопрос в том, ЗАЧЕМ она это сделала. Ее блестящие глаза, когда она подошла к нему, одиноко сидящему в купе поезда. Ее мягкие губы, когда она впервые улыбнулась ему. Ее дрожащие руки, цепляющиеся за его плечи, когда они тайно целовались в безлюдной темной библиотеке. Ее шепот: «Северус!..» в тишине пустого класса, залитого голубым лунным светом, и опущенные темные ресницы, отбрасывающие длинную косую тень на ее бледную щеку. Ему стало жарко и дурно одновременно. Этого не может быть. Просто не может быть. Она студентка. А он — учитель. Это неправильно, невозможно, непозволительно. Но вдруг ему на ум пришло, как она называла его «сэр» на уроках, и жаркая волна, только уже совершенно иного толка, снова прошлась под его тугим высоким воротником. *** В этот вечер он снова не появился в Большом Зале во время ужина. Вместо этого, пока все собирались за столами, он выскользнул из замка в туманный холодный сумрак и долго блуждал по опушке Запретного леса, пытаясь хоть что-нибудь понять. Чем сильнее он напрягал память, тем яснее и ярче становились новообретенные воспоминания. От некоторых его бросало в жар, от некоторых — в холод. Шестнадцать лет тому назад он стоял на коленях перед Дамблдором, умоляя спасти и спрятать единственную любовь всей его жизни, Лили Эванс. И сам не помнил и не подозревал, что была и вторая школьная любовь, другая, иная, но не менее настоящая. Кошмарнее, парадоксальнее всего было то, что он понятия не имел, когда эта вторая любовь исчезла из его жизни, когда он утратил всякие воспоминания о ней, и чем вся история закончилась. Знал ли Дамблдор? Вероятно, знал. Все, что попадало в орбиту вращения Поттера с его шайкой так или иначе привлекало внимание директора. Он, конечно, помнил историю, в результате которой Поттер спас Северусу жизнь. Может быть, после этого случая он вполглаза следил за участниками конфликта — чтобы, если Блэк предпримет вторую попытку подшутить над заклятым недругом, вовремя вмешаться? А может быть и нет. Может быть, с тех самых пор как дороги Северуса и Лили разошлись навсегда, его судьба перестала волновать кого-либо… кроме Фионы? Нет. Не Фионы. Гермионы. Профессор Снейп стиснул руки. Ему снова стало не по себе. Настолько не по себе, насколько не бывало даже перед лицом Темного Лорда. Студентка. Та самая девчушка, которую он знал с первого дня ее появления в Хогвартсе. Ее невыносимое всезнайство, пушистые каштановые волосы, неразлучная дружба с Поттером и Уизли, ошеломительный и короткий роман с Виктором Крамом — он сам лично наблюдал за ее взрослением, смотрел, не видя, не узнавая. А теперь она будто стоит перед ним и ждет от него — но чего? Что он подойдет к ней и скажет: «Привет, Фиона, давно не виделись»? Снейп закрыл глаза и увидел ее снова, такой, какой она была сегодня — и тогда, в день их первой встречи. Больше не ребенок, не неуклюжая зубастая первоклашка. Теперь она так хороша, что дух перехватывает. И от этого еще страшнее. Туман кружил, кружил, и ему было так холодно, что он не сразу заметил нарастающего жара в левом предплечье. Метка будто наливалась жидким огнем, и он прекрасно понимал, что это значит. Придется отправиться к Темному Лорду, что бы там он ни затеял. Но даже и это не так страшно, как вернуться в замок и… Жжение в метке пропало так же внезапно, как и появилось. Иногда такое случалось. Что ж, придется возвращаться, пока не схватил простуду. Впрочем, в больничном крыле тоже неплохо прятаться. … ладошка Фионы такая горячая. Ее глаза хулигански блестят, и Северусу это одновременно нравится и пугает. Она на цыпочках крадется впереди него, то и дело оглядываясь и прижимая палец к