Часть 1
14 ноября 2021 г., 16:35
Деку как-то случайно признался ему, что не верит, что доживет до двадцати. Впрочем, это едва ли можно было считать признанием: Изуку как всегда ушел в свои мысли, бормотал что-то себе под нос и, вероятно, даже не знал, что Кацуки прислушивается к нему. Бакуго тогда только поморщился и отбросил эту мысль как очередную ерунду, которая по какой-то причине занимает мозг задрота.
Ему лично это не казалось таким уж важным: с какой бы стати задроту умирать ни с того ни с сего? Ему грозила тихая и спокойная жизнь, и если он будет держаться Кацуки, который неизбежно однажды станет профессиональным героем, то что может помешать ему прожить долго и счастливо?
Потом Кацуки мельком вспомнил, как Деку упоминал что-то о статистике самоубийств у беспричудных, но думать в этом направлении не хотелось совсем, и он просто отмахнулся.
Однако, вероятно, что-то из этих вещей осело в его памяти, и, как обычно с ним бывает, вылилось наружу в самый неподходящий момент. В последние месяцы между ним и Деку ничего не ладилось. Последний начинал становиться всё более упрямым, всё время бредил героями и писал, писал, писал свои анализы в этой своей дурацкой тетрадке "для будущего", как будто кроме Кацуки мог быть кто-то, на кого стоило обращать внимание.
Или что еще хуже, как будто он и сам до сих пор лелеял надежду поступить в ЮЭЙ на курс героя.
Так что в тот день, когда учитель обмолвился во время классных занятий, что "Мидория тоже собирается в ЮЭЙ", Кацуки взбесился. Он подловил задрота после занятий, высказал ему всё что думает, не стесняясь в выражениях, взорвал наконец-то его дурацкий блокнот, тщательно игнорируя раненное выражение на лице Деку, а потом открыл свой глупый рот и, глядя прямо в большие зеленые, влажные от слез глаза Изуку сказал ему "нырнуть ласточкой с крыши и молиться о причуде в следующей жизни".
А потом он развернулся и сбежал. Для преследующих его лакеев оно могло выглядеть как триумфальный уход победителя, который не оглядывается на побежденного, но Кацуки знал лучше. Он не смотрел на Изуку не потому, что чувствовал воодушевление или был особо горд собой, он банально не осмеливался обернуться и узнать, с каким выражением он оставил Изуку. Мог сколько угодно разглагольствовать на публике о том, как его раздражает этот "беспричудный неудачник" и что "сам виноват, что лезет куда не нужно", но его разум, по мере того как его сердце наполнялось непонятной тревогой, раз за разом возвращался к тонкой одинокой фигуре стоящей на фоне окна, оставшейся в опустевшей классной комнате.
Где-то минут десять спустя, Кацуки пнет бутылку с мутной зеленой жижой внутри, которая окажется заточенным внутри преступником и этот небрежный жест в итоге выльется в инцидент, который можно будет считать его первым столкновением с настоящим злодеем.
Весьма унизительным, если быть совсем честным.
На протяжении следующих месяцев эти проклятые слова про крышу будут возвращаться к нему, раз за разом преследуя в кошмарах. С того самого дня они с Деку почти не обмолвились ни словом, далеко не только из-за того разговора про ЮЭЙ.
Кацуки было о чем подумать после нападения злодея и спасения с помощью Деку.
"С помощью Всемогущего, Всемогущего!" – поправлял он себя сразу.
То что из всех людей именно Изуку бросился ему на помощь не выходило у него из головы, особенно учитывая то, каким было их последнее взаимодействие. И всё же придурок, вероятно, и дважды не подумал о том, чтобы безрассудно броситься к нему.
В глубине души Кацуки уже понимал, что Деку сделал это не из-за желания унизить его. Задрот просто сам по себе был таким – весь из себя готовый помочь любому, кому это потребуется, и не важно, есть ли у самого Изуку лишние силы для этого. Однако это мало что меняло для Кацуки. Он оказался настолько слабым, что попал в руки злодея.
Ему понадобилась помощь. Его в прямом эфире показывали задыхающимся и беспомощным. Это сводило его с ума.
Невозможность провести время с Изуку давила не меньше. Сам задрот с того самого дня со злодеем держался особняком. Кацуки отчетливо почувствовал, как ослабевает постоянное внимание, которое неизменно проявлял к нему Деку, как его взгляд перестает преследовать Кацуки.
Бакуго часто ловил себя наблюдающим за задротом, но сам Изуку так ни разу не обернулся, чтобы посмотреть в его сторону: казалось, что-то увлекло его с необычной силой, захватило всё его внимание и Кацуки не мог не почувствовать странную ревность к тому, чем бы это ни было. Каким-то образом он был уверен, что речь идет не о человеке, но это никак не меняло того, что Кацуки нравилось, когда он сам был центром внимания этого маленького задрота.
И конечно, Кацуки не ожидал от себя, что будет так скучать по тому, как они с Деку развлекались вдвоем – в собственных комнатах, пока родителей не было дома, в любовных отелях, куда сбегали тайком, или просто в укромных уголках, о которых знали еще с раннего детства, но теперь нашли им новое применение. Кацуки даже попробовал раз написать Деку и потребовать, чтобы он пришел к нему домой, но Изуку проигнорировал его, и Бакуго, возможно, впервые в жизни отказался пойти на конфронтацию по этому поводу.
Он не собирался выглядеть нуждающимся! Если Изуку это не нужно, то Кацуки не нужно тем более!
У него то и дело возникали совсем детские фантазии о том, как он становится известным про-героем, стрелой пробивается вверх до высших рангов, занимает позицию №1, и уже потом предстает перед Деку во всей своей красе. Неудачник к тому моменту будет ютиться где-то на задворках жизни, будет валяться в его ногах, умоляя о прощении, и Кацуки, проявляя невероятное благородство, позволит ему остаться с собой.
Или еще лучше, ему нравилось представлять, что их встреча спустя годы произойдет в тот момент, когда Кацуки будет выполнять свой долг в качестве героя и спасать гражданских, одним из которых окажется Деку. Задрот будет просто сражен его величием, и Кацуки великодушно заберет его себе.
