сотканные пути

      Щелкает выключатель. С тихим потрескиванием одна за другой гаснут лампы под потолком. Ранпо последний раз оглядывает помещение, служившее главным местом сбора всех работников вооруженного детективного агентства, прежде чем захлопнуть дверь и трижды повернуть ключ в замке.       Нечасто ему приходилось уходить с работы последним. Обычно эта честь (или скорее участь) доставалась Куникиде, который с присущими ему упрямством и страстью к бумажной работе мог сидеть до победного, стараясь привести документы в порядок. Изредка в своем кабинете засиживалась и Йосано, поскольку требовалось отмыть инструменты, но это было скорее исключением из правил. Сегодня же ровно в шесть вечера рабочие места опустели. Что было тому виной — промозглая осенняя погода или отсутствие новых дел, требующих немедленного вмешательства — Ранпо не был до конца уверен.       Однако он точно знал, что спать на рабочем месте было ошибкой. Прежде всего потому, что жесткий деревянный стул и такой же стол явно создавались алчными производителями ради чего угодно, но только не для комфорта пользователя. Ко всему прочему он, за неимением подушки, подложил под голову стопку недописанных отчетов, и теперь на щеке красовался смазанный чернильный отпечаток, который пришлось долго и тщательно оттирать рукавом. Ранпо чувствовал легкую досаду от того, что никто из коллег не потрудился разбудить его перед уходом. Он ведь, как и все, в такую слякотную грязно-серую погоду мечтал поскорее оказаться дома в уютном коконе из одеяла и с ведерком фисташкового мороженого под боком.       Эдогава еще несколько мгновений стоит в полутьме коридора, потягиваясь и разминая затекшие ото сна в неудобной позе плечи и шею. На этаже так тихо, что упади в соседнем кабинете скрепка, он все равно бы услышал. Ранпо догадывается, что кое-кто все еще отсиживается у себя в кабинете. Мгновением позже он без стука распахивает соседнюю дверь и убеждается в собственной правоте — директор на своем обычном месте, занимается одному ему понятными делами. Фукудзава отрывает взгляд от своих бумаг, которые напряженно изучал последние десять минут, и удивленно смотрит на Ранпо.       — Ты еще здесь?       — Уже ухожу, — Эдогава протягивает ему ключ от кабинета и косится на бумаги. — Правильный ответ — амонтильядо.       Фукудзава что-то проверяет, довольно хмыкает и вписывает недостающее слово в кроссворд.       — Подходит.       — До завтра, директор! — уже у порога прощается Ранпо и, получив в ответ кивок, покидает агенство.       На улице ему приходится плотнее укутаться в свой плащ — безжалостный ветер так и норовит пролезть под одежду и в самую душу. Дорога до дома занимает чуть меньше получаса. Директор, а именно он занимался жилищным вопросом Эдогавы, специально подыскал такое место, от которого до агентства удобно добираться пешком — отношения Ранпо и общественного транспорта по-прежнему оставались весьма напряженными.       На пути тут и там попадаются лужи, и детектив жалеет, что не надел утром резиновые сапоги — те самые, по-цыплячьи желтые, единственным ярким пятном выделявшиеся на фоне бесцветного города. Настроение резко падает, когда проезжающая мимо машина окатывает его брызгами грязной воды из особенно глубокой лужи. Ранпо сворачивает в переулок, подальше от невоспитанных водителей и противных луж, и продолжает свой путь. Следующее его желание после резиновых сапог — кружка горячего шоколада и вязаный свитер, что-то, чтобы согреть покрасневшие от холода руки и, возможно, чья-то приятная компания на вечер.       