Свет мой, зеркальце

Эльмина любила своё зеркало. Это было немного стыдно и определённо очень грешно — и потому она держала эту любовь в тайне. Речь не шла о проявлении тщеславия, вернее сказать, теперь уже не шла, потому что началось всё именно с него. С суетного желания лишний раз полюбоваться на себя в полный рост, рассмотреть себя получше, убедиться, что она, принцесса, хороша со всех сторон. Да, грех, но кто безгрешен в полной мере — уж очевидно не маркиза, которая поджимает губы неодобрительно, заставая Эльмину перед зеркалом, а сама украдкой и не очень заглядывает в любую поверхность, где может увидеть свое отражение. Тщеславие не одобряется, но позволительно. Тщеславие понятно, ожидаемо, простительно. Эльмина, впрочем, не думала о тщеславии много — она просто смотрела на своё отражение, поворачивалась боком, отходила, приближалась, наклонялась, приседала слегка и выпрямлялась, гордо вскидывая подбородок — примеряясь. Она улыбалась и хмурилась, трогала щёки кончиками пальцев, прикладывала ладони, ощущая себя — тёплое, мягкое, биение жилки, твёрдость ключицы, впадинка и выпуклость. Эльмина рассматривала утреннюю себя, одетую к завтраку, и обеденную себя — пытаясь подметить разницу. Но больше всего она любила рассматривать себя по вечерам — уставшую, повзрослевшую на целый день, скинувшую тяжёлое платье. Эльмина позволяла шёлковому пеньюару соскользнуть с плеч вниз, переступала через него и подходила к зеркалу близко-близко. Комната за спиной её отражения расплывалась, тонула в сумраке. Весь свет был сосредоточен вокруг двух свечи перед зеркалом и её отражения. И в этом двойном мерцающем свете, лицо зазеркальной Эльмины менялось до неузнаваемости. Незнакомка пристально наблюдала за принцессой, повторяя все её движения. — Это я? — спрашивала Эльмина одними губами, проводя рукой по шее, трогая завитки волос, выпавшие из-под чепца. — Это не я? Отражение улыбалась уголками губ. Тонкий батист сорочки льнул к телу, обрисовывал грудь, живот, бёдра, колени. Рука Эльмины скользила сверху вниз, разглаживая, прижимая ткань к коже, от этих прикосновений твердели соски — ей хотелось чего-то большего, смутного, но восхитительно прекрасного. То ли развести колени, то ли наоборот сдвинуть бёдра плотнее, стиснуть, чтобы внутри мучительно и сладко сжималось. Она кусала губы — и зазеркальная принцесса смотрела потемневшими глазами, облизывая нижнюю губу. Эльмине мерещилось — глаза у неё разного цвета. Она задувала свечу и торопливо забиралась в кровать, в прохладу простыней, жмурилась до алых кругов перед глазами. Возбуждение потихоньку гасло — чтобы вспыхнуть назавтра алыми щеками в самый неподходящий момент при одном только небрежно оброненном «зеркало». Эльмина возвращалась в свои покои, гладила резные позолоченные листья рамы, но днём волшебство блекло — в зеркале отражалась просто принцесса, такая обычная, знакомая до каждой родинки, бледная от пудры и чужих наставлений. А потом был бал. Ей не было позволено веселиться до утра, ей принадлежал всего один танец — самый первый, открывающий бал, тоскливо-торжественный, а потом так же торжественно полагалось высидеть не меньше часа в окружении фрейлин, любуясь другими, благосклонно кивая и улыбаясь. И постукивая туфелькой, полускрытой пышной юбкой. Музыка переполняла Эльмину, и едва истекло её время, она устремилась по коридору, боясь, что её отвлекут, и тогда мелодия расплещется, рассыплется на отдельные звуки, и она останется ни с чем. Принцесса влетела в спальню, дверь закрылась, отсекла её от всего остального дворца, сейчас, она точно знает, никто её не побеспокоит, все поглощены балом. Она почти непристойно раскраснелась, грудь судорожно вздымается, и невозможно остановиться — Эльмина наконец может танцевать. И она танцует, перебирает ногами мелко-мелко, а потом подпрыгивает и кружится, ведет руками из стороны в сторону, локти, кисти, осторожный прогиб в талии… Принцесса так нетерпелива, что забывает про свечу, так увлечена движением, что не сразу понимает — комната уже освещена. Одинокая свеча по ту сторону зеркала — в руке девушки, одетой в одну лишь сорочку. Девушка наблюдает за танцующей Эльминой, и глаза у неё разноцветные — один карий, а другой голубой. Она подходит ближе, касается пальцами своих губ, прикусывает подушечки. Рука, которая держит подсвечник дрожит, огонёк колеблется, заставляя кружиться тени по обе стороны зеркала. Девушка осторожно ставит свечу на столик. Эльмина запрокидывает голову, замирает вполоборота и открывает глаза — их взгляды встречаются. — Это не я, — удивлённо шепчет Эльмина одними губами. Девушка-отражение вздыхает, кладёт ладонь на поверхность зеркала. Теперь Эльмина замечает: спальня с той стороны очень похожа на её собственную, но всё-таки отличается — неуловимо иными изгибами мебели, расположением картин на стенах, узором на обоях. Батистовая сорочка незнакомки скроена и сшита точь-в-точь как у неё, но кружево на низком вырезе другое. Светлые волосы распущены по плечам — Эльмина видит расчёску на столике рядом со свечой. Они с этой девушкой могли бы сойти за сестёр. Под сорочкой — чужое стройное тело, грудь, живот, бедра, колени. «Я, — думает Эльмина, — выгляжу так же». Эльмина подходит ближе — незнакомка что-то говорит, но она не слышит ни звука. видит лишь как шевелятся губы, мелькает розовый кончик язычка. Тишину спальни нарушает лишь частое тяжёлое дыхание Эльмины и шелест платья, когда она встаёт на колени перед зеркалом и прижимает руку к его поверхности — в том же месте, что и незнакомка. Девушка повторяет её позу, от этого движения её сорочка натягивается. Эльмина смотрит — и теряется в ощущениях, она должна быть там в зеркале, но она здесь, её грудь в крепких объятиях корсета. Но девушка в зеркале проводит рукой от ключицы вниз, трогает выступающий сосок — и Эльмина задыхается, низ живота тяжелеет. Эльмина облизывает губы. Она подаётся вперед. Они обе подаются вперёд — одновременно. Зеркальная поверхность дрожит, согретая горячим дыханием с обеих сторон, расплывается, когда их губы соединяются, соприкасаются в осторожном почти целомудренном поцелуе.