губам. Слишком опасно и обидно было бы попасться прямо сейчас, когда они придумали такой хороший план. Прятаться в пустых классах, конечно, можно, но какой в этом смысл и в чем прелесть, если есть целое больничное крыло с прекрасными мягкими постелями? Фиона говорит, что там сейчас совершенно точно никого нет. И мадам Помфри в это время уже, скорее всего, легла спать у себя в комнате. Достаточно будет простого «Маффлиато», чтобы она не услышала ни звука. Сердце Северуса колотится у горла, ладони потеют от волнения, от предвкушения. Он воображает себе, как это будет, когда под ними будет не твердый холодный стол, а чистая теплая постель, и кровь начинает шуметь у него в висках. Фиона толкает незапертую дверь и тихонько заглядывает в госпиталь. Ряды кроватей стоят изголовьями к высоким незашторенным окнам, и голубой лунный свет делает их призрачными и невесомыми. Девушка оглядывается на него еще раз. Ее глаза блестят, влажные губы приоткрыты. Она хочет его так же сильно, как и он ее, и это придает ему еще больше вдохновения. Он хватает ее за талию и подталкивает к одной из кроватей, у которой стоит сложенная ширма. В мгновение ока их мантии оказываются на полу. Юбка Фионы смята и заброшена на грудь. Ее горячие бедра прижимаются к его бокам. Северус движется ей навстречу, и их тела соединяются так, будто кусочки головоломки находят друг друга. Стон срывается с губ девушки, и он вдруг понимает, что забыл наложить заклинание на дверь комнаты мадам Помфри. И тогда он просто закрывает ее рот ладонью, чувствуя, как эта власть над нею кружит ему голову. Тишину нарушает только частое прерывистое дыхание. Северус крепко сжимает губы, когда чувствует, что уже не может совладать с собой, и изо всех сил сдерживает стон, пока Фиона впивается в его ладонь зубами из тех же соображений… Профессор Снейп схватился за ствол дерева, чтобы яркость воспоминания не сбила его с ног. Холодный пот заструился по спине. Как это вообще возможно? Как человек может забыть такое? И как быть дальше? Как смотреть на нее после всех этих воспоминаний? Как вести уроки? Холодный туман оседал на разгоряченное лицо. Снейп медленно оттолкнулся от дерева и, пошатываясь, побрел в замок. *** Кто-то — вероятно, домовой эльф — принес ему целый поднос еды, серебряный бокал и глиняную бутылку, и большой подсвечник с зажженными свечами. Кто-то — вероятно, домовой эльф — положил на постель сверху дополнительное одеяло. Такое знакомое, светло-серое. Если на него упадет лунный свет, оно будет голубым, призрачным и невесомым. Тишина, просто тишина, много-много минут тишины подряд, а потом стук в дверь. — Кто там? — спросил профессор дрогнувшим голосом. Тишина была ему ответом. А потом новый стук. Кто-то — и он уже знал, кто, — хотел, чтобы дверь просто открылась. Она выступила из темноты и молча подняла на него взгляд. Ее темные глаза были серьезны как никогда. — Не припомню, чтобы назначал вам аудиенцию, мисс Грэйнджер, — сказал он, изо всех сил стараясь унять дрожь в голосе. — Если у вас есть вопросы, их вполне можно решить во время урока, незачем заявляться… — Ты так ничего и не понял? — спросила Гермиона тихо. — Сев, ты правда ничего не понял? — Боюсь, мисс Грэйнджер, я вынужден попросить вас уйти, — продолжил он, упорно глядя поверх ее глаз, тем же ненатуральным голосом. — Это недопустимое поведение, и я… — Боюсь, профессор, что я откажусь уходить, — спокойно сказала она. — Так, может, разрешите мне войти? Снова тишина — несколько долгих минут подряд. А потом он просто сдался. Отступил назад, и она вошла в его комнату. В конце концов, как еще узнать ответы на все мучительные вопросы? Вот