В конце концов, из неудачника вышел бы просто превосходный домашний муж. Он ухаживал бы за их общим домом, создавал бы уют, готовил бы вкусные ужины – в общем, заботился бы об уютном гнездышке, в которое Кацуки мог бы возвращаться вечером после тяжелого дня, полного славных битв со злодеями и спасения назойливых гражданских.
Он знал, что все эти фантазии были порядком сентиментальными и чересчур идеалистическими – в жизни редко всё складывается так, как нам хочется, но неизменным во всех них было одно. В конце он и Изуку всегда сходились и были вместе. Даже если их пути должны были разойтись сейчас, после окончания средней школы, Кацуки не мог избавиться от мысли, что рано или поздно они должны будут воссоединиться.
Разумеется, ни одна из его фантазий не включала в себя воссоединение спустя несколько недель в гребанной старшей школе! В ЮЭЙ, мать его! В одном и том же классе для будущих героев!
Конечно, он видел задрота во время вступительных экзаменов. Даже был настолько добр, что не стал высказывать всё, что думает по этому поводу, ограничившись тем, что просто толкнул его плечом, когда проходил мимо. Изуку предстояло пережить разочарование всей жизни из-за того, что ему не удалось пройти в школу своей мечты, и Кацуки мог ради разнообразия проявить немного сочувствия. Может потом, когда Деку будет переживать своё горе по этому поводу, Бакуго даже навестит его и, после того как Деку признает его правоту, они смогут наладить свои отношения.
И теперь чертов беспричудный задрот сидел прямо за его спиной, собираясь вместе с ним и остальными восемнадцатью статистами учиться на героя.
С этого момента всё покатилось вниз, словно снежный ком с горы во время лавины. Изуку достал откуда-то из-за задницы причуду во время экзамена, который им устроил бомжевато выглядящий сенсей.
Первое же практическое занятие открыло ему нехитрую истину. Он больше не был самой крупной рыбкой в пруду. Были и другие, не менее одаренные, талантливые ребята с сильными причудами. Черт, он проиграл даже Деку, который едва научился пользоваться своей причудой, которую "кто-то ему передал" по его лживым словам, что бы это, блять, не значило!
Всё его дальнейшее обучение превратилось в бесконечную череду выигрышей и проигрышей, когда даже его громкие победы порой оставляли его с привкусом поражения, как то дурацкое первое место на спортивном фестивале, которое Кацуки чувствовал совершенно пустым и незаслуженным. Черт, да проклятый Двумордый выложился на полную силу перед Деку из всех людей, но не посчитал нужным сделать это для Кацуки! О какой победе может идти речь, если она была над слабым, выдохшимся противником, который даже не отдал всё, что мог, в бою?!
Однако Кацуки мог быть кем угодно, но не тем, кто будет покорно лежать и принимать удары судьбы. Он адаптировался, он учился на ошибках, он анализировал и смотрел на себя со стороны. В конце концов, все эти события привели его и Деку на полигон Бета. И когда пыль рассеялась и проигравший Изуку тяжело дыша лежал среди обломков, придавленный его весом, Кацуки не только впервые ясно увидел что из себя представляет Изуку и он сам без пелены собственных комплексов и предрассудков.
Он вдруг с пугающей ясностью осознал, насколько он облажался в том, как их отношения складывались ранее.
***
Кацуки выглядел до странности притихшим после их боя на полигоне бета, когда ребята ушли на занятия и оставили их убрать общежитие. За всё это время они обменялись всего парой фраз, довольно сдержанных и сухих для Бакуго. Давно знакомый с ним, Изуку понимал, что Каччан имеет такую тенденцию уходить в свои мысли, когда сталкивается с чем-то, что ему всерьез нужно обдумать, но он не мог перестать беспокоиться. Нет-нет, но он время от времени ловил на себе долгие взгляды, которые Кацуки задерживал на нем, когда думал, что Изуку его не видит. В этом не было бы ничего нового, если бы Каччан не выглядел при этом… почти страдающим. Какие бы мысли не занимали его голову, у Изуку складывалось впечатление, что были они не самого приятного толка. Это ощущение лишь нарастало в течение дня, и судя по поведению Каччана, вскоре к нему добавилось и раздражение. Движения Кацуки становились всё более отрывистыми, резкими, так что несколько раз Изуку ловил его ударявшимся об острый угол дивана или стола и злобно поносящим его, на чем свет стоит, или с остервенением протирающим окно с такой злобой, как будто оно лично оскорбило его родителей. Как ни странно, хотя Изуку всё это время был рядом, злость Кацуки ни разу не вылилась в его сторону, хотя он практически видел, что Каччану стоит огромных усилий не сорваться. Это было ново и странно. К еще большему удивлению, когда их одноклассники вернулись с занятий, Кацуки без всякого стеснения обрушился на каждого, кому не повезло оказаться в поле его зрения. Он почти полчаса гонял несчастного Каминари по всему общежитию за то, что ему не повезло капнуть немного пудинга на идеально вычищенный лично Бакуго пол на кухне, потом примерно столько же времени он потратил на то, чтобы подробно рассказать Киришиме, какой он идиот, если не смог понять даже условия домашнего задания, которое им задал Эктоплазм по математике, пока Мине не пришлось вмешаться и почти силой отогнать его от несчастного мальчика. Тот факт, что к тому моменту Киришима, который всегда с легкостью сносил любые выходки Кацуки, реагируя на них лишь с беззаботной улыбкой, был почти доведен до слез, говорило не мало о том, в каком взвинченном состоянии пребывал Кацуки. После этого весь 1А просто дружно решил избегать местного взрывного подростка, оперативно прячась или банально разбегаясь, как тараканы, стоило Каччану, который циркулировал по общей комнате, как голодная акула в поисках свежей крови, появиться в поле зрения. Гостиная быстро опустела, и