Сладость или гадость!

      «Никого, кроме него, в ту ночь здесь не было», — сказал мой брат, но это была неправда. Был. В ту ночь на крыльце дома был ещё один человек. Точнее «была».       Осознание расцвело в моей голове пышным ядовитым цветком. Горечь наполнила рот, и до сих пор я не могу думать об этом без содрогания. Вы скажете, что это звучит, как полная чушь. Вы потребуете доказательств. Мой мозг тоже их потребовал — и вскоре нашел. И первое — дверь. Точнее звук, с которым открывалась дверь. Ее угол бился о балку крыши крыльца, а петли противно скрипели. Не заметить это было невозможно, услышать это было можно даже в саду.       Но ни Лана, ни Лилли не помнили этот звук. Они помнили, как выглядел тот неизвестный цветок, помнили, как мама сказала им не убегать далеко, когда дверь не открылась сразу, и они устали ждать. Но оглушительный грохот, с которым эта самая дверь открывалась, они не помнили. Возможно, это причуды памяти. Они дети, они могли не обратить на это внимание, выкинуть из головы, тем более в праздник и с коробками, полными конфет, перед носом. Должно быть что-то ещё. Мы нашли это «еще».       Цифровой век, сейчас у очень многих есть компьютеры. Мы много времени проводим в сети, посещаем сайты и веб-страницы и даже не задумываемся, что каждый наш шаг оставляет отпечаток, который нынче практически невозможно стереть полностью. Кевин взломал страницу матери, восстановил удаленный кэш и проверил историю браузеров на ее компьютере. Повезло, что Тео почти им не пользовался — он в принципе с технологиями плохо дружит. Тут-то выяснилось, что последние несколько месяцев маму крайне интересовал цианистый калий. Его свойства, цена, места сбыта. Доза, чтобы убить животное или даже человека. Об этом же она спрашивала некоторых коллег по работе. Мать делала это незаметно, с чисто аристократическим изяществом, так что те и не подозревали ничего дурного. Списывали на простое любопытство.       Но это было не так. Проверив поставщиков, удалось выяснить, кто в нашем городе покупал цианид совсем недавно. Оператор химической компании, которая находилась в городке за несколько штатов от нашего, узнал голос моей матери, на отслеженных аудиозаписях звонков он звенел, точно колокольчик. Мать была верхом обаяния и, рассыпаясь в бесконечных благодарностях, как бы между прочим интересовалась особенностями заказываемого товара. Сколько хватит, чтобы погибло животное? А человек?.. Все эти вопросы тут же перекрывали взволнованные просьбы рассказать, что делать в случае отравления — «у меня дома маленькие дети, я очень боюсь за их жизнь». «Держать в недоступном месте», — был ответ. Матери это было неинтересно.       «Да что с ней не так?! — воскликните вы. — За что она убила собственных детей?!»       За деньги. Проверив ее банковскую историю, мы с изумлением узнали, что у матери огромные долги — многие достались ей еще от родителей. При чем тут смерть Гарри и Джуди? Моя деятельная матушка решила избавиться от долговых проблем крайне любопытным способом. Она оформила несколько страховок на каждого своего ребенка. Сумма вкупе выходила приличная, а главное — достаточная, чтобы покрыть львиную долю долга. Остальное можно было отдать лет за пять-десять. Не так много, учитывая, что мать отдавала долги практически всю свою жизнь.       Она потратила на продумывание плана не менее пяти-шести месяцев. В найденном на ее рабочем месте дневнике, помимо ежедневных записей, были подробные, детальные расчеты. Мать крайне скрупулезно расписывала, на что потратит деньги, полученные от страховой компании. Куда пойдут деньги от смерти Джуди, куда от смерти Гарри, а куда…       «Лилли!» — выпалил я, когда кусочки мозаики сложились в чудовищную по своему масштабу и проработанности картину. Брат ответил мне испуганным взглядом, а уже дома выкинул всю еду, какая только была. Для подстраховки.       