Сладость или гадость!

      Изначально я намеревался больше не вмешиваться. Мой долг был исполнен — у Томаса появилась защита, да такая, что любой, кому довелось участвовать в судебном процессе, позавидует. Это больше не мое дело. Однако что-то меня грызло.       Здесь я хочу вставить эпизод, который на первый взгляд не имеет никакого отношения ко всему происходящему, но в дальнейшем его роль станет ясна.       В воскресенье, сразу после объявления о выпуске Томаса «под залог», меня уговорили сходить в церковь. Мать всю жизнь была убежденной христианкой, отчим просто верил во все подряд. Кевин относился к религии ровно, но в тот день оказался на их стороне. «Что такого страшного ты сделаешь, согласившись всего денёк посидеть на скамейке?» — спросил он устало. Впустую потрачу время, вот что, буркнул я, но все же согласился. Обстановка в церквушке была далеко не богатой — даже витраж искусственный. С одной стороны, это перекликалось с протестантской идеологией, с другой — если уж собрались следовать ей в полной мере, сносите церковь до основания. Истинному протестанту не нужно некое «особенное» помещение и некий «особенный» человек, чтобы говорить с Богом.       Пожалуй, здесь я все же черкану пару слов о моем собственном отношении к вере, если это все ещё не очевидно. Я — атеист «шестой степени» по шкале Докинза. Живу в стойком убеждении, что Бога нет, но все же не исключаю его существования до конца. Тот, кто абсолютно верит во что-то, часто слеп. Сомнения необходимы. Я ровно отношусь ко всем людям в мире, даже если вы уже ненавидите меня. Счастья и всех благ вашему дому.       Впрочем, некоторые вещи в религиозном служении воистину прекрасны. С точки зрения эстетики. В тот день мне довелось узреть одну такую вещь воочию.       Моя мама пела в церковном хоре. У нее был глубокий сильный голос с легкой хрипотцой. Когда наставала ее партия, все слушатели пребывали в трепете. И я не был исключением. В этот раз она спела гимн, сочиненный специально для нее. На словах «о вечном блаженстве невинных Гарри и Джуди на Небесах Райских» она заплакала, не прерывая пения. Многие прослезились вместе с ней. Теодор запрокинул голову в тщетной надежде это скрыть, Лилли уткнулась личиком ему в пиджак, Кевин неотрывно смотрел в пол. У меня к горлу подкатил ком, но глаза остались сухими.       Уже на выходе из церкви к нам неожиданно подошел мистер Неб. Хоть убейте, понятие не имею, откуда он там взялся. Встретили его, конечно, холодно. Отчим заявил, что не хочет иметь дело с человеком, «пытающимся оправдать чудовище». Кевин поинтересовался, как много ему заплатили. Мать молча укрыла плечи Лилли своим плащом. Свободной рукой она крепко держала меня за локоть.       Мистер Неб совершенно не смутился. Он выразил сожаления относительно нашей потери и заявил, что прекрасно понимает, как тяжело нам приходится.       «Уверяю, мой клиент также глубоко сочувствует вашей трагедии», — мягко произнес Неб, и отчим взорвался.       «Передай своему клиенту, — выплюнул Теодор, — что он — трусливое ничтожество, не знающее, что такое милосердие!»       «О, несомненно, некоторый элемент трусости в поступке моего нанимателя имеется, — заявил мистер Неб. — Я уверен, что его неискренность и скрытность ещё сыграют с ним злую шутку».       Он не смотрел на меня. Даже жестом не выдал, что мы знакомы. Я стоял столбом и очень надеялся, что никто не увидит мои красные уши и крупные капли пота на лбу.       «Однако, — тут же добавил адвокат, — нельзя не признать, что он порядочный, сильный человек, отстаивающий законы чести и справедливости. И совершенно не чуждый милосердию, как вам кажется, мистер Райс. Даже наоборот. Я убежден, едва ли во всем городе найдется такое чувствующее и чувствительное сердце, какое бьётся в его груди».       Отчим и брат ответили на это проклятьями. Я же опустил голову. К глазам запоздало подошли слезы. Казалось бы, что тут такого? Странный эпизод, странный человек, говорящий странные слова. Однако я многое из этого вынес. Многое понял.       На следующий день я незаметно выскользнул из своего дома и отправился к дому Томаса. Пешком — пропажа машины могла меня выдать. Пришел на полчаса раньше и первым делом решил осмотреться. Дом заметно обветшал за десять лет. Входная дверь рассохлась, оконные рамы потрескались, сад был не убран, высокий забор весь зарос колючими растениями. Я тяжело сглотнул и сел на ступеньки рядом с дверью. Решил, что с меня достаточно ностальгии.       