только смотреть на нее и вспоминать… вспоминать всё ещё хуже… — Ты многое вспомнил? — вдруг спросила она, садясь на кровать, на то самое одеяло. Коленки шелковисто блеснули из-под края ее юбки. Какой странный вопрос. Как будто она… — Ты модифицировала мою память, — сказал он сипло; горло едва повиновалось. — А теперь… теперь чары сняты. Но почему? — Потому что так было нужно. Меньше всего я хотела, чтобы ты узнал меня на год или два раньше. Я неплохо поработала, они все-таки продержались ровно двадцать лет, — заметила Гермиона, помолчав и слегка улыбаясь уголком рта. — Значит, это все действительно было, — хрипло каркнул он, пытаясь облизать пересохшие губы. Никакие испытания у Темного Лорда не шли ни в какое сравнение с этой пыткой. — Конечно, было, — мягко сказала Гермиона. — И согласись, это было прекрасно. — Как ты смогла? Двадцать лет… Она молча просунула руку за пазуху и вытащила маховик времени на золотой цепочке. Он был непохож на те, которые Снейпу доводилось видеть раньше. Этот был побольше, состоял не только из песочных часиков и золотого ободка, а из множества ободков, окружающих часики целым клубком тонких дужек. — Я припрятала его, когда мы с Гарри были в Министерстве Магии летом. Подумала, что не помешает. А потом меня осенило. И я посоветовалась с профессором Дамблдором… Значит, он все знал. По крайней мере, путешествие во времени состоялось по его санкции. Но почему Дамблдор не остановил эту сумасшедшую? — Профессор Дамблдор предупредил меня, что это может быть очень опасно. Но я решила рискнуть, — спокойно продолжила Гермиона. — Чего не сделаешь ради… Она на секунду умолкла, и Снейп встретился с ней глазами. В ее взгляде было столько неприкрытого чувства, что ему снова стало нехорошо. — И вот я отправилась наугад на двадцать лет назад. Кстати, это именно профессор Дамблдор помог мне стереть воспоминания обо мне из памяти всех, кто мог меня узнать в Хогвартсе. И он же помог мне появиться из ниоткуда на шестом курсе Когтеврана, чтобы не вызывать у тебя неприятных ассоциаций с Гриффиндором. Он же помог мне и пропасть в никуда после того, как я модифицировала твою память… — Почему ты ушла? — тут же спросил Снейп, не успев додумать до конца мысль, хотя уже и так догадался. Метка на левом предплечье. Он все же стал Пожирателем Смерти, а она, как видно, не стала с этим мириться. Или просто предпочла избавить его от порочащей связи с грязнокровкой. — Ты же и сам знаешь, Сев, — сказала она. — Я не имела права менять прошлое, хоть и сделала несколько крошечных попыток. Ты не сошел с выбранного пути, ты стал Пожирателем Смерти, и все случилось именно так, как должно было случиться. Я знаю, что изначально ты здесь для того, чтобы защищать Гарри от Волдеморта. Все, кто знал тебя двадцать лет назад, уверены, что ты любил только Лили Эванс. Кроме меня. Я знаю другое. Тяжело дышать. Как тяжело дышать, когда такая ноша сваливается на плечи так внезапно. Гермиона встала и подошла к нему, так близко, как когда-то в темной пустой библиотеке. — Незачем стараться плыть против течения, — тихо сказала она, и слова отозвались в его ушах как гром. — Ты можешь просто жить, Сев. Просто разрешить себе побыть счастливым. — Отойди, — глухо сказал он. — Немедленно отойди. Или я… — Что? — перебила она. — Или ты — что? Поцелуешь меня? Но ведь ты уже это делал. Много раз. Почему бы не повторить? — Что ты понимаешь, глупая девчонка? Мне больше не шестнадцать лет! — прошипел он, хватая ее за плечи и встряхивая. — Не будет свиданий в библиотеке! Не будет больничного крыла! Я даже не знаю… даже не знаю, доживу ли я до конца этого года! Я принадлежу Темному