Фенрир

      Боль и темнота затопляют меня со всех сторон. Провалиться в них окончательно не дают лишь горящие над самым лицом золотые глаза. Даже пламя вокруг кажется не таким ярким, словно бы тускнеет для уплывающего сознания, а эти чертовы фонари прожигают тьму, впиваются в самое нутро, и тихий голос звучит будто бы сразу изнутри черепа:       — Чую на тебе кровь аврора… Ты принесла его в жертву?       Не то чтобы Галахад ждал от меня ответа, на горле до сих пор сжимается его лапа. Я могу лишь задушенно стонать.       — Мне даже жаль его. Он рассказывал тебе, что случилось с его старшей сестрой? Я видел снимки… Это было по-настоящему плохо, а уж я-то насмотрелся, на что способно мое племя.       Я пытаюсь пошевелить рукой с волшебной палочкой, но Галахад лишь чуть плотнее сжимает на ней когти — этого хватает, чтобы запястье и кисть прострелило новой тошнотворной болью. Ему достаточно тряхнуть их, и палочка падает из непослушных пальцев.       — Не рассказывал, да? Ей было всего семнадцать, она приехала на каникулы из Хогвартса. Все произошло под Рождество, представляешь? Оборотень с особой жестокостью изнасиловал и растерзал девочку в доме ее же родителей, пока никого не было. Его так и не нашли, хотя тогда на ушах стоял весь Лондон. Брат обнаружил ее первым. Готов поспорить, его потом долго мучили кошмары.       Галахад склоняется еще чуть ниже ко мне, почти касается лицом моего лица, словно желая поцеловать. Я кожей чувствую его дыхание.       — Можешь вообразить себе его ужас, когда кто-то намекнул ему, что Гриша Сивый был причастен к нескольким нападениям на девушек в Германии? Не потребовалось даже никаких доказательств, только вовремя донесенные слухи. Они упали на благодатную почву. А потом бедняге рассказали, что Сивый отлучится в Гамбургскую резервацию, в закоулках которой так удобно устроить засаду. У него было все, чтобы начать действовать. Не знаю, кто пошел с ним… кто-то еще из авроров точно пошел. Не мог же он один прикончить Фенрира и его шестерку. Но сработали они не очень чисто, наверное, не хватило времени спалить там все дотла. Еще и проклятый кинжал оставили, недоумки.       Сволочь! Спасительная злоба немного отрезвляет, поднимает затухающий разум из тьмы.       Галахад фактически сознался сейчас, что натравил Ллойда на Гришу. Но говорил так тихо, что вряд ли его слышали даже оборотни с их феноменальным слухом. Никто из них по-прежнему ничего не знает, ведь он, как и раньше, никому не лгал. Честный, искренний говнюк, чтоб его мантикоры драли.       — Жаль, что ты лишь понапрасну отняла чужую жизнь. Я действительно не думаю, что там, на холме, воскрешенный Гриша. Что бы это ни было, оно не ощущается им. Разобравшись с тобой, я пойду туда, чтобы вернуть тварь в могилу. Все было напрасно, Лаванда. Напрасно убитый аврор… напрасно лишившаяся матери малышка.       Должно быть, Галахад намеренно ослабил хватку на горле, чтобы дать мне вскинуться — от его слов меня буквально подбрасывает, я готова зубами вцепиться ему в рожу. Но все лишь для того, чтобы снова придавить меня к земле, рассматривая с издевательской полуулыбкой. Кошка наконец-то поймала мышку, наиграться вдоволь, прежде чем придушить.       — Она — настоящее сокровище. Само ее имя приятно перекатывать во рту, как конфетку. Айви. Моя принцесса. Не думал, что испытаю такое, женщины меня никогда не привлекали, сама знаешь. Но она — нечто большее. Бесценная кровь, милое, как и у тебя, личико, но без твоей ожесточенности. Я позволю ей немного подрасти, а потом сделаю своей. Малфой отдаст ее — не мне самому, но моим деньгам, моей фамилии. Если не отдаст добровольно, по закону волшебников, возьму силой — законом оборотней. Обещаю, Лаванда, я буду беречь ее. Воспитаю по-своему и научу любить меня. У нас будут очень красивые дети. Старший сын сменит меня на троне Фенрира. Даже печально, что ты этого уже не увидишь.       