Машина прибыла точно к сроку. Томаса сопровождали его новые охранники и мистер Неб. Лицо у него было отстраненное и бледное — но как будто озарилось изнутри светом, когда он увидел меня.       «Я знал, что это ты, — прохрипел Том, сразу как я подошел. — Я знал, знал! Джим…»       «Ключи у тебя? — хмуро спросил я и передернул плечами. — Холодно».       Ключи были у Нормана. Плечистый здоровый блондин с трудом справился с наполовину проржавевшим замком и с некоторым усилием приоткрыл дверь. Над нашими головами внезапно раздался громкий хлопок, и я вскинулся, выпалив:       «Че за херня?»       «Перекладина крыши, — ответил Томас. — Она слишком широкая, а дверь не так давно покосилась. Один ее угол теперь постоянно об нее бьется».       А ещё крышка двери из-за этого застревала на полпути. Пришлось приложить ещё немного усилий, чтобы открыть дверь настежь. Скрип давно несмазанных петель заставил мой левый глаз задергаться. Обстановка была знакома до боли, и плевать на то, что в доме царил бардак, и повсюду тонким слоем лежала пыль. Томаса это очень смутило, меня — ничуть.       «Что дальше?» — спросил я адвоката.       «Необходимо представить те самые «неопровержимые» доказательства, что мы наобещали капитану центрального управления, — ответил Неб с легкой улыбкой. — И чем скорее, тем лучше».       Основой нашей защиты были два момента — цианид и диагноз. В нашем городе достать цианистый калий так, чтобы об этом никто не узнал, трудно. Мало магазинов с такой специфичной продукцией, все знают всех, а потому, скорее всего, яд был куплен где-то в другом месте. Нужно было узнать где, когда и кем. «Дадим все нити в руки полиции, а там уже пусть сами разбираются, — говорил Неб каждый раз, когда мы касались этой темы. — Главное, доказать, что они не ведут к мистеру Ньюлборту». Диагноз врача, как и в принципе все медицинские документы, могли стать хорошей основной для алиби. Проблемы была в том, что с лечащим врачом Томаса было очень сложно связаться. Причина проста — слава.       У Томаса были серьезные проблемы со спиной, с годами лишь усиливающиеся. Его беспокоили бесконечные мучительные боли, ноги быстро уставали и ныли. Он тратил почти все свои деньги на лечение, не раз переходил «из рук в руки» — от одного доктора к другому. И вот однажды ему попался очень толковый врач, который сразу определил точный диагноз и назначил подходящий курс лекарственных препаратов. Как раз за неделю до злосчастного 31 октября врач в очередной раз посетил Томаса, осмотрел и сделал несколько уколов. После них, как говорил Том, уходила боль, но нарушалась координация движений. Зная это, он заранее оставлял у кровати все необходимое — от лекарств до продуктов питания, которые долго не портились. Наблюдения врач тщательно фиксировал. Проблема была в том, что все документальные свидетельства он забрал с собой, когда уезжал. Куда? «На какой-то медицинский съезд, честно, не помню какой», — говорил Томас.       Довольно сомнительное заявление, не так ли? Полицейские лишь посмеялись, но мистер Неб принялся искать. И нашел — и врача, и «съезд». Причем одновременно — доктор, как это говорится, стал его «лицом».       «Блестящий подход к работе и прорывные методы лечения» вознесли врача на вершину медицинского Олимпа. Несколько ценных наград, множество лестных отзывов, имя, напечатанное крупными буквами, на обложке научного журнала — все это явно вскружило голову относительно молодому специалисту.       «Проще дозвониться в Вашингтон, — прорычал я, уже в который раз прослушав стандартную отговорку автоответчика. — Что с ним, черт его дери, не так?»       «Любой молодой гений, окажись на его месте, был бы окрылен успехом и опьянён всеобщим вниманием, — пожал плечами мистер Неб. — Ничего. Хмель побед выветривается так же быстро, как сводит с ума. Это может подождать. Сейчас главное узнать, откуда взялся цианид».       Этот момент мистер Неб полностью взял на себя. Заявил, что у него есть «определенные связи» в сфере перевозок. Именно перевозок — не продавцов. «Мест, откуда мог прибыть товар, много. А вот дорог, которые могли его доставить в Нидл-поинт, мало, — заявил Неб. — Предпочитаю начинать с малого». Его убежденность принесла плоды — на горизонте замаячили реальные поставщики и склады с сырьем. Неб заверил, что через месяц (плюс-минус две недели) у него будет список всех возможных источников. На мой вопрос, что он хочет получить за это, Неб ответил:       «Опыт. Самое ценное, что может быть у человека».       