Изуку, который успел к тому моменту закончить свои обязанности по уборке, позволил Тодороки увести себя, потому что Изуку обещал Шото помарафонить с ним несколько фильмов Диснея вместе с Очако и Теньей – в конце концов, то, что у его друга не было нормального детства, вовсе не значит, что они не смогут устроить ему его сейчас! Уходя он никак не мог отделаться от ощущения, будто кто-то сверлит его спину тяжелым взглядом, но ему не нужно было оборачиваться, чтобы проверить, кто это – в конце концов, Кацуки был единственным, кто к тому моменту оставался там. Когда он сонный и усталый вернулся в свою комнату, то последнее, что он ожидал там увидеть, это Каччана, небрежно сидящего на его кровати и листающего какой-то комикс. Изуку осторожно потер глаза и глупо уставился на него, не будучи уверенным, не является ли это галлюцинацией. За то время, что они не виделись, Каччан явно успел принять душ и его колючие обычно волосы сейчас выглядели влажными и более мягкими и пушистыми. Вместо его привычного сладковатого пота от Каччана пахло ванилью, и Изуку не мог не подумать о том, что это один из самых его любимых запахов, не считая характерного только для одного человека запаха жженой карамели, а так же то, что Кацуки мог по ошибке воспользоваться случайно чьим-то чужим шампунем. В конце концов, трудно было бы поверить, что он мог сделать это специально. Кацуки кроме того успел также и переодеться, и глядя на то, как его темная футболка и свободные шорты военной раскраски выглядят слегка влажными, Изуку задался вопросом, не натянул ли он всё это прямо на мокрое тело, чтобы сразу направиться в эту комнату. Каччан тем временем спокойно закрыл томик, потянулся и отбросил его на стоящий рядом письменный стол, затем откинулся на спину, скрестив руки на груди, нетерпеливо постукивая ногой по полу. – Немало же это времени у тебя заняло, с Двумордым, – произнес он, и в словах прозвучала какая-то горечь, смысл которой был Изуку непонятен. Он пожал плечами, не зная, что вообще на это ответить. Должен ли он вообще отвечать на вопросы, пока Кацуки не объяснит, почему он ждал его внутри, как будто они договаривались о чем-то? – Было весело, и мы немного увлеклись, – сказал он наконец. Губы сами собой растянулись в улыбке, когда он вспомнил, как воодушевилась под конец фильма Очако, когда шумно повторяла заученные реплики и бурно жестикулировала, имитировала движения героев, как Тенья тайком смахивал слезы, и как Шото сидел и просто смотрел на происходящее с абсолютно завороженным видом. Изуку просто наслаждался пребыванием с друзьями, лежа на мягких подушках, время от времени начиная дремать, прежде чем веселый смех и разговоры возвращали его обратно. – Готов поспорить, так оно и было, – криво улыбнулся Кацуки, настроение которого казалось только испортилось после реплики Изуку. Он встал, оттряхивая невидимую пыль с колен. – Что ж. Доброй ночки тебе, Деку. Изуку опешил, глядя как он проходит мимо него к двери. – Ты ждал меня просто затем, чтобы пожелать доброй ночи? – удивился он. Кацуки остановился перед ним, и Изуку заметил, как тяжело вздымается его грудь и как в рубиновых глазах бушует целая гамма эмоций. – Ну конечно, зачем еще мне тут быть, – бесстрастно произнес он, впиваясь в Изуку взглядом. – Совершенно незачем. Его желваки слегка подергивались, и Изуку не мог отделаться от ощущения, что Каччан едва сдерживается, чтобы не высказать то, что у него на уме. Пространство вокруг было наэлектризованным. Изуку почувствовал волнение, потому что ощущения были примерно такими же, как это было вчера, когда они стояли друг против друга, готовые броситься в драку, хотя на этот раз в воздухе витало что-то иное, кроме враждебности. Волосы на его затылке и руках встали дыбом, и Изуку почувствовал, что он и сам уже дышит глубоко и размеренно. Глупо было себе врать. Он и так прекрасно знал, какого рода напряжение витает перед ними на этот раз. Еще секунду их глаза напряженно смотрели друг на друга, а затем Кацуки резко отвернулся. Изуку выдохнул, чувствуя себя так, будто побывал перед лицом опасного хищника, который решил по непонятной причине сохранить ему жизнь. Он едва успел услышать резкое "Блять", прежде чем одна мозолистая рука схватила его за затылок, вторая за запястье и он оказался тесно прижат к Кацуки, который уже агрессивно впивался ему в рот. Изуку даже не нужно было уговаривать: он не задумываясь ответил на поцелуй, кладя свободную руку на шею Каччана и слегка сдавливая её пальцами. Ему ни на секунду не пришло в голову, что он может оттолкнуть его. Должен ли он вообще? Прошло столько времени с тех пор, как они были вместе. С того самого дня, когда он встретил Всемогущего ему столько всего нужно было сделать, достичь, и Изуку почти отодвинул свою глупую щенячью влюбленность к Каччану куда-то глубоко, так что почти не вспоминал о ней. К тому же это было легко поначалу, особенно после того как Каччан, не моргнув глазом, посоветовал ему сброситься с крыши. Даже если он и не имел этого в виду, это не отменяло того, что Кацуки знал, что он делает. Он не мог не знать, насколько болезненной является для Изуку эта тема, и когда представилась возможность, ударил по больному. Это было так несправедливо, так больно, так жестоко с его стороны, что Изуку в те дни даже представить не мог, как он будет с ним разговаривать или еще хуже, заниматься сексом. Казалось, одно прикосновение Каччана тогда могло просто заморозить его. Именно поэтому, в тот единственный раз, когда Каччан написал ему с приглашением – или скорее приказом – прийти, Изуку, возможно, впервые в жизни, проигнорировал его, и к счастью, Кацуки так больше никогда не поднимал эту тему. Конечно, Изуку довольно быстро оттаял – он, наверное, в принципе не умел подолгу злиться на Кацуки. Но воспоминания