С каждым новым его словом, чудовищным смыслом сказанного, меня охватывает все больший ужас. Гермиона ошиблась. Галахад Гальдвин — не просто психопат. Это зияющая бездна под личиной человека. Фенрир Сивый хотя бы выглядел, как зверь, рвал и терзал, как зверь. Галахад так же наслаждается мучениями, но ему сильнее нравится причинять мне боль словами.       Убив меня, он останется жить среди нормальных людей, сотрет все следы преступления и снова как ни в чем не бывало будет пользоваться своим положением, своим смазливым лицом. Что подумают остальные, когда я просто исчезну? Возможно, что мне не удалось справиться со своим горем. Айви вырастет, считая, что я бросила ее. Галахад понравился ей с первого взгляда, ведь он умеет нравиться. От мысли, что он воспользуется ее доверчивостью, ее привязанностью, к горлу подкатывает тошнота. А может, его просто слишком долго сдавливают и удушение достигло финальной стадии.       Глаза начинает застилать мутная пелена, я проваливаюсь куда-то, но голос Галахада снова вытягивает меня на поверхность:       — Я долго думал, что при нашей первой встрече меня привлекла ты. И лишь увидев Айви прямо тут, перед Гришиным домом, понял: дело с самого начала было в ней. Это судьба. Такая встреча стоила проломленной головы.       Не могу пошевелить рукой с той стороны, где плечо пробито кинжалом. Даже не чувствую ее.       — И я благодарен вам за тот день: тебе и твоему давно подохшему аврорскому ублюдку. Он несколько лет как сгнил, от тебя тоже скоро не останется ни следа, а я буду жить, и наслаждаться моей принцессой, и плодиться от нее. Буду брать ее, видя лицо, так похожее на твое. Спасибо тебе, мамочка, — Галахад чмокает меня в губы, — спасибо вам обоим.       Отпустив мое горло, он берется за кинжал. Я не успеваю подготовиться, а он уже тянет его из меня, тянет медленно, чтобы заставить кричать. И я кричу, позволяю себе зайтись воплем, даю ему то, что он хочет.       Ведь без кинжала в плече моя рука снова движется.       «Ты нас не потеряешь».       Надежная, прохладная рукоять ложится в ладонь. Я взмахиваю ей еще прежде, чем сам клинок обретает форму, и металл не просто входит в бок Галахада, он возникает там, пронзая насквозь.       — На здоровье, «сынок», — хриплю.       От грохочущего рева звенит в ушах, он проносится над нами, заставляя затрепетать и погаснуть стену огня вокруг. Отпрянув назад, Галахад пытается взяться за рукоять клинка Абраксаса и не может его достать, корежится от боли, ревет, снова пытается — и снова не может.       С трудом приподнявшись на локти, я хватаюсь за палочку и отползаю назад. Галахад вскидывает полный ненависти взгляд. Рябь пробегает по его лицу, всему телу; он начинает меняться. Из-под гладкой светлой кожи прорастает черная шерсть, кости вытягиваются, мышцы становятся крупнее. Еще никогда я не видела его в полном волчьем обличье — и оно ужасает.       Оборотень рычит, скаля покрытые кровью зубы. Я продолжаю пятиться назад, хотя выходит слишком медленно, в глазах плывут темные точки. Трансгрессировать не получится, да ничего особо не получится, разве что выставить бесполезный щит, который разобьется после первой же атаки.       Когда Галахад приседает, готовясь добраться до меня одним прыжком, я уже хочу снова призвать в ладонь клинок Абраксаса…       … но на нас опускается тишина.       В первую секунду я думаю, что оглохла. Однако черный зверь передо мной тоже чувствует это, оглядывается назад, не переставая скалиться в рычании, которого я уже не слышу.       