Да, Лилли тоже должна была умереть, и ее смерть тоже принесла бы немалую сумму. Почему мама не (короткая заминка, извините, разомну пальцы) убила ее, когда была такая возможность? По предположению Малколма, она не хотела, чтобы Гарри и Джуди что-то заподозрили. Прикажи она Лилли съесть конфету, дети могли бы испугаться, особенно Гарри, и начать сопротивляться. Следы насилия на коже ребят не входили в матушкины планы. Пришлось Лилли отпустить. Возможно, все было не так. Тяжело сейчас сказать — мама ведь не призналась.       Она все отрицала. Твердила, что это ошибка, что ее подставили, что дневник этот она видит впервые и почерк точно не ее. Следы цианида в ящике ее стола? Да она понятие не имеет, откуда они! Звонок в банк прямо в день похорон с целью получить деньги по страховке? Подлог, это не ее голос — неужели не слышно! Мать не стеснялась. Она плакала, заламывала руки, смотрела непонимающе и обращалась к Богу.       «Я готова принять весь цианид, какой только есть в мире, лишь бы мои дети были живы и здоровы!» — заявляла она, и глаза ее были полны слез.       «Вот и прими, дрянная сука, — прорычал Теодор в окошко для встреч. — Ты убила моих детей! Они любили тебя, чудовище! Я любил тебя! Сгори в Аду!»       Это случилось на их последней встрече. Папа Тео содрал с пальца обручальное кольцо и объявил, что мама ему больше не жена. До этого он еще пытался ее оправдывать, пытался защищать и поддерживать. «Я найму адвокатов, — уверял он, целуя маме руки. — Я вытащу тебя отсюда, слышишь, Нэн? Я выпущу тебя на свободу». Однако время шло, и вскоре даже он принял очевидное. «Почему, Нэн? — стонал Теодор со слезами на глазах. — Почему ты сделала это? Как ты до этого додумалась?! Я мог дать тебе деньги — столько, сколько бы ты попросила! Я бы нашел еще работу, Джу и Гарри могли пойти на подработку, а с ними и Лилли, после того как подросла. Кевин и Джим точно не оставили бы нас в беде. Тебе нужно было только сказать. Только сказать! Мы твоя семья! Мы любим тебя!.. Любили… Господи, Нэн, почему?!..»       А, правда, почему. Почему мама не обратилась к нам за помощью, ведь Теодор был прав — мы бы не отказали ей. Проклятье, мы сделали бы все от себя зависящее, чтобы помочь ей. На этот вопрос до сих пор нет четкого ответа. Психотерапевт, к которому мы всей семьей ходим последние пару лет, предположил, что причиной тому сильное психическое расстройство. Причем зародиться оно могло много лет назад, еще в период маминой молодости. Возможно, особую роль сыграла и генетика — в психологическом портрете, который мы предложили специалисту для анализа, проскальзывали психопатические нотки. Два этих фактора, наслаиваясь друг на друга, подтачивали мамин внутренний стержень до тех пор, пока не сломали. «Вполне вероятно, вашей матери давно уже нет, — неуверенно проговорил психотерапевт. — Ее место заняла жестокая личность, склонная к расчётливому манипулированию, чьи мысли и действия невозможно предугадать».       Мать всегда была болезненно гордой, и недуг мог серьезно усугубить этот недостаток. Возможно, для нее было недопустима мысль просить кого-то о помощи, как и посылать своих детей на работу к кому-то другому. Гордыня часто ведет к крайней степени нарциссического расстройства. При этом ее ум оставался чистым, она прекрасно понимала, что делала. В дневнике был подробно расписан весь ее план: где купить костюмы, как заставить ребят пойти с ней собирать сладости, когда дать конфеты и прочее. Она была готова спокойно убить не только своих детей, но и детей друзей — Лану и Джеймса — а также неизвестного ей маленького мальчика. Тимми Брэкли, младший брат Дэвида, тоже получил отравленную палочку. Малколм отстранил Дэва от расследования после того, как тот прямо сказал, что задушит «эту суку» во сне.       