Не адвоката — человека. Не хочу ударяться в конспирологию, но мне кажется, что у Неба крайне интересное прошлое. Даже не знаю, желаю ли я знать, какое именно.       В итоге, все, что нам с Томасом оставалось, это ждать. Да, именно «нам». После того, как мистер Неб уехал, и охранники разошлись «по постам» (я приказал им патрулировать двор и не посещать подсудимого без крайней нужды), между нами состоялся короткий разговор. После неловкой молчаливой паузы, само собой.       «Тебе нужно что-то? — спросил я. Просто, чтобы начать. — Продукты? Лекарства?»       «Я схожу», — мотнул головой Томас.       «На чем? На костылях? — резко произнес я. — Ты еле шаркаешь».       «Я не хочу быть… в тягость, — пробормотал Томас, сцепив руки в замок. Он сидел на низком диване в гостиной, облокотившись на колени. — Ты и так сделал для меня очень много».       «Не представляю, как хлеб с шампунем могут меня отяготить, — проворчал я и проигнорировал его смешок. — Я заеду ближе к ночи. Все привезу».       «Спасибо, — глубоко вздохнув, сказал Томас. Помолчал немного. — Джим. Ты… ты больше не придешь ко мне?»       «Я же сказал…» — раздраженно начал было я, но он перебил.       «После. — Глаза Тома были темными и красными. Не блестели. — После этого?»       Я смотрел на него, смотрел ему в лицо. Синяк почти прошел, но очертания остались. Бледно-серая линия прочертила на восковой коже тонкий полукруг. «Джим?» — взволнованно проговорил Томас, и я понял, что стиснул руки в кулаки. И сжал зубы. И дышал через раз. В горле застрял горячий ком.       «Мы в ответе за тех, кого приручили, — хмыкнул я наконец. — Я влил в тебя кучу бабла, профессор. Хотелось бы, чтобы вложения оправдались».       Томас скривил губы в подобие улыбки и опустил голову. Я ушел на кухню. «Пусть выплачется, — подумал я. — А я пока чай попью».       Будет ли звучать странно, если я скажу, что и для него сделал кружку? Или то, что я съездил в местный супермаркет (в больших кавычках) и купил все необходимое на первое время? Что я делал это потом ещё не раз, и не два, и не три?..       Что можно сказать. У него чувствующее и чувствительное сердце. Я говорил себе, что дело в этом. Мне было жалко Томаса, его было за что пожалеть. Денег у него было в обрез, он жил практически полностью за мой счет. Многого не просил — стеснялся. Лекарства стоили очень дорого, у меня не было таких денег. Тогда я это всячески отрицал, но мне было стыдно признаваться, что не могу их купить, — и очень больно слышать слабое: «Я знаю. Ничего, стерпится». Вскоре Том начал хромать, морщиться, охать при ходьбе, замирать на месте, хватаясь за больную спину. Обезболивающие давали временный эффект, а телефон лечащего врача все ещё был недоступен.       Забавно, но прогрессирующий недуг оказался меньшей из бед. Хотя не знаю, насколько слово «забавно» тут уместно. После известия, что Томас вышел на свободу, весь город словно обезумел. До демонстрации, слава госпоже Адекватности, не дошло, но и прочего дерьма хватало до горла. Оскорбления, откровенные угрозы и призывы ко… всякому имели место. Один раз дом впрямь чуть не подожгли. Спасло то, что Льюис вовремя успел выкинуть самодельную бутылку с зажигательной смесью. В противном случае, старый почти полностью деревянный коттедж вспыхнул бы, как мешок с хворостом. Как-то сами собой двое наемников из надзирателей превратились в стражей. Когда однажды я, как всегда набрав полные сумки, явился на порог к Томасу, меня попросили «вывернуть карманы».       «Я сюда уже кучу раз ходил. Я ваш наниматель, — прорычал я, взбесившись. День был и без того мерзкий. — Нахрена скажите мне?..»       «Безопасность превыше всего», — бухнул Льюис, и Норман ему поддакнул.       