о тех жестоких словах помогали ему сдерживать свои чувства и надежды, держать нужную дистанцию. Насколько бы больно не было быть врозь, быть вместе и позволять обращаться с собой как с грязью, позволять использовать себя было еще больнее. Однако он не мог полностью отделаться от воспоминаний. Их моменты близости и еще более редкие моменты неожиданной нежности, которую проявлял Кацуки наедине, иногда заставляли Изуку просыпаться горячим и возбужденным по ночам. Он намеренно игнорировал многочисленные другие, более болезненные, грубые, откровенно пренебрежительные поступки и жесты Кацуки, лелея лишь светлые моменты и выстраивая в своём уме воображаемый образ желанной близости с любимым человеком, но никогда не позволял себе забывать, что этот образ не имел и никогда не будет иметь ничего общего с реальностью. Изуку пора было начинать учиться на своих ошибках: он мало что значил для Кацуки, каким бы важным не был Каччан для него самого. Однако сохранять свои прежние чувства здесь, когда он учился, а теперь практически жил бок о бок с Каччаном было не так-то просто. Изуку не просто встречал Кацуки на ежедневной основе, он видел, как он меняется, заводит друзей, начинает заботиться и проявлять интерес к другим людям, и, даже если сам Изуку не входил в число этих людей, он не мог не радоваться за него. И не мог не надеяться в глубине души, что однажды Кацуки и на него сможет взглянуть по-другому. Изуку был оптимистом. Либо просто очень глупым.***
Сердце Кацуки сжалось от недобрых предчувствий, когда он смотрел на то как Изуку удаляется, прижимаясь к боку Двумордого. Не слишком ли они близки для друзей? Для такого сдержанного и не слишком тактильного человека, как Тодороки, Кацуки слишком часто ловил его за тем, как он касался кудрей Изуку, держал его за руку или просто дотрагивался тем или иным образом. Почему Деку был так спокоен с этим? Было ли… было ли между ними нечто большее? Ну, если так, то разве это не прекрасные новости для Кацуки?! Наверное, стоило оценить иронию происходящего: в тот самый момент, когда Кацуки понял что к чему и наконец-то разобрался со своими чувствами, он оглянулся по сторонам и обнаружил, что задрот уже нашел ему замену. Просто один огромный средний палец от Вселенной, спасибо, блять, большое! "Ты был засранцем для этого парня последние десять лет своей жизни, хотя в глубине души хотел чего-то совсем иного? Отлично, ну так выкуси! Предлагаю тебе пронаблюдать, как он заводит на твоих глазах роман с отлично выглядящим, способным, умным, богатым парнем с исключительно сильной причудой! Просто погоди немного, и Изуку начнет называть его Шо-чаном, чтобы вбить финальный гвоздь в крышку гроба, в котором ты сможешь похоронить свои надежды на возрождение ваших отношений". Просто, блять, прекрасно! Стоя в душе, Кацуки яростно намыливал своё тело, растирая его до красноты, и не мог перестать думать об этом. Даже не будь Тодороки, были ли у него теперь вообще какие-то шансы с Изуку? Оглядываясь назад, были ли их отношения чем-то, к чему Изуку мог бы захотеть вернуться? И хотел ли Кацуки сам – теперь, когда он знал, что ему нужно нечто гораздо большее, чем хороший секс тайком от родителей? Нет, этого было бы недостаточно. Недостаточно полуправды, как в средней школе, когда все вокруг знали и видели, что между Кацуки и Деку происходит нечто большее, но никто не осмеливался произнести это вслух, потому что Бакуго был бы первым, кто набросился бы на него за это. Это был секрет Полишинеля, еще один странный аспект отношений между мальчиком с вершины школьной иерархии и тем, кто ютился на самом её низу. Но теперь Кацуки мало было просто владеть. Он не в меньшей степени хотел принадлежать. Не только того, чтобы Изуку принадлежал ему, но знать, что Деку в той же мере хочет признавать его своим. Он хотел взаимности. Вот только нужен ли он был Деку? Особенно теперь, когда вокруг него так и роились люди, готовые драться ради его внимания? Люди, которые не причиняли ему боли; люди, которые умели проявлять доброту и нежность; люди, которые с самого знакомства поддерживали Изуку в его начинаниях. Были ли у него теперь хоть какие-то шансы? Проклятье, если бы только он не был таким засранцем в средней школе. Почему, почему ему нужно было именно так поступать с Деку? Теперь, глядя на всё через призму более зрелого взгляда, Кацуки порой передергивало от собственного обращения с Изуку. С самого начала их недоотношений он просто помыкал меньшим мальчиком, бесцеремонно подавляя его одним своим присутствием, не обращая внимания на слабые протесты и мольбы, продолжая давить до тех пор, пока не получит желаемое. Черт, в половине случаев он даже не спрашивал, хочет и готов ли Изуку вообще на то, что он у него забирает. Кацуки просто предполагал, что если он в конце концов убедится, что Деку почувствовал себя хорошо, то всё в порядке. Порой, всё еще купаясь в остатках собственного оргазма, Кацуки замечал, как Изуку сворачивается у него под боком, в то время как его тело тихо сотрясается от беззвучных слез, но не обращал внимания. Он думал, что задрот таким образом реагирует на переизбыток эмоций. В конце концов, Изуку ведь плакал практически всегда, что тут нового? Было удобно так думать. Гораздо приятнее, чем полагать, что Изуку просто-напросто чувствует себя подавленным и несчастным после того, как сам Кацуки испытал с ним только что почти изысканно-острые чувства удовольствия и эйфории. Ему стало тошно от себя. Кулак сам собой вылетел и врезался в стену, разбивая костяшки до крови. И как последний дурак, вместо того, чтобы отправиться к себе, Кацуки прямиком из душа потопал в комнату ботаника. Конечно, лучше было бы выждать, дать себе остыть, обдумать всё хорошенько. Кацуки умел быть терпеливым, если постарается. Если бы только ему не