Сладость или гадость!

      Не знаю, как оценить следующее событие. Как плохое? Как хорошее? Оно было во вред или во благо? Стоит ли вообще его описывать? Сыграло ли оно хоть сколько-нибудь значимую роль?       В моей истории — несомненно. А потому я продолжу.       В какой-то момент мне пришлось расстаться с Томасом на неделю. Обычно мы встречались раз в два-три дня, не меньше. Но тут на меня свалилось много работы, и я просто физически не успевал. Том вошел в положение, с извечной заботливой улыбкой пообещав, что будет меня ждать. «Как будто мне что-то еще остается».       Однако я все равно беспокоился и был безмерно рад вырваться из графоманских ручонок очередного недоавтора. Почему у всех бездарей такое высокое самомнение?..       В этот раз, уходя, я попался на глаза родителям — они сидели, обнявшись, на диване и смотрели телевизор. «Захвати брата, ему от работы не продохнуть», — крикнул отчим и усмехнулся, когда я ответил: «Ну уж нет! Тогда будет не продохнуть мне». Я настолько осмелел, что даже приехал к Томасу на машине. В саду было тихо. Льюис, казалось, дремал, прислонившись к стене и завернувшись в покрывало, но когда я подошел, тут же приоткрыл глаза. «Свои, командо, — хмыкнул я. — Иди поспи в тепле. Я посторожу».       Я постучал в дверь. Том долго не открывал — это меня насторожило. Я дернул ручку, но оказалось, что дверь заперта. Я постучал еще. «Томас!» — позвал громко. Послышались шаркающие шаги, а за ними — скрежет ключа в замке. И даже после этого дверь не открылась, пришлось открывать ее самому.       «Томас?» — повторил я тише. Мое волнение усиливалось с каждой секундой.       Том молча зашагал вглубь дома. Он сильно хромал. Скинув ботинки и куртку, я поспешил следом. Томас привел меня в гостиную, упал на диван и взялся за лист, который лежал на бумажном столике рядом. Я приблизился, чувствуя подступающий к горлу ком. Выглядел Том плохо. Лицо побледнело, глаза и нос покраснели, волосы были растрепаны. Руки, сжимавшие листок, подрагивали.       «Это от Мэтта», — прохрипел он.       «От кого?» — нахмурился я.       «От друга, — пояснил Томас и опустил листок на стол. — Старого. Когда-то. Теперь бывшего. Моя надежда, наконец, скончалась… Прости, мне надо отойти».       Он порывисто встал, покачнулся, но устоял на ногах. Тяжело сглотнув, отправился в ванную комнату. Я остался один в гостиной, залитой ярко-желтым светом старого торшера. В этом свете листок казался древним пергаментным манускриптом, он притягивал глаз. Да, я взял его. Кто бы ни взял?       Это оказалось письмо, достаточно короткое, чтобы запомнить содержание. «Дорогой маньяк, — гласило оно. — Не смей больше писать на этот адрес — у меня двое детей, и я боюсь за них. В противном случае, я сообщу в полицию. Скажу, ты нам угрожал. Мне поверят, меня в городе любят. Как ты мог, ублюдок? Как ты мог убить этих несчастных ребятишек таким жестоким способом?! Почему цианид? Почему?!!!.. Сюжет о тебе будет обязательно, сценарий уже пишется. Ты не отделаешься так просто, я обещаю. Гарри и Джуди Райс будут отомщены. Искренне не твой друг, Мэтт…»       Дойдя до этого слова, я понял, что меня бьет дрожь, что с меня течет пот, что дыхание частит. Я был в гневе. Абсолютном гневе. Да кто ты, черт подери, такой?! Кто ты такой, чтобы мстить за моих брата и сестру?! Кто ты такой, чтобы вообще вмешиваться в это дело?! Кто тебя просил?! Кто?!!!       «Кто просил вас всех?!» — вскричал я, тряхнув проклятым листком.       