Фенрир

      Ллойд!       Я обнаруживаю себя рухнувшей на колени у края ямы с протянутой вниз рукой. Спрыгнуть не дал лишь бесконечный ужас от произошедшего, от сотворенного мною. Захрипев, Ллойд хватается ладонью за рукоять торчащего из груди кинжала, и только тогда я отмираю:       — Нет, не надо!       Он отдергивает дрожащую руку, будто бы лишь из-за моих слов вспомнив, что кинжал нельзя доставать из раны, ведь кровь хлынет неудержимым потоком. Она и сейчас струится, уже пропитав одежду, стекая на землю под ним, окрасив алым его губы.       — Ллойд, — я слышу какой-то скулеж и понимаю, что это мой голос. — Ллойд…       Как же это… Как?!       — Пожалуйста, не двигайся! Сейчас я…       Его губы шевелятся, но с них срывается только хрип. Лежа на дне разрытой могилы, он потрясенно смотрит на свою рану, впивается пальцами в землю, но сил встать у него уже нет. Когда Ллойд поднимает взгляд на меня, отчаяние в нем можно ощутить буквально физически.       — Айви…       Он кашляет кровью и мне кажется, будто я схожу с ума.       — Не дай… ему…       Внезапно Ллойд кричит — ему больно, так больно. Глаза его уже ничего не видят, замутненные этой болью. Тело дергается, будто что-то шевелит его снизу, и только теперь я вспоминаю, где мы находимся, на чем он лежит, что вообще происходит.       Заклинание призвало к кинжалу того, кто нанес удар. Кровь Гришиного врага попала на останки и на землю кургана. Как это и было нужно.       Я снова застываю, но теперь уже не из-за нерешительности или страха навредить Ллойду еще больше. Просто мне все становится понятно.       Все еще с протянутой рукой, я двигаю пальцами — и кинжал вырывается из пронзенной груди, чтобы вернуться ко мне в ладонь. Полный боли крик взвивается с новой силой, крича, Ллойд выгибается, заливая кровью все вокруг, мгновенно затапливая ею яму. Крови столько, что она даже не успевает впитываться в землю, она повсюду, я чувствую ее горячее касание на своем лице, чувствую вкус на губах.       Глаза Ллойда закатываются, и это происходит снова, как уже было со мной когда-то. В меня бьет агонизирующий разум, я вижу отдельные вспышки воспоминаний. И самое яркое из них — то, что захватило Ллойда в последние секунды жизни. Я вижу юную рыжеволосую женщину, совсем еще девочку, она истерзана, уничтожена, разорвана зверем. А потом все исчезает, гаснет, оставляя лишь невыносимую тоску.       Ллойд… Он ничего не рассказывал мне, но и ему была знакома боль потери. Потери страшной, дикой, от лап и зубов чудовища, такого же, как напало на меня. Вот чем были вызваны его взгляды на мои шрамы, а не одним лишь сочувствием. Я пережила нападение оборотня, повзрослела и стала сильнее, и та, другая, могла бы стать такой же.       Тело Ллойда снова дергается, и теперь я вижу, почему. Что-то вырастает со дна могилы, из этой земли, перемешанной с кровью. Земля и кровь становятся плотью, мясом, но не только. Из-под безжизненного тела со всех сторон показываются то ли когти, то ли зубы, смыкаясь на нем с влажным, трескающимся звуком. А я зажмуриваюсь, благодаря Мерлина хотя бы за то, что Ллойд уже мертв и его не сожрут заживо.       Я могу не смотреть на это, но не слышать не получится. Ломаются кости. Разные ткани тела рвутся с разными звуками, можно достаточно точно понять, до какой части человека, живого еще несколько секунд назад, еще теплого, добрались когти и зубы. В какой-то момент помимо этих звуков я слышу новый: животный, звериный. Зверь хрипло дышит и урчит, жадно пожирая мясо. Еще несколько ударов сердца я не нахожу сил открыть глаза, чтобы увидеть его.       Когда я все-таки смотрю, то не сразу соображаю, что… или кто передо мной. Существо сгорбилось в яме над остатками тела, оно все покрыто кровью… Нет, сглотнув, я понимаю, что у него просто нет кожи, это масса из мышц с длинными острыми когтями на лапах. Оно жрет, урча и подвывая, и дрожа, и воя становится все больше, словно ему больно. Внезапно, вздрогнув сильно, зверь замирает, не прекращая хрипло выть, и заваливается на бок, скорчившись на дне могилы.       Страх никуда не уходит, но вместе с ним меня охватывают надежда и жалость, и я зову:       — Гриша?       