Сначала я вижу Сиршу, она замерла, стоя на коленях над Уве; трудно понять, жив ли он, вся одежда его и чудесные золотые волосы в крови. Но Сирша смотрит куда-то еще, как и все волки, застывшие вокруг.       Я лишь слегка перевожу взгляд. И дыхание мое перехватывает.       Сама тьма у озера ожила, обрела очертания, двигаясь в нашу сторону. Это похоже на горячее марево, колышущее воздух, я ощущаю его даже на таком расстоянии. Оно обжигает, но не огнем, а силой, давящей, от которой кровь стучит в ушах, встают дыбом волосы. А посреди багрового марева горят два ярких огня, с каждым биением сердца становящиеся все ближе.       Оборотни отмирают, все как один. Кто где стоял — там и падают на колени, склоняясь и опуская к земле головы. Локти при этом ставят перед собой, а ладони поднимают вверх, разводя в стороны.       Я же не могу пошевелиться, гляжу во все глаза на то, как из тьмы в свет факелов вокруг дома выступает… Наверное, оно похоже на волка, на оборотня. Огромная клубящаяся магией масса, высотой в два человеческих роста. Оно идет медленно, опустив вниз голову, но взгляд чудовищных пылающих глаз направлен вперед, и я уже почти проваливаюсь в него, почти…       — Лаванда!       Голос Сирши разбивает тишину, я вздрагиваю, глядя на нее. Склонясь, как и остальные, к земле, она повернула ко мне голову, и мне виден ужас на ее лице. Отчего-то сразу понимаю, что она хочет мне сказать — и, двигаясь с огромным трудом, тоже встаю на колени, припадаю в поклоне с протянутыми вверх ладонями. Горло онемело, плечо болит неимоверно, кровь пропитала мантию, но скидку на это сейчас делать не стоит. Все, что я себе позволяю — не касаться лбом земли, чуть поднять голову, чтобы видеть происходящее.       Галахад, все еще обращенный, напружинившийся для прыжка, продолжает скалит зубы. Шерсть его вздыблена, уши направлены вперед — ни одного признака покорности. Неужели верит, что у него есть хоть один шанс? В другой ситуации я бы, может, ужаснулась такой самонадеянности, однако сейчас чувствую лишь кровожадное предвкушение.       Перед ним истинный Фенрир, а гаденыш не хочет этого признавать.       Огромный волк останавливается, приподняв голову, чтобы втянуть носом воздух и выдохнуть, обдавая всех раскаленным воздухом. Низкий утробный рык нарастает вокруг, и Фенрир обнажает зубы.       Рявкнув, Галахад одним молниеносным прыжком оказывается перед ним, извернувшись, вцепляется ему в шею клыками, когтями. Он действительно быстр и силен… но этого все равно недостаточно.       Фенрир стряхивает его на землю, словно тряпичную куклу, придавливает чудовищной лапой, но не только ей. Сила струится из него, проходя через Галахада, и тот корчится, сломленный ею, подчиненный ее воле. Обратное превращение болезненно, даже если занимает две-три минуты, но черный зверь дергается всего несколько мгновений в абсолютной агонии, и вот уже на его месте лежит человек.       Ему еще хватает сил, чтобы поднять взгляд голубых глаз — и встретиться с моим.       «На этой земле не терпят предательства», Галахад.       Зарычав, Фенрир клацает зубами; огромные челюсти смыкаются на голове Галахада, отрывают его от земли. Только теперь я обращаю внимание, что из его бока по-прежнему торчит клинок Абраксаса. Мне бы хотелось, чтобы ублюдок кричал, вопил от ужаса и боли — но он молчит, лишь инстинктивно цепляется руками за гигантскую морду, словно пытаясь хоть как-то отсрочить неизбежное. Молчит, даже когда с головы рекой начинает течь кровь, заливая все вокруг.       Фенрир подбрасывает безвольное тело, раздается тошнотворный хруст, и оно отлетает в сторону — уже без головы.       