Сначала я хотел его порвать, как письмо отца Маркуса, но вспомнил, что у меня так удачно была с собой зажигалка. Я спалил листок над столом, перед этим смачно высморкавшись и плюнув в него (и плевать, что плохо горит!). Я жадно смотрел на огонь. Все нутро сжималось и горело. Я принялся вышагивать по комнате, проклиная весь белый свет. Какие все, блять, сердобольные! Какие все, блять, смелые и красноречивые! Ни у кого не хватило мозгов промолчать! Ни у кого не хватило совести не лезть туда, куда не просят! НИ У КОГО! Как же я ненавидел их всех в тот миг. Всех, кто писал письма, говорил на радио, выступал на телешоу и с кафедры. Отдельно я ненавидел того урода, что прислал отравленную посылку. Ублюдка, что кинул бутылку с зажигательной смесью в окно. Ненавидел, ненавидел лютой бесконтрольной ненавистью!       Но в какой-то момент я замер. Я четко осознал, что один. Томас до сих пор не вернулся. Страх остудил гнев. Я метнулся в ванную, а перед глазами вставали картины, одна другой страшнее. Но все обошлось. Томас чистил зубы. Его лицо было красным, волосы влажными. Он просто принял душ. На нем была серая тонкая футболка и мягкие домашние штаны. Капельки воды прочертили несколько темных дорожек по ткани. Я смотрел.       «Джеймс? — Том взглянул на меня — на мое отражение в зеркале. — Что такое?»       Бледная кожа, синие круги под глазами. Я помнил (никогда не забуду), что на его щеке был синяк. Мне захотелось с корнем вырвать руку тому, кто его поставил. Его спина была прямая, как жердь, он был напряжен, боялся потерять равновесие. Мои плечи ныли. Его руки отложили зубную щетку, они слегка дрожали. Мой рот был полон слюны. Его глаза смотрели на меня.       Я смотрел в ответ. Я смотрел. Внутри меня горело пламя.       «Ты… из-за письма?» — спросил Томас, изогнув брови. Этот жест добил меня окончательно.       «Нет, — сказал я и не узнал свой голос. — Мне просто надоело врать».       «Врать?» — заморгал Том.       Врать, что все это ради долга. Врать, что мне на тебя все равно. Врать, что я не…       «Люблю», — выпалил я и кинулся вперед.       Я хотел впиться ему в затылок, но он успел повернуться, и мне достались его губы. И вот я снова шестнадцатилетний, а Том опять мой учитель. Его язык вкуса зубной пасты, освежающе-приторный, заставляющий подгибаться колени. Его руки сначала замирают неловко, а после крепко обхватывают мою спину. Я целую его, целую, целую, целую, чтобы не дать задуматься. Все уйдет, как уходит время. Нельзя останавливаться, иначе можно вспомнить. Вспомнить… а собственно, что?       Так я очнулся. Осознание сжало, сдавило, снесло, будто ураган. Меня ничто не сдерживает. Нет никаких преград. Только я и Том, Том и я. И мы целуем друг друга.       Томас застонал, когда я рывком задрал его футболку. От него пахло дезодорантом и мужским шампунем. Волосы на его груди были влажными, соски маленькими и бледными. Под моими пальцами они затвердели — до сих пор помню эту нестерпимо-сладкую половину минуты. Он шептал мое имя, его глаза затуманились, руки шарили по моей спине, словно в поисках опоры. Когда я перешел на его шею, мне в нос ударил ещё один запах. Мускус. Снова, снова эта терпкая горечь уходящей молодости, что сшибает с ног. Я окунулся в нее с головой, обхватив мягкую мочку губами.       «Джеймс, стой», — неожиданно выпалил Томас.       «Нет, — проскулил я. — Есть только ты и я. Ты и я — и ничего больше!»       «Ты и я, — повторил он, кивнув. — Да, так и есть. Просто спина… Пойдем наверх».       Не помню, как мы шли. Помню, как мы раздевались в тесной темноте под одеялом. И были я и он и он и я — и ничего больше. В тот миг я был его, абсолютно и до конца. Прикажи он мне поверить в Бога — я бы поверил. Только поцелуй еще, только обними крепче, только не уходи, не отпускай, не оставляй меня!.. Мы дышали тихо и сипло, мы шептали то, что никогда не узнает никто. Мы не могли насытиться, не могли напитаться нашим миром. Миром, разделенным лишь на двоих.       «Теперь я взрослый, — лепетал я, прижимаясь к нему, лаская его. — Я могу быть с тобой. Я могу быть с тобой всегда».       «Да, — шептал Томас, сорвано дыша. — Будь со мной. Джим, Джимми, мой милый, будь со мной, умоляю».       Его вздох — моя слабость. Жар кожи дороже глотка воздуха. Я помню его крик, когда мы коснулись друг друга. Я помню влагу, соленную и терпкую. Я помню, какого цвета были звезды, вспыхнувшие под закрытыми веками. Наслаждение, которого не повторить. Сладость и горечь, надежда и страх. Жизнь и смерть пополам.       Вид его часто вздымающейся груди до сих пор стоит перед глазами.       Я поцеловал место над его сердцем и повалился сверху. Руки обвили меня, теплые и нежные. Моя нога была меж его ног. Я чувствовал его дыхание на моей влажной коже. Мне было щекотно, но я не смеялся. Ком изнутри обдирал горло. Я хрипел, что верю ему. Я твердил, что знаю — он невиновен. Он не убивал моих Гарри и Джуди, он не убивал моего брата и сестру. Это не он. Не он, не он, не он! Я понял, что плачу, когда он притянул меня для поцелуя. Его губы были липкими и солеными. Руки дрожали.       «Теперь пусть делают, что хотят, — прохрипел он. — Пусть травят ядом. Пусть бьют электричеством. Ты веришь мне. Мой Джимми. Мой милый. Мой милый».       Будут прокляты мои пальцы, но это должно быть здесь. Пусть увидит мир свет, питавший нас. Пусть поймет отчаяние, не отпускавшее нас. Пусть не осудит нас, покинувших его ради призрачной мечты, ради иллюзии, в которой есть только тепло и шепот, прикосновение и вздох.       Мы слишком долго пробыли в разлуке. Мы истосковались друг по другу.       Однако жизнь продолжается, мир вездесущ. Мы заснули вместе, переплелись так, что тяжело было дышать. Наедине в темноте ночи. Я так и не появился дома.       Это-то меня и выдало.       Норман и Льюис проспали, а он все понял по машине. Точнее, он понял, что я здесь, из-за моей машины. Может, причешись я, он ничего бы больше не понял. Может, отряхни я одежду, он ничего бы больше не понял. Может, загляни я в зеркало, увидь темный след от губ на шее и накинь шарф, он ничего бы больше не понял.       Но Кевин понял. Окинув меня долгим цепким взглядом, он понял все.       Никогда не забуду, как менялось его лицо. Как из простого изумления пробивалась ненависть, прорастал гнев. «Ублюдок!» — выплюнул брат и ринулся вперед. Мы сцепились. Я попытался завалить его на пол, но Кевин был выше и сильнее. Он отбросил меня, как собачонку, и в два прыжка взлетел на второй этаж. Перебарывая боль и головокружение от удара о пол, я кинулся за ним и едва успел. Томас все ещё сидел на кровати — его мучила утренняя боль в спине. Он натянул одеяло до подбородка, но это не спасало. По его виду можно было понять сразу, чем он занимался этой ночью. Кисловато-терпкий запах все еще витал в воздухе.       Я встал между кроватью и дверью. Между Томом и Кевином, самыми близкими для меня людьми.       «Ты не тронешь его, — выпалил я, мой голос дрожал. — Ты можешь превратить мое лицо в паштет, но ты не тронешь его».       «Ублюдок! — прорычал Кевин, сжимая кулаки. Его голос тоже дрожал, по красному лицу тек пот. — Не могу поверить, что вижу это! Не могу поверить, что ты мог так поступить! Он — убийца! Он убил их!»       «Кевин, успокойся», — былым менторским тоном попытался урезонить его Том.       «ЗАКРОЙ РОТ! — Не помогло. — СРАНЫЙ ВЫРОДОК, ТЫ СОВРАТИЛ МОЕГО БРАТА!»       «Свой закрой! — закричал я. — Ты слеп и глух, как они все! Ты повторяешь то, что говорят эти ублюдки! Ты не хочешь думать, даже задуматься!..»       «О чем?! — прорычал Кевин, тяжело дыша. — О чем ты предлагаешь мне задуматься?! О том, как вы трахались тут неделями напролет?!»       «Он невиновен, — произнес я в отчаянии. Я так надеялся в тот миг, что он мне поверит. — Его подставили. Он ни причем».       «Так вот откуда взялся этот адвокат, — рычал брат, будто не слыша. — Вот откуда у тебя, ублюдок, деньги. Проклятье… От нас. От нашей семьи! Чертов предатель! Ты помогал этому хромому выгораживать своего любовничка!»       «Ты меня даже не слушаешь! — заорал я, не помня себя. — Я говорю, его подставили, он невиновен! Это сделал не он!»       «А КТО?! — взревел брат. — КТО, КРОМЕ НЕГО?! НИКОГО, КРОМЕ НЕГО, ЗДЕСЬ В ТУ НОЧЬ НЕ БЫЛО! НИКОГО! НИ-КО-ГО!!!»       Я хотел что-то ответить, но осекся. Ещё одна спица проткнула круговорот истории. Слова брата били, как удары боевого молота. Кроме одного, что пронзило копьем и застряло в голове. Я начал думать так быстро, как не думал, наверное, никогда. Меня охватила дрожь. Мысли казались кощунственными, отвратительными, неправильными, но… Проклятье. Ведь это было правдой. Стоп-стоп-стоп! Это лишь теория. Это надо проверить. Но… Проклятье. А как же дверь? А как же, как же?..       «НЕТ!» — услышал я.       И очнулся, словно вынырнул из бурно бегущего потока. Передо мной стоял мой брат. Его лицо было почти черным от прилива крови. Рука была сжата в кулак и отведена назад. Лишь спустя несколько мгновений до меня дошло, что он хотел меня ударить.       «Он ни в чем не виноват! — кричал Томас. — Он запутался, заигрался, хотел найти у истории второе дно! Он твой брат! Не трогай его, ты никогда себе не простишь!..»       Кевин судорожно втянул носом воздух и отступил на шаг. На его лицо набежала тень вины, но быстро рассеялась под натиском злобы. Он подошел ко мне вплотную и прорычал в лицо:       «Ты все расскажешь родителям. Все, что ты натворил. Срок — три дня. Не успеешь — расскажу я. Так, как сочту нужным».       Он развернулся и пошел прочь. Шаги на лестнице — а затем громогласный хлопок. Я сцедил воздух сквозь зубы. Меня жгла адская боль. Он оставил меня, они все оставили меня. Есть только я. И Томас. Я и он. Только…       «Не приходи больше, — прошептал Том, когда я повернулся к нему, и добавил, увидев мой остекленевший взгляд: — Это было ошибкой. Глупой мечтой. Невозможно доказать, что я невиновен. Доказательства никчемные. Надежды нет. Не хочу, чтобы ты пострадал из-за меня. Не приходи, Джим. Прошу, не приходи».       Я сел на кровать, обнял его и долго не отпускал. Он стискивал меня в ответ, покрывал поцелуями плечи и шею, шептал, что любит, несмотря ни на что любит и не держит зла, умолял простить его, говорил, что так надо. Я гладил его по спине.       Когда я уходил, я не прощался. Я поцеловал его, сказав: «Через пару дней заеду». Его улыбка оставила болезненную кровоточащую рану на моем сердце.       Впрочем, не настолько болезненную, как та, что тревожила мой мозг. Сев в машину, я направился прямиком в полицейский участок. Весь мир плыл перед глазами, но я не боялся попасть в аварию. Я не боялся ничего, кроме того факта, что мои домыслы могли оказаться правдой. Я позвонил мистеру Небу и попросил приехать как можно скорее. Сказал, что мне пришла в голову одна идея.       Я собрал всех — мистера Неба, шерифа Малколма, доктора Дормера, Логана и Дэвида. Я выпил стакан воды и попросил чего-нибудь сладкого. «Только не конфеты», — хмыкнул я, и Дормер принес мне пончик. Я отдал ему мелочь, закусил и начал говорить. Пока я говорил, меня слушали в гробовой тишине. Я не скрывал ничего, ничего не смягчал. Мой голос был ровным, почти безжизненным. Когда я закончил, воздух просто взорвался неистовой какофонией. «Ты сумасшедший!» — вопили Логан и Дэв. «Как ты до этого додумался!» — орал Дормер. «Слишком мало доказательств!» — отрезал Малколм. И только адвокат с лихорадочно блестящими глазами промолвил: «Это гениально. Просто — и гениально!» Он успокоил копов и дока, сказал, что проверить теорию ничего не стоит, они ничем не рискуют, а к решению загадки необходимо подходить со всех возможных сторон. «Это же ваша работа, разве нет?» — сказал он.       