На меня поднимают горящие желтым глаза, вынуждая отпрянуть назад — настолько они дикие, абсолютно безумные. Они смотрят не с лица и даже не с морды — это сплошная открытая рана без каких-либо черт. Выронив кинжал, который все это время был в ладони, сжав крепче палочку, я придвигаюсь обратно к краю ямы.       — Гриша…       Существо стонет от боли, скалит покрытые кровью зубы и отворачивается. Я решаюсь.       Спускаюсь к нему осторожно и тянусь, чтобы коснуться. Пальцы дрожат, дыхание шумно вырывается с паром в холодный зимний воздух. Плоть под моим прикосновением горячая, нет ощущения липкости мяса; кожа хоть еще и не наросла, но мышцы почти сухие.       Зарычав, зверь вскидывается — я вскрикиваю и в следующий миг уже оказываюсь под ним, на все еще окровавленной земле. С ужасом понимаю, что лежу рядом с обглоданным скелетом Ллойда, однако не могу пошевелиться, меня удерживает сверху тяжелое тело, в плечи вдавливаются огромные когти, почти прорезая мантию.       Но глаза, которые смотрят на меня… я узнаю их.       Они все еще горят диким огнем, да и как может быть иначе сейчас. Они даже близко не человеческие, в них нет ни доброты, ни любви, и все же — это они.       Новый хриплый стон боли проходит через все мое тело, тогда я обхватываю ладонями склоненную надо мной голову, ощерившуюся огромными зубами.       — Я здесь. Гриша, я здесь.       Часто дыша, он смотрит на меня так пристально, будто держась одним лишь этим взглядом на плаву. Отверстия, которые должны быть носом, шумно втягивают воздух, принюхиваясь ко мне. Гриша всегда говорил, что мой запах нравился ему так же сильно, был такой же неотъемлемой частью меня, как и волосы, глаза, тело. Запах должен привести его обратно, где бы он ни находился, вложить разум в израненную плоть, возвращенную магией. Это сложно, и больно, и почти невероятно — но это обязательно произойдет.       Вздрагиваю, когда откуда-то издалека доносится крик Сирши:       — Лаванда!       Ее голос надорван и испуган. Что-то случилось, что-то очень серьезное. Проклятье!       Зверь опускает голову, касаясь лбом земли возле моего уха. Грудью я чувствую могучее биение сердца в его груди.       — Отдыхай, — шепчу я ему туда, где должно быть ухо, гладя по затылку, на котором, кажется, уже образовалась кожа. — Нужно еще немного времени. Я сделаю все, чтобы оно у тебя было. Гриша, отпусти меня, пожалуйста.       Не сразу, но когти размыкаются на моих руках, а тело приподнимается, чтобы я высвободилась из-под него.       — Лаванда-а! — новый крик с той стороны озера звучит еще более отчаянно.       Быстро выбравшись из ямы, кидаю на оборотня в ней последний взгляд и, подхватив оброненный кинжал, бегу вниз со склона холма.       Я не успеваю.       Сиршу тащат за волосы с берега озера в сторону дома — в темноте не разглядеть, кто именно, но готова поспорить, что это ее бывший. Она отбрыкивается и кричит, вцепившись в его руку, однако ее сил не хватает. Меня охватывает злоба: вот он, шанс наподдать мерзавцу. Пускай он оборотень, но нас против него будет двое, а у меня есть посеребренное оружие. Расклад не в его пользу.       Разозлившись, я тороплюсь трансгрессировать на другой берег…       … и понимаю, что торопиться не следовало.       То ли темное заклятие отняло слишком много сил, то ли волчий остров не хочет мириться с моим вторжением — я чувствую, как холодная вода бьется в меня со всех сторон, и барахтаюсь в ней, хватая ртом воздух. Благодарение Магии, швырнуло меня не на самую глубину, а ближе к берегу. Я выползаю на него на четвереньках, сотрясаясь всем телом от сорванной трансгрессии и магического истощения. Поделом мне. Есть предел и моей силы, и моего безрассудства — вот он, прямо у меня перед носом. Оставлять Сиршу в беде нельзя, но и махать кулаками у меня не выйдет. Нужно… что-то придумать, как-то отбрехаться. Потянуть время, которое так необходимо Грише.       Чем ближе я подхожу к дому, тем больше понимаю, что мой новый план вряд ли прокатит.       