Кто-то в стороне от меня блюет, но я в этот раз не зажмуриваюсь и не отвожу взгляд.       Волк-прародитель поворачивается к остальным оборотням. Среди них наверняка есть те, кому тоже следовало бы беспокоиться, но никто из них даже не шевельнется, лишь некоторых бьет заметная дрожь. Она усиливается, когда Фенрир приближается, проходит перед своими подданными, втягивая воздух и приоткрывая окровавленную пасть.       Один из оборотней не выдерживает, вскрикивает от страха — и огромный волк рычит на него, ставит на спину лапу, чтобы вдавить в землю. Убедившись, что тот больше не шелохнется, идет дальше. В мою сторону.       Мне даже в голову не приходит звать Гришу по имени. Потому что сейчас это — не он. Даже не ощущается им, как и сказал Галахад. Я лишь смотрю во все глаза на то, как приближается огромный зверь, чувствую, как магия лижет огнем кожу все сильнее с каждым его шагом. Когда Фенрир оказывается на расстоянии протянутой руки, нависает, почти утыкаясь в меня покрытой кровью мордой, я все-таки не выдерживаю, опускаю голову, чувствуя, что меня тоже начинает колотить от страха. Есть что-то первобытное в этом ужасе, должно быть, то же ощущали наши далекие предки, когда огромное волшебное чудище царило на территории нынешнего Уилтшира еще во времена возведения Стоунхенджа.       Гриша рассказывал легенду, что род оборотней начался с ребенка ведьмы, зачавшей от Фенрира.       Я замираю, чувствуя на себе опаляющее дыхание.       Но проходит миг, и огромный волк шагает мимо. Вскидываю голову, оборачиваюсь, глядя ему вслед. С каждым шагом он ускоряется, переходя на бег.       Слышу стон — это пришел в себя Уве. Такое шоу пропустил, лежа в отключке после драки… Рядом поднимается Сирша, помогает ему сесть. Уве держится за окровавленную голову, но открытых ран на ней не видно; не все оборотни исцеляются одинаково быстро, однако сильные повреждения, похоже, уже залечились.       — Что за…       Открыв рот, Уве смотрит, как удаляется Фенрир. Подскакивает на ноги и, пошатнувшись, бежит следом.       — Присмотрю за ним! — успевает крикнуть, пробегая мимо меня, прежде чем ускориться. Я киваю. Мне за оборотнями сейчас уж точно не угнаться. Упускаю момент, когда рядом оказывается Сирша, она обнимает меня, то ли вздыхая судорожно, то ли рыдая. Я обнимаю ее в ответ… а потом наконец-то падаю в обморок.

* * *

      Утром в Бате меня встречают зареванная Айви, встревоженная Ханна и злой как черт Драко. Последний даже, кажется, собирается надавать мне оплеух, но присматривается к моему лицу — и передумывает.       Я очень долго и очень крепко держу в руках свою доченьку, закрыв глаза, вдыхаю запах ее волос. Никак не могу отпустить, даже несмотря на боль в плече. Сирша помогла остановить кровь, довольно умело его перевязала; судя по всему, ей не впервой. Для шеи тоже нашлась мазь, хоть и не настолько эффективная, как когда-то была у Мордекая: следы прошли, но говорить по-прежнему трудно. Всяко лучше, чем ничего, особенно если не обращаться в Мунго. А туда я не сунулась, ведь о моем плачевном состоянии сразу бы узнали Малфой и Грейнджер. Узнали бы, что в Уилтшире случилось нечто серьезное.       Несколько дней спустя они и так это понимают. Как не понять, если без следа пропадает такая заметная персона, как Галахад Гальдвин. А уж следов не осталось, мы с Сиршей об этом позаботились. Сожгли и тело, и выплюнутую Фенриром голову, а останки развеяли над проточной водой — чтоб совсем наверняка. Кто их знает, этих оборотней, из каких клочков они способны воскреснуть.       