пришлось сегодня смотреть на то, как Изуку уходит с проклятым Тодороки. Теперь он просто обязан был знать наверняка, что между ними происходит. Только перед самой дверью, когда никто не открыл ему после стука, он запоздало понял, что Изуку мог даже еще не вернуться, и скривился. На секунду у него возник соблазн пойти в комнату Двумордого Ублюдка, но от мысли, что он может там обнаружить ему стало дурно. Уже собираясь уходить, Кацуки дернул ручку, чтобы окончательно убедиться, что Деку тут нет, и комната неожиданно оказалась открытой. Он заколебался у порога. Делать без Изуку там было особенно нечего. Но возвращаться к себе тоже особо не хотелось: тут он по крайней мере мог дождаться, когда задрот вернется к себе и наконец поговорить. Слегка поморщившись от обилия желтого, красного и синего, заполнившего комнату и небольшого пантеона фигурок, Кацуки всё же прошел внутрь и с некоторым трепетом опустился на кровать Изуку. Он ни разу не бывал в этой комнате – не представилось случая да и сам он не горел желанием, и теперь, в отсутствии хозяина, был по сути незваным гостем. Ожидание затягивалось. Минуты текли бесконечно, и в какой-то момент Кацуки сдался и… нет, не ушел. Встал, осмотрел ближайшие койки, отыскал интересный комикс и устроился на прежнем месте с большим комфортом. Чем бы ни занимались вместе Изуку и Тодороки, Кацуки собирался выяснить это и разобраться, стоит ли ему питать какие-то надежды. Он не будет убегать. Деку вернулся, когда до начала комендантского часа оставалось минут пятнадцать. Кацуки услышал его шаги за секунду до того, как Изуку вошел внутрь, чувствуя, как от долгого сидения в одной позе его собственные конечности начали затекать. Сонные глаза задрота слегка расширились при его виде, и он даже картинно потер их, словно рассчитывал, что Кацуки растворится в воздухе, будто какое-то привидение. Ага, как будто! Кацуки отметил, что на Деку та же одежда, в которой он видел его утром, только теперь порядком помятая, будто он провел немало времени в лежачем положении. Уродливое чувство ревности вновь подняло голову, заставляя его задаваться, почему Изуку выглядит таким взъерошенным, сонным и расслабленным. Слишком расслабленным. Всё, что он планировал сказать, было теперь забыто. Зачем, если всё и так было очевидно? – Немало же это времени у тебя заняло, с Двумордым, – сказал он всё-таки, в последней отчаянной попытке увидеть, что понял что-то неверно. Если Изуку разозлится или начнет оправдываться, то может у него всё еще есть надежда? Изуку задумался всего на мгновение, прежде чем легко ответить: – Было весело, и мы немного увлеклись. Так, будто это вообще ничего не значило. Так, будто Кацуки и их прошлое ничего для него не значило. Зачем, если он теперь может "развлекаться" с Тодороки? – Готов поспорить, так оно и было, – сумел выдавить он, изо всех сил пытаясь не взорваться и не сказать что-нибудь, о чем потом будет жалеть. – Что ж. Спокойной ночи тебе, Деку, – произнес он, прежде чем направиться к выходу. Изуку еще имел наглость выглядеть удивленным. – Ты ждал меня просто затем, чтобы пожелать доброй ночи? – спросил он недоверчиво. Кацуки остановился перед ним, и внезапно близость Изуку поразила его, словно молния. Деку был здесь, на расстоянии протянутой руки. Так близко, и так далеко одновременно. – Ну конечно, зачем еще мне тут быть, – сказал он, всё еще пытаясь сохранить лицо и не выдать, насколько это его убивает. – Совершенно незачем. Он отвернулся, твердо намереваясь выйти, а потом что-то щелкнуло, и всего одна мысль врезалась в его сознание: от Изуку сейчас, вероятно, пахнет тем же, чем и от Тодороки. Кацуки развернулся и врезался в него, втягивая в грубый, безжалостный поцелуй. Кого он обманывает? Он никогда не был ни терпеливым, ни щедрым человеком. Он не умел проигрывать с достоинством, потому что не умел проигрывать в принципе! Деку принадлежал ему! Он был здесь задолго до Тодороки! Какое право кто-то имеет покушаться на то, что принадлежит Кацуки?! К счастью, Изуку его не оттолкнул. В этом состоянии Кацуки понятия не имел, что бы он сделал, если бы встретился сейчас с отвержением. Возможно, накинулся бы на Изуку с кулаками, и на этот раз бы его точно исключили. А может просто разрыдался бы прямо тут, перед ним, на полу. Честно говоря, сложно сказать, что было бы хуже. Но Изуку отвечал на его поцелуй, и Кацуки был в раю. Он чувствовал себя потерянным в пустыне путником, который после многих лет жажды наконец-то добрался до источника. Он был умирающим от голода, в рот которому вложили самое изысканное блюдо. Он получал то, что так давно хотел, и это было потрясающе. Мысль о том, что он вновь берет у задрота что-то без спроса запоздало обрушилась на него в тот момент, когда он остервенело вылизывал рот Деку, сплетаясь с ним языком и пробуя его на вкус. Кацуки резко вырвался из поцелуя, продолжая крепко удерживать Изуку за затылок, рассчитывая спросить, но вместо этого просьба каким-то образом прозвучала как мольба: – Деку, мне нужно еще, – выдохнул он. – Можно? Пожалуйста! Изуку едва успел ошеломленно кивнуть, как Кацуки вновь отчаянно сжал их губы вместе. Теперь, когда он был более уверен, что Изуку не собирается его отталкивать, его руки переместились выше, сжимая веснушчатые щеки, пока Кацуки всё больше и больше растворялся в поцелуе. Он чувствовал руки Деку на своей талии, чувствовал, что ботаник отвечает ему с тем же рвением и пылом, и мысль о том, что, возможно, он варится в этом адовом котле не в одиночестве одновременно расслабляла, и ударяла в голову, как хорошее вино. Осторожно подталкивая Изуку назад, заставляя его пятиться, Кацуки наконец-то сумел подвести их к кровати и, с неохотой прекратив поцелуй, толкнул задрота в грудь, заставляя сесть, а потом не теряя времени устроился на его