Осень Ранпо никогда не любил и, со свойственной ему нескромностью, утверждал, что единственное обстоятельство, благодаря которому этот сезон все еще не был запрещен на государственном уровне — его день рождения. Но, к сожалению, день рождения строго ограничивался рамками двадцати четырех часов. В оставшееся время (то есть две тысячи сто шестьдесят часов) Ранпо пребывал в сонном, близком к апатичному, состоянии. Будь его воля, он бы с удовольствием впадал ежегодно в спячку и просыпался только к Новому году, чтобы получить подарки от своих коллег и хорошенько перекусить за праздничным столом. Увы, работа в агентстве, как и любая другая, не была лишена своих недостатков.       Квартира встречает его привычной тишиной. Ранпо сбрасывает обувь, оставляя ее валяться в беспорядке на коврике прихожей, стаскивает плащ — его постигает та же участь, что и ботинки — и бредет на кухню, зажигая по дороге свет везде, где это возможно, превращая квартиру в подобие новогодней ярмарки или, по меньшей мере, отдел осветительных приборов в мебельном магазине.       В отличие от прихожей, в холодильнике царит полный порядок — он совершенно пуст. Разве что в углу на самой нижней полке затесалась вскрытая консервная банка с фасолью, но Ранпо не имел ни малейшего понятия, откуда она там взялась и кто в его доме ел фасоль, а потому справедливо полагал, что и убирать уже явно несвежий продукт — не его забота. Инспекция кухонных шкафчиков оказывается более успешной — Эдогава находит упаковку сырных шариков, пару шоколадных конфет и остатки чесночного багета — уже довольно жестковатые. Обычно он заходит в магазин после работы, или же кто-то из агентства приносит ему свежую выпечку, чтобы умаслить и заставить его дописать отчет или помочь с какой-либо проблемой. С наступлением осени коллегам стало не до съедобных взяток, а самому Ранпо зачастую хватало сил только на то, чтобы добрести до дома.       Смирившись с тем, что никакого пиршества сегодня не состоится, Эдогава сгребает в кучу жалкие запасы съестного и тащит свое сокровище в гостиную, потому что (и это непреложный закон) там еда всегда кажется вкуснее. Не успевает он как следует устроиться на диване и откусить кусочек багета, как раздается звонок в дверь. Возмущенный такой ужасающей бестактностью, Ранпо вновь встает с дивана и неторопливо шлепает к двери — кого бы там ни принесла нелегкая, этот человек может и подождать, голодный и уставший Эдогава спешить не станет.       На секунду в сознании зарождается мысль, вернее мечта — что кто-то, быть может директор, в порыве щедрости заказал для него пиццу, и сейчас за порогом его поджидает курьер.       — Здравствуй, Ранпо!       За дверью оказывается По собственной персоной. Увы, Эдгар, судя по виду, пока не решился сменить профессию — никакой пиццы у него в руках не наблюдается. Зато есть любопытный шуршащий пакетик с — Ранпо заглядывает внутрь — заварными пирожными. Пакетик немедленно оказывается в его полном и исключительном владении, а По на правах дорогого гостя заходит в квартиру. Он едва не спотыкается о разбросанные по полу вещи и машинально поднимает плащ с пола, чтобы повесить его на крючок. Ранпо, уплетая между тем уже второе пирожное, внимательно разглядывает посетителя.       Слегка растрепанные после встречи с неприветливым ветром волосы, кипельно белая рубашка, такая безукоризненно чистая, что хочется немедленно капнуть на нее кетчупом, едва уловимый, но древесно-приятный запах парфюма. По что-то задумал, не просто так пришел. Он всегда делает такое сосредоточенно-нервное лицо, когда у него что-то на уме. А слегка оттопыренный с левой стороны плащ повторяет форму некоего прямоугольного предмета, что окончательно убеждает Ранпо в собственной правоте. Он уже понимает, к чему все идет, но предпочитает не подавать виду и великодушно подарить Эдгару возможность самостоятельно объяснить причину своего визита.       