Ворча и рыча, они согласились. Я не знал, радоваться мне или нет. В моей голове звенел абсолютный вакуум. Сначала снова прослушали записи допросов. Особенно меня интересовали показания Лилли и Ланы Морган. Мы прокрутили их несколько раз подряд, но не нашли того, что искали. Я предложил устроить эксперимент, Малколм дал добро. Мы пригласили Лану и Лилли для дополнительной дачи показаний «на месте». С Ланой пришел отец. «Моя дочь будет волноваться одна», — заявил он, но истинная подоплека была ясна. Всей компанией — шериф, оба помощника, адвокат, я с сестрой и мистер Морган с дочерью — приехали к дому Томаса. По телефону я попросил хозяина не выходить — «ты тут не нужен». Он смотрел на происходящее через окно. Лицо у него было белое и напряженное.       Начался эксперимент. Мы попросили девочек повторить действия, которые они совершали в ту ночь. Лилли тут же потянула Лану в глубину сада. «Тут был красивый цветок», — погрустнела она. «Завял, — сказал я и погладил ее по спинке. — Весной снова зацветет». «Мы придем посмотреть», — твердо заявила сестренка, и Лана закивала, игнорируя тяжелый взгляд отца. Тот то и дело поглядывал в окно второго этажа, мрачнея раз от разу. Мы открыли дверь, закрыли и спросили девочек. Те переглянулись — и покачали головами. Мы повторили несколько раз, но ответы были те же. Постепенно взгляд мистера Моргана начал меняться, а рана внутри моей головы заболела сильнее.       Когда мы уже собрались уходить, Норман передал нам предложение хозяина. «Говорит, может вам чай вынести, — тихо сказал здоровяк. — Волнуется, что вы замерзли». Вместо испуга или злости всех охватило смущение. Мне захотелось броситься в дом, упасть к ногам Тома и зацеловать его стопы. «Он поймет, если вы откажетесь», — уже от себя добавил Норман. Кашлянув, Малколм признал, что не прочь «хлебнуть чего-нибудь горячего». Чай был «домашним», травы Томас подбирал сам. Вкусный получился, даже девочкам, привыкшим к пакетикам из супермаркета, понравился. «Спасибо большое, мистер Ньюлборт!» — громко крикнули они в окно, размахивая руками. Боялись, он их не услышит. Томас с улыбкой помахал им в ответ.       «А что, — покряхтев, обратился мистер Морган к полицейским, — кого-то другого теперь подозревают?» Малколм признался, что появилась еще одна теория. «Звучит правдоподобно», — мрачно произнес шериф. Мистер Морган бросил в сторону дома долгий взгляд перед тем, как сесть с дочкой в машину. Я вспомнил, что он работает на местном заводе, и друзей у него много. Эта мысль была очень приятной.       Хорошо, что так. Дальше приятного было мало. Мистер Неб покинул город на время — сказал, нужно забрать некие «отчеты». Я догадывался, какие. «Итак, что дальше?» — спросили Дэв и Логан. Штатный полицейский IT-шник предложил удаленно проверить линии звонков и посещенные сайты. Малколм на него зарычал, но мне идея понравилась. «Можно сделать это, почти не нарушая конфиденциальность», — заявил я.       