коленях. Он быстро поцеловал его в губы, и не давая Деку слишком много времени на размышления прямо спросил: – Собираешься трахнуть меня с резинкой или без? Изуку уставился на него с таким видом, будто он вообще не понимает, где он находится. Может так оно и было: его губы были идеально зацелованными, щеки ярко красными, а в глазах застыло совершенно разбитое выражение, и Кацуки не мог не прихорашиваться про себя, потому что всё это было его рук дело. Выкуси, Двумордый Ублюдок! – Что?! – Изуку моргнул, пытаясь сосредоточить на нем взгляд. – Но ты всегда был активом и… Кацуки мысленно похвалил себя за правильно поставленный вопрос, потому что мысль о том, что они с Кацуки могут вообще не заниматься сексом похоже даже не посетила голову задрота. – Я знаю, блять, а сегодня должно быть так! Или ты что, не хочешь? – Кацуки слегка потерся промежностью об красноречиво выпирающую выпуклость под собой, стараясь скрыть свою нервозность. – Конечно, хочу, как ты можешь… – Изуку сглотнул. – Но у меня здесь нет… – Отлично, значит без! Раздевайся! – ухмыльнулся он, и не давая ботанику время на размышления, принялся стаскивать с него футболку. Изуку послушно поднял руки, помогая ему в этом, а потом откинулся на локти, тяжело дыша, в то время как Кацуки начал покрывать его кожу быстрыми поцелуями. Он уделял особое внимание шрамам задрота, и в то же время незаметно осматривал открытые участки его кожи, боясь обнаружить на них что-нибудь вроде засосов, постепенно успокаиваясь, по мере того, как убеждался, что ничего подобного нет. Может он и в самом деле надумал себе что-то. Он почувствовал, как руки задрота дергают его собственную футболку и ухмыльнулся. – Нетерпеливый, хах? – Хватит дразнить, Каччан! – нахмурился Изуку. – Мы должны тебя подготовить. Кацуки ничего не ответил на это, слегка нахмурившись. – Не думай об этом. Давай для начала избавим тебя от этого, задрот, – ухмыляется он, стягивая с задрота дурацкие шорты. Кацуки заставляет его сдвинуться немного выше на кровати, прежде чем устроиться между этих шикарных мускулистых бедер, о которых, он не сомневается, по ночам мечтает как минимум половина его одноклассников, вне зависимости от пола. Он уделяет им особое внимание, тщательно целуя внутреннюю сторону и намеренно оставляя глубокие засосы, поднимаясь все выше, пока практически не упирается лицом в его член. Изуку выглядит так, будто готов потерять сознание и Кацуки посылает ему дерзкую улыбку. – Постарайся оставаться со мной на этом свете, Деку, мы еще не закончили. Деку лишь слегка хмурится, затем ладонь, покрытая шрамами ложится на светлые волосы и подталкивает его в нужном направлении. – Пока ты больше только болтаешь, Кацуки. Ему достаточно только сжать возбужденный член и слегка подуть на головку, чтобы согнать это дерзкое выражение с лица задрота. Он не слишком опытен и у него почти нет практики: когда они с Изуку были вместе он почти всегда брезговал делать минет, считая это ниже своего достоинства, но глядя на то как извивается и разваливается под его руками Изуку, Кацуки чувствует, что может найти в этом какое-то своё удовольствие. Его собственные бедра двигаются, вжимаясь в матрас – сейчас, когда Изуку такой близкий, такой податливый, ему становится почти больно от желания пойти по привычному сценарию, грубо раздвинуть ему ноги и просто погрузиться в эту горячую тесноту, но Кацуки на сегодня задумал для них нечто иное и он обязан сделать всё так, как решил с самого начала. Член Изуку больше, чем Кацуки его помнит, но это не удивительно – с тех пор, как они были вместе в последний раз, Изуку пережил некоторый скачок роста. Лаская твердый стержень и почти по-кошачьи слизывая выступающие капельки прекама, Кацуки торопливо избавляется от остатков своей одежды. Он ловит момент, когда Изуку кажется особенно бескостным, хватает его член за основание и торопливо взбирается выше по его телу. Изуку быстро приходит в себя, но Кацуки уже сидит на нем верхом, выстраивая плотное кольцо мускулов напротив его твердой длины. Изуку успевает схватить его за бедра. – Каччан, погоди… у меня есть смазка, ты… – Расслабься, – Кацуки толкает его в грудь, заставляя откинуться на подушки. – Просто позволь мне… – у него перехватывает дыхание, когда он резко опускается ниже, и на глазах невольно выступают слезы, но он упрямо продолжает. – Просто дай… мне сделать это. – Каччан, ты не можешь просто… – Изуку задерживает дыхание, очевидно уже догадываясь, что происходит. – Слишком узко… Каччан, зачем?! – лицо Изуку искажается в болезненной сочувствующей гримасе, и его кривые пальцы осторожно успокаивающе поглаживают талию Кацуки. – Это же чертовски больно! – Это, блять, и должно быть больно! – не выдерживает Кацуки, морщась от ощущений. Проклятье, но это действительно больно. Он кусает губы, ненавидя себя за то, что хочет двигаться дальше, но не может. Кажется, будто в него вогнали раскаленный железный штырь. Кто-то действительно получает удовольствие от чего-то подобного? Как… как Изуку терпел всё это время?.. Кацуки прекрасно помнил, насколько нетерпеливым и жадным он всегда был… Он чувствует, как по щекам текут слезы и теперь даже не может отвернуться, чтобы их скрыть. Кривые пальцы со шрамами утирают их с его лица, а он не находит в себе сил отодвинуться от прикосновения. – Зачем? – шепчет Изуку не без напряжения – в конце концов, он всё еще находится в Кацуки и всё еще довольно возбужден. – Потому что тебе было больно, – выдавливает Кацуки. – Особенно первый раз… – он сжимает зубы. – В первый раз… я даже не задумался о том, что ты можешь чувствовать. Это… это вообще чем-то отличалось от изнасилования? Ладонь на его щеке замирает, руки Изуку перемещаются на его бедра, и Кацуки чувствует, как его пытаются стащить. Он мертвой хваткой цепляется за плечи