Ужас охватил город, когда подробности утекли к СМИ. Газеты моментально «переобулись» и начали клепать статейки совсем иного содержания, чем писали раньше. Трагедией, против желания мэрии и местной полиции, заинтересовалось центральное телевидение — весь штат находился в шоке от произошедшего. Сюжет некоего Мэтта Гриверса в этой обстановке был подвергнут резкой критике и всеобщему осмеянию. А вот отец Маркус еще какое-то время упорствовал. На его сторону встали люди, не верящие полицейским и всем правительственным организациям в принципе, — адепты теорий заговоров и прочие альтернативно одаренные. Телевидение и газеты если и несли чушь, то в рамках «правильной» теории. Эти же господа распространяли такой мракобесный бред, что мое терпение наконец-таки лопнуло.       В одно воскресенье я при поддержке брата, Логана, Дэва и, внезапно, Нормана с Льюисом заявился в церковь. Нагло прервав проповедь, я быстрым шагом добрался до кафедры, отпихнул ошалевшего святого отца и с громким хлопком бросил на подставку громадную пачку бумаг. «Здесь есть все!» — вскричал я, указывая на нее. Копии пошли по залу с рук моих «помощников», в то время пока я вкратце пересказывал их суть. На мое счастье, в церки тогда были не только отбитые фанатики, но и вполне адекватные люди. «Я не верю в Бога, но если Он есть, я верю, что Он сейчас в гневе!» — заявил я, и многие сильно смутились. Отец Маркус несколько раз пытался прервать меня, но тщетно. Когда я закончил, он попытался продолжить свою речь, однако быстро понял, что это бессмысленно. Большая часть собравшихся встала и направилась к выходу. Случилось одно из невероятнейших событий для этого дрянного мира.       Здравый смысл восторжествовал над махровым невежеством.       Что же было дальше? А дальше был суд, который затянулся на долгие два года. По-вашему, почему я решил напечатать это сейчас? Потому что сегодня день казни.       Моя мать умрет от яда через 15 минут.       Я писал этот текст без остановки весь день — с раннего утра и до позднего вечера. Кроваво-красный мешается с пурпуром в моем окне. Лилли и Теодор скоро вернутся с сеанса у психотерапевта. Нам его предложил мистер Неб — его последнее «доброе» дело для нашей семьи. Признаюсь, мне нравился этот худосочный человек с извечной загадочной улыбкой. Он исчез буквально с неделю назад, растворился вместе со своим темно-вишневым «фордом» в тумане осенних сумерек, как призрак. «Вы хороший человек, мистер О’брайн, — сказал он с водительского сидения, пожав мне руку. — Было приятно работать с вами, и, тем не менее, я тешу себя надеждой, что мы больше никогда не встретимся». Да, я тоже на это надеюсь.       Мы с братом так и не уехали из Нидл-поинт. Поначалу потому что нас не отпускали судебные тяжбы, а потом возникло много других причин. Нам было жаль бросать папу Тео и Лилли, Кевин внезапно сошелся со своей давней школьной любовью Дженни Смит, а я… Я был с Томасом. Хотя почему «был»? Я и есть. Скорее всего, мы окончательно переберемся на малую родину. Зарабатывать тут есть где, не такое уж захолустье, да и климат поприятнее, чем в вечно дождливом Лондоне.       Осталось 7 минут.       Вспоминаем ли мы о матери? Скучаем по ней? Той женщине, которую любили? Которая любила нас?.. Пока нет. Сама мысль о маме причиняет боль. Психотерапевт утверждает, нужно прорабатывать проблему. Томас предполагает, нужно подождать какое-то время. Оно умерит боль и расставит все по своим местам.       Узнав обо всем, Том приехал к нам. Подарил Лилли красивую куклу и предложил Теодору свою помощь — «любую, какую только смогу». Тео с кривой ухмылкой пригласил его на кухню. Они пили и разговаривали всю ночь. Не знаю, о чем. Я спросил, стоит ли мне знать?.. «Нет, не стоит», — грустно улыбнулся Том. Сейчас я живу у него и коплю деньги на ремонт. Участок хороший и находится в удобном месте. Связь и интернет тут ловят отлично. Это мое новое накопление — прошлое мы потратили на операцию в Швейцарии. Я неделями недоедал и ограничивал себя во всем, чтобы мой Том наконец-то смог нормально ходить и не переживать о наступлении осени. Никогда не забуду наш первый поцелуй после трехмесячной разлуки. Сейчас он на работе. В школу его обратно не приняли — все-таки скандал был слишком громким, и некоторые родители до сих пор были не до конца убеждены в его невиновности. Однако многие другие считали иначе — Томас стал частным репетитором и получал с этого приличный доход. Сейчас он у Морганов — Джеймсу нужны хорошие оценки по истории для вуза.       1 минута.       