Главное — что все остальные свидетели ночных событий будут молчать. Даже Ральф, залезший в самую дальнюю дыру на Британских островах, чтобы рука приросла обратно. Уверена, он все прекрасно понял: в следующий раз, если сунется в Уилтшир, конечность окажется у него в глотке.       Сирша очень удивилась, что я не знала о том, как крут Уве в драках. Вот уж точно, никогда не верь первому впечатлению. Мне лишь непонятно, почему же тогда Гриша оставил его в Лондоне, вместо того, чтобы взять с собой в Гамбург. Возможно, с ним получилось бы отбиться от авроров. А может, и нет, ведь я до сих пор не знаю, что именно там произошло.       По прошествии нескольких дней в Аврорате начинают искать Ллойда — и не находят, после чего запускается расследование. Я узнаю об этом от Грейнджер, которая заглядывает один раз в Бат поделится новостями… и понаблюдать за моей реакцией. Поковыряться у меня в голове она по-прежнему не может, лицом я тоже ничего не выдаю. Поэтому она вынуждена просто рассказать, что авроры раскололи одного из младших сослуживцев Ллойда; тот признался, что участвовал в нападении на Гришу Сивого и еще одного оборотня в Гамбурге. Я почти не удивилась, узнав, что этим младшим аврором оказался Корски. Его еще допрашивают, правда, пока без Веритасерума, так что наверняка выяснятся и другие имена. Ничего хорошего их не ждет.       Если бы только Ллойд и остальные знали, что их гнев и жажда справедливости оказались направлены совсем не на того человека… Остается лишь гадать, почему Симм не поделился своими опасениями со мной — неужели думал, что мужик может мне быть дороже родной дочери? Ведь именно об Айви он тревожился, ее хотел защитить, любил настолько сильно, что думал о ней в последнюю минуту жизни.       «Айви… Не дай… ему…»       Ночами я просыпаюсь в холодном поту, слыша его голос, полный страха и боли. Мне раз за разом снится, как я вонзаю в него кинжал. Он падает назад, вот только почему-то оказывается, что в яме лежит уже Люциус, и страшные раны покрывают его грудь, а он смотрит на меня умоляющим взглядом и просит не отдавать нашу дочь монстру.       Благодарение Магии, Айви никогда не узнает, насколько близко оказалась к краю бездны.       Если бы меня не стало, Драко сделал бы все, чтобы ее защитить, в этом я не сомневаюсь. Уж точно не продал бы Галахаду ни за какие блага. Он Малфой, для них родная кровь превыше всего, а еще у него много ресурсов и достаточно крутой нрав, чтобы ее оберегать. Но даже ему было бы не постичь той глубины животной хитрости и жестокости. Зверь рано или поздно добрался бы до Айви.       «Моя принцесса».       Еще один голос, тревожащий меня в кошмарных снах. Мерлин знает, чего мне стоит все эти дни продолжать смотреть диснеевские мультики и не забрать у дочки ее тиары и объемные юбки.       И Мерлин знает, чего стоит не переключать телевизор на маггловские новостные каналы.       Ожидание тянется бесконечно. Сирша уверяет меня, что Уве обязательно присмотрит за Гришей, если… если он все-таки где-то там, в теле огромного вервольфа. Что надежней друга у Сивого нет. Она вообще крайне лестно отзывается о парнишке, а еще мило краснеет при этом. Не знаю, что она в нем нашла, легкомысленный ведь и по бабам ходок. Разве что глазу приятен, да и, может, действительно со временем дорастет до чего-то серьезного.       Но на связь Уве до сих пор не выходит. Я читаю все газеты, и наши, и маггловские, то ли надеясь, то ли боясь увидеть аршинные заголовки о гигантском волке, замеченном в какой-либо части Британии. Один раз взяла даже «Придиру» — уж такое издание не пропустило бы слух о вернувшемся в наше время оборотне-прародителе. Однако нигде нет ни намека на то, что меня так волнует.       