Вокруг дома горят факелы. В их мерцающем свете лица собравшихся оборотней кажутся мне особенно суровыми. Их человек пятнадцать, и я почти никого не знаю — только троих из числа городских, которые когда-то на вечеринке приветствовали меня как подругу Фенрира. Сейчас от их радушия не осталось и следа.       Позади всей толпы я нахожу взглядом Сиршу — этот урод все еще держит ее за волосы, она сидит у его ног, опустив голову.       И, разумеется, Галахад.       Стоя в окружении толпы своих сторонников, он выглядит самым изнеженным и хрупким из них. Однако ему прекрасно известно, что я знаю об его истинной силе, о том, что в чьей-то помощи он абсолютно не нуждается. А значит, Галахад призвал своих людей для показательной порки. Самоутверждаться собрался, сукин сын.       Пока я иду к ним, он не сводит с меня изучающего взгляда. Представляю, как выгляжу со стороны: до нитки промокшая, при этом все еще покрытая грязью и кровью. Кровь действительно не смыть, разок окунувшись в холодную воду.       Взгляд голубых глаз опускается на мою руку, в которой зажат кинжал. Наверное, стоило его убрать, если я рассчитывала на переговоры. Но вся эта сцена буквально кричит о том, что оружие мне совсем не будет лишним.       — Лаванда, — произносит Галахад, — ты знала, что тебе больше не позволено появляться на острове. Ты нарушила закон.       Вместо того, чтобы оправдываться, я повышаю голос и говорю всем собравшимся:       — Гриша жив. В черепе сохранился мозг, этого оказалось достаточно для восстановления. Вы поторопились, закопав его.       Волки потрясенно переглядываются, затем как один смотрят на Галахада.       Он невозмутимо качает головой:       — Это невозможно. Мне жаль, Лаванда, но, похоже, твое горе сыграло с тобой злую шутку…       — Ой, да брось, — перебиваю его. — Ты знаешь, что я говорю правду. А если кто-то сомневается, прислушайтесь к магии кургана. Она проснулась и помогла вернуться истинному Фенриру. Да слушайте же!       Результат моих слов оказывается противоположным тому, на который я рассчитывала. Недовольный ропот пробегает среди оборотней, некоторые с тревогой смотрят в сторону, где темнотой скрыт холм на острове, другие с ожиданием — на Галахада.       Застыв, тот молчит, несколько мгновений вслушиваясь в тишину. Что-то мелькает на его лице, голос напряжен, когда он выговаривает:       — Что же ты сотворила, Лаванда… Не просто так это место закрыто для тех, кто не имеет к нему отношения. Ты не должна была тревожить древнюю силу, взывать к ней из-за своей беды. Думаешь, это действительно Гриша? Думаешь, я бы не сделал то же, если бы его можно было так просто вернуть? Что бы ни было там, на холме, это не он. Мне потребуются все мои силы, чтобы упокоить зверя, пока он не натворил бед. Но сначала нам нужно решить, какого ты заслуживаешь наказания.       Вот, как заговорил, стервец. Ощерившись, я поднимаю палочку и кинжал. Хрена с два он кого упокоит.       — Ну попробуй. Считаешь, получится, если сначала не заговорить мне зубы и не подойти со спины? Я-то вполсилы бить не стану, если расшибу тебе голову, то уж наверняка.       — Мне бы не хотелось причинять тебе боль, — спокойно говорит Галахад. Мои угрозы его нисколько не впечатляют. — Но ослушание не должно оставаться незамеченным. При всем уважении к памяти Гриши — ты не имела права вмешиваться.       — Хватит, — выплевываю я резко. План вести переговоры с треском провалился. — Хватит уже строить из себя паиньку. Я знаю, что это ты приложил лапу к нападению на Гришу. Пока не уверена, как именно, и получится ли это доказать. Но мне не нужно быть в полной мере оборотнем, чтобы чуять херню за милю. Если вы все, — обращаюсь к собравшимся, — настолько тупы, или ссыкливы, или просто хотите получить от него что-то, что не могли получить от Гриши — это ваше дело, я…       — Довольно! — рявкает вдруг Галахад, и в голосе его впервые слышится звериный рокот. Маска голубоглазого ангела слетела, глаза разгораются огнем. — Ты не на тех правах здесь, чтобы тебе прощали подобное. Вы обе — будете держать ответ. Ральф!       Схвативший Сиршу мужик с довольным видом тянет ее за волосы, чтобы поставить на ноги. Она вскрикивает от боли, и внутри меня все холодеет. Сирша подставилась ради спасения Гриши, а я теперь даже не смогу ее защитить.       — Ральф, твоя женщина также виновна, — произносит Галахад все тем же низким, вибрирующим голосом, который никак не вяжется с его хрупким обликом. — Полагаю, ты сам знаешь, какого наказания она заслуживает. Не поддавайся жалости к матери своего ребенка. Пусть запомнит, что на этой земле не терпят предательства. Уведи ее.       Я дергаюсь в их сторону, но тут же останавливаюсь, когда оборотни, словно единый живой организм с десятком пар горящих глаз, подаются ко мне. Стоит мне замереть, подняв палочку и кинжал — замирают и они. Вряд ли боятся, скорее всего, просто ждут команду Галахада. Если только он не собирается сам заняться мной.       Внезапно промелькнувшая позади оборотней золотая тень заставляет меня вздрогнуть. Ральф уже почти дотащил Сиршу к дому, но его сшибают с ног на землю. Толпа оборачиваются, за всеми ними, да с безумной скоростью оборотней я вижу лишь неразличимую грызню, слышу вой — и уже все заканчивается. Вывернув руку противника под неестественным углом, тяжело дыша и скалясь, на Ральфе сидит Уве.       — Только баб бить можешь, гнида? — рычит он.       Разъяренный, он не похож сам на себя в этот момент. Всклокоченный, с нестерпимо ярко горящими глазами — его облик по-настоящему пугает. Уве выглядит как человек, способный на все, и никто из оборотней даже не пытается влезть в эту разборку. Я мельком вспоминаю, что в борьбу за самку ни один волк вмешиваться и не будет.       Ральф пытается вскинуться — и зря. Не тратя больше времени на слова, Уве рывком ломает ему руку.       А я решаю не ждать завершения сцены. И словами тоже больше раскидываться не хочу. Призвав магию в кинжал, пока все отвлеклись — я бросаю оружие в Галахада.       И, конечно же, не могу даже разобрать, как он успевает повернуться, чтобы схватить его. Не за рукоять — Галахад опускает руку с кинжалом вниз, и я вижу, что с ладони его на землю бежит кровь. Ранен, но не критично.       Прищурившись, Галахад устремляется ко мне.       От моей скорости теперь зависит сама моя жизнь; я швыряю заклятие, отскакивая назад, закрываясь чарами. Успеваю заметить, что Уве тоже бросается ко мне, и вот тут волки не остаются в стороне, кидаются разом на него одного.       Но мне, конечно же, уже не до них всех. Вокруг меня движется размытое темное пятно, я только и могу, что вертеться, пытаясь достать его самыми сильными, самыми убойными заклинаниями из своего арсенала. Попадаю куда угодно, в дом, в остальных волков, но Галахада задеваю лишь раз по касательной — и от злобного рыка каждый волос на теле встает дыбом. Дыхания уже не хватает, когда в попытке защититься я призываю огонь из факела; он вырастает стеной вокруг меня, давая хоть немного перевести дух. За ним я слышу звуки борьбы — не думала, что Уве столько продержится.       Все происходит за долю секунды: зверь словно возникает из воздуха прямо передо мной, разбивая стену огня. Как в худшем из моих кошмаров, он хватает меня черной волчьей лапой за горло, рывком кидая на землю. Затылок пронзает дикой болью, в глазах темнеет, но я успеваю увидеть занесенное над собой острие, в котором блестит отраженное пламя. А потом все словно замедляется, и я могу лишь наблюдать, как зажатый в когтистых пальцах кинжал опускается вниз. Крик рвется из груди даже прежде, чем он протыкает мое плечо, и я кричу от этой боли, от отчаяния, но не могу пошевелиться, ведь зверь придавил меня к земле, прижал руку со стиснутой в ней волшебной палочкой.       Что-то происходит в моем сознании, еще цепляется за призрачный шанс — и надо мной мерцает белый свет, сплетающийся в силуэт. Патронус-кошка плывет вверх, улетает прочь, пока еще можно позвать на помощь. Не знаю, кого, хоть кого-то, я не посылаю ее ни к кому конкретному. Может, это лишь последняя возможность сказать моим близким, где найти мои следы, когда от меня самой уже ничего не останется.       Но Галахад поднимает голову и рявкает, клацая зубами — волна звериной ярости проносится сквозь ночь, догоняя сияющую кошку, разрывает ее на части, и она кричит моим же голосом.       Вот тогда-то ко мне со всей четкостью, со всей пугающей откровенностью приходит понимание.       Этим все и закончится.