Изуку, хотя и отказывается смотреть ему в лицо сейчас. – Нет! Не уходи! – Тише, Каччан! Я здесь, никуда не ухожу. Но я не собираюсь просто лежать и быть орудием самоистязания. Это как минимум нечестно по отношению ко мне. Но в конце концов, Кацуки позволяет просто уложить себя на спину и прикрывает глаза, горя от унижения. Он мог бы сделать то, что собирался, и всё было бы просто отлично, но Изуку по какой-то причине такой вариант не устраивает. Разве он совсем не хочет отплатить? Как они могут двигаться дальше, если это так и останется висеть между ними? Почему он так добр к нему и почему от этого становится только больнее?! Тело Изуку приятно прижимается к нему сбоку, чужие руки путешествуют по его груди, рукам и животу, успокаивающе и нежно растирая кожу кругами, и это становится последней каплей. Тело Кацуки сотрясается от рыданий, и он злобно пытается тереть глаза кулаками. У него даже нет сил на то, чтобы чувствовать себя униженным за то, что он вот так разваливается перед человеком, в которого влюблен… Минуту… влюблен?! Блять, с ужасом понимает Кацуки. Он действительно его любит! И что ему теперь с этим делать?! – Нам не обязательно идти до конца сегодня, – доносится до него голос Изуку. – Обязательно! – рычит он, тут же приходя в себя. Он открывает глаза и поворачивает голову к Изуку. – Блять, в чем твоя проблема? Я сделал тебе больно, ты сделаешь то же самое – и мы в расчете, почему нет? – почти умоляет Кацуки. – Потому что я-то не хочу делать тебе больно, – отвечает Изуку, и Бакуго прикусывает язык. Верно. Изуку в отличие от него хороший человек. Как он мог забыть. Изуку тянется к нему, мягко целуя в упрямо сжатые губы. – Это потому что ты неженка, – ворчит он упрямо, не желая сдаваться. Изуку тихо хихикает, и он невольно расслабляется от этого звука. Просто лежать и обниматься тоже неплохо, и Кацуки думает, что может к этому привыкнуть. – Я не думаю, что справедливость так работает. Во всяком случае, даже если ты причинишь себе боль, это не изменит того, что между нами уже случилось, – Кацуки напрягается на этих словах. Что Изуку имеет в виду? Кацуки уже лишился всех своих шансов, тогда, давным-давно? – В конце концов, всё закончится только тем, что мы оба останемся ранеными, – продолжает Изуку. – Если ты правда хочешь что-то исправить… – он сделал паузу. – Вместо этого можешь сделать столько хорошего, что я просто не захочу вспоминать ни о чем плохом. Кацуки награждает его долгим пристальным взглядом. – Это не то, что можно сделать за один раз. И звучит как обещание. И… – он сглатывает, нервно облизывая губы. – Мне понадобится быть постоянно рядом с тобой, чтобы его выполнить. – Ты не хочешь быть рядом? – Изуку склоняет голову, как любопытный щенок. – Черта с два я не хочу! Зачем я по-твоему вообще пришел сюда сегодня?! Кацуки раздраженно притягивает его к себе, не то целуя, не то покусывая его губы. Всё это слишком ванильно и сладко для него, но не вызывает отвращения, как он ожидал. Вероятно, он в самом деле успел слишком соскучиться по Изуку. Так что они просто лениво целуются какое-то время. Постепенно нежность сменяется страстью, поцелуи становятся более глубокими, горячими, нетерпеливыми, и Кацуки чувствует, что готов продолжать. Изуку ненадолго покидает его, чтобы достать из прикроватной тумбочки тюбик смазки Кацуки переворачивается на живот, потому что не уверен, что хочет, чтобы Деку смотрел ему в глаза сейчас… или вообще смотрел на него. Он чувствует, как его щеки горят и он больше не доверяет ни выражению своего лица, ни реакциям своего тела. Изуку медлит, его ладони скользят по пояснице Кацуки, гладят его спину и талию, и то ли дело в новизне, то ли в том, что в этих прикосновениях сквозит что-то такое собственническое, но Кацуки кладет голову на сложенные руки и приподнимает бедра и задницу, неосознанно облегчая ему доступ. Изуку одобрительного гудит позади, до слуха Кацуки доносится бормотание, в котором он различает собственное имя и замысловатые похвалы, и он внутренне досадует, потому что хочет услышать больше. Со всем своим характером и привычкой бормотать, Изуку всегда был очень тих в постели, и ему приходилось прикладывать массу усилий, чтобы вырывать из него различные стоны и громкие вздохи, которые заводили его больше, чем что бы то ни было. Думая обо всём об этом, он даже не замечает, насколько громко стонет сам, но Кацуки слишком увлечен ощущениями, чтобы заботиться об этом сейчас. Он невольно напрягается, когда в него проникают покрытые немного холодным гелем пальцы, и Изуку прижимается к его спине, чтобы шептать какие-то успокаивающие глупости. Кацуки хочет огрызнуться, сказать, что с ним не нужно церемониться, он не слабак, но он не находит в себе желания сделать это. Внимание Изуку, его забота, которые чувствуются в каждом движении, в каждом прикосновении захватывают и вызывают привыкание, и Кацуки ловит себя на мысли, что хочет научиться этому – хотя бы для того, чтобы вернуть всё это в следующий раз сторицей. Он умеет и любит учиться, ладно? Он поймет, что нравится Изуку, а потом сделает это в разы лучше и приятнее! Изуку тем временем раскрывает его медленно и неторопливо, давая время расслабиться и привыкнуть к ощущениям, не забывая ласкать свободной рукой и губами всё, до чего может дотронуться и дотянуться. Кацуки чувствует, как учащается его дыхание, когда свободная ладонь ботаника ложится на его шею. Не задумываясь, он тянется назад, и удерживает её, и Изуку послушно смыкает немного пальцы, заставляя приятную дрожь пробежать по позвоночнику. Его член болезненно твердый, трется о простыни Изуку, вызывая дополнительную стимуляцию. К тому моменту в нем уже три пальца, и Кацуки уже и сам подается к задроту, насаживаясь на него, в шаге от того, чтобы умолять о чем-то большем, но затем Изуку