С объяснениями последний видимо не торопился. Помявшись в гостиной, он предлагает заварить чай, на что получает одобрительный кивок от Эдогавы. По исчезает на кухне, только чтобы объявиться через минуту и скорбно сообщить, что заварки не осталось.       — Знаю.       Эдгар смотрит озадаченно, вынуждая Ранпо ответить на незаданный вопрос:       — Я надеялся, что ты сумеешь отыскать что-нибудь на верхних полках. Я не заглядывал туда уже четыре месяца.       После кратких переговоров было решено, что пирожные крайне вкусны и без какого-то там чая. Когда с десертом покончено, Ранпо терпеливо выслушивает болтовню Эдгара о погоде. В этом нет и капли смысла, но он знает, что По необходимо собраться с духом, а ничто в мире не успокаивает так, как пустые светские разговоры.       — Ужасно холодно. Мне по утрам не хочется из-под одеяла высовываться…       — Ранпо, я… на самом деле я пришел не просто так.       Наконец-то. Эдогава с ногами забирается на диван, подтягивая колени к груди в попытке спрятать улыбку. Он едва заметно кивает, поощряя Эдгара продолжить.       — Дело вот в чем: в свой прошлый визит в агентство я узнал от твоих коллег, что ты, хм, тяжело переносишь осенний период…       — Проще говоря, я его ненавижу, — согласно кивает Ранпо.       Эдгар ерзает на своем месте, шуршит многослойным одеянием и, наконец, извлекает из его глубин скрепленную зажимом стопку бумаги.       — В общем, я подумал, что тебе возможно хотелось бы на один вечер оказаться снова там, где тепло.       — Обычно для этого люди ездят на море, — по-доброму шутит Ранпо, и Эдгар вторит его улыбке.       Вдруг выражение его лица становится серьезным. Он протягивает рукопись Эдогаве. Замершая в воздухе рука едва заметно подрагивает от напряжения.       — Ты согласен отправиться в это маленькое приключение со мной?       На улице слишком быстро темнеет — тучи затягивают небо, лишая жителей Йокогамы последних лучей солнца. Сырость, слякоть, черные зонты, бесцветные люди — не верится, что это когда-нибудь прекратится. Ранпо слышит, как дождь крупными каплями отбивает ритм на широком окне гостиной. Чувствует, как зябнут ноги и кончики пальцев. От такой погоды его всегда клонит в сон. Если у него есть возможность, пусть ненадолго, покинуть это место и забыть обо всем, то почему нет. Чем он рискует? Ранпо обводит взглядом комнату — уныло тикающие часы на стене, позабытую пачку сырных шариков на кофейном столике, блюдце, на котором осталось несколько крошек от пирожных, Эдгара, замершего на диване перед ним как напуганная лань. Тусклый свет настенной лампы отражается мутно-желтыми бликами в его глазах, губы сжаты в тонкую полоску.       — В Йокогаме сейчас абсолютно нечем заняться, — важно заявляет Эдогава и придвигается ближе. — Так что у меня похоже нет выбора.       От принятого решения на душе становится легче, а только что найденная под диванной подушкой конфета рассеивает последние сомнения.       Напряженные до того момента плечи По опускаются, он кусает щеку изнутри, чтобы не выдать себя с головой широкой улыбкой, но Ранпо все видит и, как всегда, молчаливо, но с готовностью принимает. Эдгар подносит рукопись чуть ближе, чтобы им обоим было лучше видно.       — Ну что, ты готов?       — Спрашиваешь еще! — Ранпо сует в карман фантик от только что съеденной конфеты и первый тянется к рукописи.       «То был ясный летний день — один из немногих, что случаются на востоке штата Вирджиния. Обычная для этой местности дождливая погода уступила место яркому солнцу и едва ощутимому теплому ветерку. Благоухание цветов кружило голову, а в глазах рябило от сочной ярко-зеленой листвы. Под столетними дубами раскинулись широкие тени, а между крупных листов то и дело проникал солнечный свет…» — такими словами начиналась книга. > Им понадобилось несколько минут, чтобы прийти в себя. (Переходи на I путь) > Извилистая тропинка уводила вдаль. (Переходи на II путь)