Лорду. Хоть и работаю на Дамблдора, но я должен подчиняться приказам Темного Лорда! И если мне прикажут убить — я должен буду подчиниться, если мне прикажут покинуть Хогвартс — я должен буду его покинуть! Ты представляешь, что будет, если кто-нибудь узнает, что ты для меня значишь? — Примерно представляю, — ответила Гермиона совершенно спокойно. — Сев, я все это знаю. Дамблдор мне рассказал. И о Драко Малфое, и о том, что между вами существует какой-то тайный договор, и о приказе Волдеморта. И о том, что времени осталось совсем мало. Но может быть, стоит потратить это время с пользой? Может быть, стоит попробовать единственное оружие, которого нет у Волдеморта и которого он так боится? Снейп замер. Нет, откуда она может это знать? Неужели директор так много ей рассказал? А впрочем, так или иначе это все знает или скоро будет знать Поттер, так почему бы не знать и ей? Сразить Волдеморта любовью — а она храбрая малышка. Только глупая, несмотря на все свои блестящие способности. Вдруг ему стало так больно. Ей всего шестнадцать. Самое время мечтать и жить в волшебных сказках, самое время влюбиться и быть любимой. Быть любимой — докончил он про себя с трудом и с силой. Не играть в пародию на любовь, а на самом деле любить. — Вы должны уйти, мисс Грэйнджер. Разговор окончен, — выговорил он трясущимися губами. — Вас не должны… Вы не должны здесь находиться в такое время. Я вас прошу… — Это я прошу тебя, Сев, — сказала она, непонятно как вплывая в его объятия. Ее светлое серьезное личико поднялось к нему, и уже через секунду ее нежные губы, мягкие и теплые, раскрылись на его губах, точно бутон. Он попытался отстранить ее, но все вокруг него вдруг закачалось, поплыло куда-то в голубом лунном луче, которого здесь и в помине не было. И ему больше ничего не оставалось, кроме как схватиться за нее, прижать ее к себе, прижать себя к ней, вместить в нее весь мир и все, за что еще стоило держаться. — Сев, — прошептала она, обнимая его лицо ладонями, захлебываясь воздухом, прижимаясь к его лбу своим лбом, — я хочу быть с тобой, сколько бы времени у нас ни было, я хочу провести с тобой каждую ночь из этого времени, каждый день, каждый час. Если — или когда — Волдеморт возьмет верх, мне здесь не будет места. И тогда я обещаю, что оставлю тебя в покое. — Я — твой учитель, Гермиона, — беспомощно ответил профессор Снейп, который никогда прежде не терялся в присутствии студентов. — Этого я отрицать не буду, — вздохнула Гермиона и, отстранившись, улыбнулась так лукаво, что у него захватило дух. — Сев, я точно знала, что ты ни за что не ответишь на чувства влюбленной шестикурсницы. Именно поэтому я решилась перепрыгнуть через целых двадцать лет. И встретиться с тобой как ровесница. Разве теперь ты сможешь все забыть? Он закрыл глаза. Впереди была темнота. Это он знал наверняка, и то же самое знал Дамблдор. Однако, не остановил эту сумасшедшую девчонку, а позволил ей сделать все то, что она сделала. Впереди ждал целый год слежки за юным Малфоем, отчеты перед Волдемортом, а потом… а потом, бесспорно, чья-то смерть. Возможно даже, что его собственная. А еще… Она. Юная, теплая, солнечный луч из давно ушедшего прошлого и из будущего одновременно. И она любит его, и согласна пройти с ним этот путь рука об руку, не струсив, не сдавшись. Может быть, в самом деле… — Не сопротивляйся, — тихо выдохнула она, снова оказавшись у самых его губ, и ее тонкие руки забрались под его мантию, на плотный черный сюртук. Впереди — темнота. Темнота долгой осенней ночи. Темнота ее глаз, ее вздохов, ее горячих объятий. Темнота, пронизанная голубым лунным светом. Ты только не сопротивляйся.