задевает внутри него что-то, что заставляет волны удовольствия пронзить всё его тело и скулить от неожиданности. – Это оно, верно? Просто наслаждайся, Каччан, – отвечает на его мысли Изуку. – Деку… Изуку, – рычит Кацуки. – Хватит уже, я давно готов. Просто вставь его уже! Я… блять, я не протяну так долго! – Ладно, ладно, – сдается Изуку, слегка посмеиваясь. – Кто бы говорил о нетерпеливости! Кацуки проглатывает резкий ответ – у него еще будет время отплатить потом. Сейчас, когда горячая головка упирается в его отверстие, всё о чем он может думать – это необходимость почувствовать Изуку внутри. Проникновение слишком медленное и осторожное, и Кацуки разочарованно пытается податься назад, но Изуку, мелкий паршивец, твердо удерживает его бедра, не позволяя сдвинуться ни на дюйм. Бакуго остается только кусать губы, пускай Деку и делает это ради его комфорта – предыдущая попытка насухо принять его внутрь не осталась для Кацуки без последствий, и растяжка болит намного больше, чем можно было бы ожидать. Проходит целая вечность, прежде чем Изуку оказывается целиком внутри, и к тому моменту они оба уже тяжело дышат. Кацуки знает, что Изуку хочет двигаться не меньше, чем он сам, но терпеливо ждет, пока Кацуки привыкнет к ощущениям. – Двигайся, – требует он. – Ты уверен? – Блять, не заставляй меня умолять! Давай же, Изуку! Его темп почти мучительно медленный и осторожный, но к тому моменту они уже оба начинают терять терпение. Комнату наполняют запахи секса, жженой карамели и хвойного мыла Изуку, влажные звуки и шлепки тел заводят Кацуки не меньше, чем тихие стоны ботаника, а сам он уже давно не пытается сдерживать вскрики и случайные ругательства. К черту, если кто-то услышит – это будут проблемы завтрашнего Кацуки! Слегка повернув голову назад, он видит, что глаза Изуку прикрыты, а выражение его лица представляет из себя картину чистого греха и удовольствие, и это только усиливает его собственное возбуждение, заставляя двигаться быстрее и сжиматься вокруг него теснее. Зеленые молнии, которые время от времени пробегают по коже ботаника дополняют картину, делая её совершенной. В какой-то момент Изуку находит то приятное место внутри него, и, ощутив реакцию Кацуки, начинает вновь и вновь проникать под таким углом, чтобы раз за разом касаться его простаты. Ладонь на шее Кацуки сжимается сильнее, почти вдавливая его лицом в подушку, как он и хотел, и заставляя выгнуться в пояснице, делая ощущения острее. Он чувствует приближение оргазма, и словно понимая это, ладонь Изуку сжимает его член, слегка ласкает головку, прежде чем начать скользить по стволу в том же темпе, в котором он трахает Кацуки. – Ты можешь кончить, Каччан, – шепот обволакивает его ухо, и словно только этого ему не хватало – он с громким стоном проливается на руку Деку. Изуку следует за ним почти сразу, его член пульсирует внутри, пока Кацуки чувствует, как его заполняют спермой. Изуку сдвигается на бок, прежде чем упасть на кровать, чтобы не раздавить его, и осторожно прижимает к себе. Кацуки чувствует спиной, как грудь Деку тяжело поднимается и опускается, и его собственное дыхание невольно подстраивается под этот ритм. – Как ты? – тихо спрашивает Изуку, когда они вновь обретают способность говорить. – Это было… хорошо. Довольно здорово на самом деле, – тихо отвечает Кацуки, греясь в тепле чужого тела, всё еще купаясь в остатках послесвечения. Затем его задевает неприятная мысль: Изуку слишком хорошо знал, что он делает. И, так как в таком состоянии его словесный фильтр работает даже хуже, чем в нормальном, он не без горечи добавляет. – Ты, похоже, довольно опытен в этом. Тодороки должно быть доволен. Изуку замирает. – Шото? Он-то тут причем? Двумордый – последнее о чем он хочет сейчас говорить, но Кацуки сам вырыл себе эту могилу. – Блять, не я же с ним развлекался! У Изуку хватает наглости рассмеяться. – Ну, я думаю, совместный просмотр мультфильмов едва ли можно сравнить с тем, чем мы занимались с тобой только что. Кацуки рывком садится на кровати, затем оборачивается к нему. – Так вы… не спали вместе? – Боже, с какой стати? – Изуку выглядит почти оскорбленным. – Каччан, он мой друг! Друг! Я… – он хмурится. – Я вообще не уверен, что смог бы сделать это с кем-то кроме тебя, – говорит он, отворачиваясь, и сердце Кацуки ноет, потому что слова Изуку звучат безрадостно и горько. Кацуки кусает губы. Затем неожиданно для себя и особенно для Изуку, вдруг ложится, прижимаясь лицом к его груди и шепчет, обращаясь, вероятно, к левому соску. – Я тоже. Не смог бы. Ни с кем. Кацуки так многое хотелось добавить. Сказать, что ему жаль. Что он хочет всё исправить. Но он не может извиниться. Пока нет. Задрот наверняка простит его без раздумий, но Бакуго знает, что он пока не заслуживает этого. Из него рвутся также и другие слова, и он не может заставить себя удержать их. – Изуку? – зовет он тихо. – Хм? – Я люблю тебя. Должно быть уже довольно давно. Он слышит, как у Деку перехватывает дыхание, его тело напрягается под ним, прежде чем вновь расслабиться. Кацуки чувствует, как ладонь задрота мягко ложится на его голову, нежно перебирает его волосы, но Изуку так ничего и не говорит. И хотя молчание оседает в душе Кацуки тяжелым грузом, всё в порядке: он и не ожидал ответа, просто знал, что должен сказать хотя бы это. У него есть обещание, которое он собирается выполнить. И слабая надежда на то, что однажды Изуку ответит на его признание. До тех пор он будет повторять это столько раз, сколько понадобится.
Примечания:
Это глупо, но меня просто безумно позабавила мысль о том, что Изуку нравится запах ванили и Кацуки, знавший об этом, только ради этого помылся шампунем с этим запахом – осознанно или неосознанно, история умалчивает)
Ну, и я надеюсь, под конец всё-таки ясно, к чему была аннотация.