Успокаиваю себя только тем, что Уве, вероятно, на самом деле прикрывает Гришу, пока тот не придет в себя и снова не примет человеческий облик. Ведь прикрытие нужно ох какое серьезное, за несколько столетий мир сильно поменялся, и огромный волк, шатающийся по Британии — это серьезный риск нарушения Статута. Для него сейчас опасны и магглы, и маги, как и он для них. Сомнительно доверять такую ответственность Уве, но, похоже, другого выбора у меня все равно нет.       Ведь я и так уже в очередной раз слишком сильно рискнула своей жизнью. Умом понимаю: прав был Драко, готовый вломить мне за то, что оставила Айви в тот день и ту ночь, хоть и не одну. Пускай он не знал о нависшей над ней опасности и о том, что эту опасность необходимо было устранить — я в полной мере заслужила его гнев.       Поэтому я сижу практически безвылазно в Бате, читаю книжки и смотрю мультики с грустной Айви. Я даже не могу с уверенностью сказать ей, что Гриша вернется, потому как сама не знаю наверняка. Знаю лишь, что точно не вернется Ллойд — дочка спрашивала о нем с тревогой, когда случайно услышала наш с Грейнджер разговор, но и тут я не могу всего ей рассказать. Не смогу никогда. Для нее, как и для всех остальных, он навсегда останется пропавшим без вести. Несправедливо до дрожи, до кома в горле — но иначе никак.       Нас навещают Ханна с Невиллом и детьми, Луна с женихом, даже Дин с Джинни. Все хотят поддержать, думая, что я убита горем. В сущности, не так уж они и далеки от истины — неизвестность и ожидание способны пошатнуть душевное равновесие ничуть не меньше.       Открыться я могу лишь Сирше, она тоже несколько раз приходит к нам со своим ребенком. Пока Айви играет с малышом, она рассказывает мне, что оборотни затаились, никто не знает, что же теперь будет. Большинство из них не были в полном восторге от Галахада, но он все-таки считался своим и отстаивал интересы оборотней перед волшебниками. С некоторыми оговорками ему были готовы простить многое, о чем при Грише даже никто подумать не мог. Теперь же нет и его, а о прикончившем самозваного Фенрира чудовище говорят лишь шепотом. Тех, кто видел его вживую, счастливчиками называть язык не поворачивается — это, может, огромная редкость и честь, но желающих повстречать прародителя воочию и лично пасть ниц отчего-то нет.       День проходит за днем.       Я жду.

* * *

      Весна, как это часто бывает в Англии, забывает, что должна быть теплой. Дождь в феврале, снег в марте — мы тут ко всему привыкли.       Ночью стоит такая метель, что наутро с трудом получается открыть входную дверь. Айви оживает, еще до завтрака одевается и бежит во двор делать снежных ангелов и лепить снеговиков. Несколько раз забегает в дом: то за морковками для носов, то за цветастыми ведерками для шляп. Я с улыбкой машу палочкой, убирая снежные следы на полу, и поглядываю в окно на раскрасневшуюся и радостную дочку.       После завтрака с нами связывается Драко: он забрал Скорпиуса на выходные. Айви, конечно же, отпрашивается в мэнор, я даже не думаю ей возражать. Сама же к ним присоединяться не хочу, чтобы не портить веселье своим кислым видом.       Оставшись одна, я разжигаю камин, прибираюсь в доме. Свежие газеты ждут на журнальном столике, но отчего-то к ним не тянется рука.       Вместо этого я ищу припасенные для диких птиц зерна, выхожу на улицу, чтобы рассыпать их по кормушкам. Воздух свеж и вкусно пахнет, я втягиваю его полной грудью. Все вокруг искрится, белая тишина немного охлаждает воспаленные мысли.       Вернувшись в дом, долго и бесцельно стою у камина. Мне даже не нужно греться после мороза, я просто смотрю на огонь.       Позади едва слышно скрипит дверь, языки пламени покачиваются на сквозняке. Я оборачиваюсь.       