Глупый ответ. Более умный обнаружился в доме — его показал мне бледный и усталый Том. Посылка с битым стеклом и смесью какой-то химической дряни. К ней прилагалась записка: «Почувствуй то, что чувствовали они». Этот огрызок раздраконил меня намного сильнее, чем сама посылка. К счастью, это был единичный случай, что нельзя сказать о тонне писем, с завидной регулярностью приходивших на адрес Томаса. Вскоре он перестал их вскрывать, все они по содержанию были примерно схожи. Ты ублюдок/мразь/гнида/подонок/… гореть тебе в Аду, быть тебе проклятым, висеть на веревке, страдать на электрическом стуле и прочее-прочее. Впрочем, особенно ярко выделялось послание, присланное всеми любимым преподобным отцом Маркусом. Очень бы хотелось внести его текст сюда, но, увы, я разорвал этот кусок макулатуры на мелкие куски. Такого махрового, высокомерного, безграмотного, безбожно пошлого образчика трудно вообразить. И этот человек считался (и считается) одним из самых авторитетных и образованных людей Нидл-поинт! Ему даже мэр жал руку! Какое бешенное наслаждения я испытал, превратив его многостраничный опус в горку белых обрывков, вы себе представить не можете.       «Это могло нам помочь», — с глубоким вздохом заметил мистер Неб, присутствовавший при этом.       «Теперь не может», — пыхтя, сказал я.       Томас только смотрел. Очень странно смотрел. Он тогда вообще очень часто поглядывал на меня с непонятным выражением во взгляде. Несмотря на все, что я описал выше, Том не отчаивался, не сидел сложа руки. Первое время он пытался связаться с знакомыми преподавателями, чтобы обрести хоть какую-то поддержку, но тщетно — те отказывались с ним говорить. «Неудивительно. Мы мало друг друга знали», — заявил Томас. Тогда он послал письмо к приятелю, жившему на другом конце страны. Тот работал на телевидении, и Томас был уверен, что он ему поможет. «Мы очень давно знакомы, очень близки, — твердил Томас каждый раз, когда я приезжал к нему. — Он не оставит меня в беде». Я в ответ молчал. Что я мог сказать? Зачем вообще что-то говорить? Том поступает правильно, нужно хвататься за любую возможность спастись, что не так?       «Да-да, спасибо. Я и с первого раза понял, — вспылил я в один из вечеров. — Он, Хрен-Знает-Кто-И-Где, конечно, молодчага, о нем можно хоть каждый день трындеть. Не то что я, Который-Тут-И-Никуда-Не-Денется. Обо мне можно вообще забыть».       В ответ Томас снова посмотрел на меня. Причем еще страннее, чем обычно. Тогда я не понял его взгляд — и совершенно не хотел понимать. Теперь понял — и понимание это я храню под сердцем, и на бумагу, как и данную сестричке клятву, не перенесу.       У меня чувствующее и чувствительное сердце — и в этом корень всех бед, говорил я себе. Прошло больше десяти лет, воспоминания затуманились, след от поцелуя сошел. У меня были любовники после, один до сих пор не прочь возобновить отношения. Дело в долге. Эмоций нет. Им неоткуда взяться. Я повторял это каждую ночь, каждый день, вечер, утро — мгновение. Я твердил это себе каждый раз, когда Томас, прихрамывая, шел меня встречать. Это просто жалость, сочувствие, эмпатия. К человеку — не личности. Так я говорил себе.       Вы же понимаете, что я лгал? Трагедии случаются, но жизнь продолжает течь. Мы говорили далеко не только о расследовании, Томасу удалось втянуть меня в очередной «бесконечный диалог». Это такой вид беседы, когда мы обсуждаем одну и ту же тему на протяжении множества встреч. Мы можем отвлечься на бытовые мелочи или важные моменты, вроде прихода адвоката, но только на время. Мы непременно вернемся «к нашему разговору». Наш разговор. Почему мое сердце так сжимается от этих слов?..       За десять лет Томас стал более спокойным и неторопливым. Скорее всего, сказалась болезнь. Я и сам стал менее вспыльчивым и резким в своих высказываниях, из моих слов ушла львиная доля цинизма. Когда первый лед сошел, мы оба вдруг осознали, что снова интересны, приятны друг другу. Наши повзрослевшие версии были ничуть не хуже молодых. Внешность не главное для меня, особенно когда это касается Тома. Он никогда не был красавцем, я полюбил его не за смазливое лицо. Я полюбил его за голос, за запах, за слова, за внимательность, чуткость, доброту. За теплый взгляд голубых глаз, согревающий в любую стужу. Я полюбил его…       Я полюбил. Снова. Это было очевидно, и все-таки я от этого бежал. Никаких чувств. Голый расчет. Влюбленный предвзят. Долг есть долг. Если ничего не получится, Тома убьют. Убьют. Нужно держать это в голове. Каждый день, каждый миг.       Мне хотелось выть.       Однако я забыл, что жизнь это пестрота невероятностей, а не прописанный сценарий. У нее припасено немало сюрпризов для отчаявшихся смертных.