Почему я не в участке? Почему не смотрю на то, как убивают мою мать?.. Странный вопрос, вам не кажется?       Но смысл в нем есть. Мы сразу решили, что не пойдем — и хоронить ее не будем, за нас это сделают власти. Мать уйдет в никуда, исчезнет, растворится, словно ее и не было. Ее и не было. Все эти годы рядом со мной был ее злой двойник. Ее объятия — чужие. Ее слова — подлог. Это так.       И все же сердце бьется быстро. Осталось тридцать секунд. Мама уже лежит на столе с катетером в вене? Или ее только положат в это время? Я попросил Малколма написать мне, когда… все кончится. Я просто хочу знать.       Я должен. Я — ее сын. Ее любимый сын. Не знаю почему, но она всегда любила меня больше других. Кевин, когда был маленьким, даже ревновал. То ли потому что я был младшим, то ли потому что никогда не злился на нее, если она срывалась по поводу или без. Я любил ее. Ее запах, ее волосы, ее нежные руки и холодный голос.       Я любил — и люблю. Я не хочу, чтобы она умирала. Проклятье. Я не хочу! Пусть все это окажется сном. Жутким кошмаром. Пусть я проснусь, а мои Гарри и Джуди живы, они весело играют с крохой Лилли в саду, пока мама разбирается с заказами, а Теодор вместе с Кевином смотрит телевизор. Пусть Томас позвонит мне и спросит, как дела у меня и моей семьи, предложит встретиться. Пусть на небе светит солнце, пусть само небо будет ярко-голубым, а облака — белоснежными и пушистыми.       Пусть высохнут эти слезы. Ровно 18:00. Почему я не плакал все два года до этого? Почему я плачу именно сейчас? Что это? Подавленная агрессия? Истерика?       «Я не убийца. Видит Господь, я не убивала моих детей! Я люблю их, люблю всем сердцем, и буду любить всегда, даже по ту сторону смерти! Травите меня ядом, прикладывайте раскаленное железо, бейте электричеством, я продолжу твердить — я невиновна!»       Мама. Мамочка. Милая моя. Мама, мама, мама. Не уходи. Не оставляй нас. Не оставляй меня. Мама…       (спустя 38 минут)       «Прощание, — сказал Томас, когда нашел меня плачущим около ноутбука и прочитал последние строчки. — Ты прощаешься с ней. На похоронах всегда плачут».       Он обнял и поцеловал меня. Отвел к кровати. Его ласки отвлекли и успокоили, дали забыться на время, но потом я прочитал сообщение, пришедшее буквально спустя несколько секунд после того, как я написал последнее слово. «Все кончено».       Все кончено. Ее больше нет. Легче, Джеймс? Нет, совершенно.       Пустота не замена облегчению. «Так и должно быть», — сказал мне Том, прежде чем лечь спать. Сейчас я тоже лягу. Прижмусь к нему близко-близко, его руки сомкнутся вокруг меня. Я закрою глаза и попытаюсь представить день, когда боль станет слабее, когда мука перестанет терзать мою грудь, когда я вздохну легко и свободно. До этого дня еще жить и жить, но он настанет, я знаю. Жизнь — пестрота невероятностей.       На этом, дорогие детишки, мой рассказ окончен. Хэллоуин, разумеется, потерял для меня всякую прелесть, но я ни в коем случае не хочу, чтобы та же участь постигла всех вас. Это прекрасный праздник с многовековой историей, День Всех Святых объединяет миллионы сердец по всему миру. Не стесняйтесь одеваться в нелепые наряды и не бойтесь собирать конфеты по домам. Моя история — семейная трагедия, а не городская легенда про Хэллоуинского отравителя.       Будьте счастливы, наслаждайтесь каждым днем, любите Хэллоуин — не только за меня, но и за моих Джуди и Гарри. Они были бы этому очень рады.