Заслонив собой весь дверной проем, там стоит Гриша.       Косматый, заросший, грязный — но я узнаю его. Как не узнать эти глаза, глядящие сейчас так потерянно.       Нас бросает друг к другу, он бы, наверное, сшиб меня с ног, если б не обхватил руками. Гриша прячет лицо у моей шеи, шумно и жадно вдыхая, прерывисто, почти со стоном, а я целую его, куда придется, глажу по голове.       — Ребята-а! — слышу голос Уве, он зашел следом и смотрит с таким умилением, что, кажется, сейчас пустит слезу.       Мой взгляд он истолковывает неверно, машет руками:       — Да ухожу я, ухожу! Гриша, ты только, это, побрейся… Страшный — жуть, с бородой такой стремной.       Разворачивается, чтобы выйти, но я зову поверх Гришиного плеча:       — Уве! Что… где вы…       Он усмехается невесело:       — Да Гриша уже наутро человеком стал. Но… маленько в себя прийти не мог. Ломало его знатно. Он перед этим всю ночь бежал, а я — за ним. Даже не знаю, где мы с ним в итоге очутились. В лесу каком-то, там и просидели всю неделю. Опасался его одного оставить, а со мной он идти отказывался.       Я отрываюсь от Гриши, заглядываю ему в глаза.       — Почему?       Отвечает снова Уве:       — Боялся, наверное, что крышу снесет. Такой тварью побывать… Я б тоже поостерегся сразу к тебе его приводить. Но не боись, он в порядке… уже почти.       Уве поворачивается к выходу, а я снова зову:       — Подожди… спасибо тебе.       Улыбнувшись, он кивает и уходит.       А я нежно целую Гришу. Одежда на нем новая, чистая, а сам просто жуть какой грязный, пахнет долгими скитаниями. Но все это не имеет никакого значения, ведь он здесь, со мной.       Гриша накрывает большой ладонью мою руку на своей голове, сжимает ее слегка, чтобы убрать.       — Аврор…       Голос его хриплый, слова он выговаривает будто бы с трудом.       — Аврор… рыжий…       — Я знаю, — шепчу. — Знаю. Так было нужно.       Гриша молчит, от его растерянного, почти виноватого вида сжимается сердце.       — Не терзай себя, — умоляю его. — Он ошибся, чудовищно ошибся… но твоей вины в этом нет. Гриша, клянусь тебе. Я знаю, что ты не хотел убивать его. Ни там, в Гамбурге, ни на кургане. Тот, кто по-настоящему был во всем виновен, уже наказан. Ты можешь мне поверить?       Выдохнув, он кивает. Гладит меня по лицу.       — Я был… в темноте. Горел… все время горел… Так хотел… чтобы все наконец уже кончилось. Но не мог… уйти… Обещал же… тебе…       Я улыбаюсь, сглатывая слезы.       — Потом… ты позвала. Не голосом, а как бы… запахом. Твой запах в темноте. Я шел на него. Был в одном теле с этой тварью… Не дал ему…       — Знаю, — я снова целую его. — Гриша… спасибо, что вернулся.       Мы стоим, обнявшись, так долго, что в камине догорает огонь. Дыхание Гриши постепенно выравнивается, напряженные мышцы расслабляются.       Потребуется много времени, чтобы он вернулся по-настоящему. Восстановить тело было трудно, а душа, разум — они ведь более хрупкие. Я не жду, что воскрешение и соседство с древним монстром пройдут для Гриши бесследно. Впереди ночи, когда его кошмары наверняка окажутся даже страшнее моих, и он будет просыпаться в холодном поту, сомневаясь, что реально, а что нет, прислушиваясь к себе: не вернулась ли тьма. Я буду все время рядом. И ни на миг не перестану в него верить.       Ведь он пришел ко мне, а с ним пришло снова и все то, что позволил мне узнать Всевидящий. Большой дом, наполненный друзьями, лето, озеро. Темноволосый мальчик, похожий на него как две капли воды.       Он пришел ко мне в конце этой ночи. Тот, кого я ждала всю свою жизнь, моя любовь, мой Гриша Сивый.       Мой Фенрир.