И на следующее же утро попытался дозвониться до брата. Кевин не брал трубку и трижды сбросил — пришлось звонить Малколму. Брат явился в участок хмурый, как тучи на небе. Я не знал, что сделать сначала — рассказать или попросить. Шериф предложил пойти «по порядку». Реакция была ожидаема. У Кевина горячий нрав, скорее всего, достался в наследство от родного отца. После того, как я ему все рассказал, Логан и Дэв пытались его успокоить час с лишним. На предложение он ответил категоричным отказом, попутно пообещав выдрать меня ремнем, когда мы окажемся дома. Шерифу эта истерика быстро надоела. «Сделай и все, парень, — рявкнул он, прижав брата к стене. — Если это ложь, ты это и докажешь».       Поворчав, брат все-таки сел за штатный компьютер. Он учился в Гарварде, подготовка в сфере IT у него была прекрасная. Ему потребовался всего день, чтобы найти все, что его просили. Сначала Кевин плевался и говорил, что это совпадения. Потом качал головой и произносил иногда: «Да бред». В конце он умолк, а его лицо стало бледнее, чем у Томаса. Дормер принес стопку виски, чтобы взбодрить его. Я ограничился большой кружкой кофе. «Надежда еще есть», — похлопал нас по плечу Малколм. Это могло быть просто совпадение. Нужно проверить телефонные линии, нужно расспросить знакомых, нужно дождаться Неба.       Того самого Неба, который убьет надежду всего парой слов и несколькими документами. «Мне жаль», — тихо сказал он и выложил стопку бумаг на стол. Проглядев их, брат издал клокочущий горловой звук. Я сделал себе еще кофе. Прочих сковала немота. Анализ звонков — контрольный выстрел в голову. Мы прослушали их все по нескольку раз. Смысл не изменился. «Почему? — прошептал Кевин. — Зачем?» На это тоже вскоре нашелся ответ — всего лишь нужно было копнуть поглубже да подергать за нужные ниточки. На этом фоне ответ лечащего врача Томаса, уверенно подтвердившего плачевное состояние своего пациента, прошел почти мимо нас.       И вот, спустя три дня после обнародования идеи, глубокой ночью, мы с братом сидели в кабинете шерифа, плечом к плечу, рука в руке. Перед нами лежали стопки листов — цифры и буквы насмешливо скалились нам с белой офисной бумаги. Малколм держал совет со своими помощниками.       «Сейчас соберемся и отправимся, — устало решил он наконец. — Чем быстрее с этим разберемся, тем лучше».       «Нет, — неожиданно выпалил Кевин. — Дайте нам ночь. Всего одну ночь».       Я молча кивнул. Все смотрели на нас со смесью скептицизма и сочувствия. Малколм тихо напомнил, что опасность никуда не делась. Как будто мы сами не знали. Как будто страх не терзал нам грудь. Мистер Неб, тенью застывший за нашими спинами, положил руки нам на плечи. Они у него были легкие и теплые.       «Вы вымотались, мистер Малколм, — тихо произнес адвокат. — Дайте себе передохнуть… а родным проститься. В вашем распоряжении будет весь остаток ночи. Подготовите документы, урвете пару часов сна. Соберетесь с мыслями. Что скажете?»       Одобрительный гул помощников заставил Малколма согласиться. Впрочем, он и сам был явно не против. Перед уходом он похлопал нас по спинам и сказал: «Крепитесь, парни. Вы нужны родным». Мистер Неб на прощанье пожал Кевину руку и обнял меня. «Думаю, начну готовиться к суду, — сказал адвокат в ответ на вопрос, что он намерен делать дальше. — Предупреждаю, дело, скорее всего, не решится в одночасье. Доказательства косвенные. Это всегда вызывает определенные трудности. Напомню также, что репутация мистера Ньюлборта требует реставрации. Обдумайте возможность подать встречный иск за клевету». Я сказал, что Томас вряд ли этого захочет — «он — добрая душа». Мистер Неб печально улыбнулся.       На парковке мы с братом обнялись. Крепко. И долго не отпускали друг друга, но так и не заплакали. Не было сил. «Ты домой?» — спросил Кевин. «Не сразу», — ответил я, и он кивнул. Мы снова были на одной стороне и снова понимали друг друга без слов.       Я ехал через ночь, не видя ничего, кроме дороги. Дома проносились мимо, как призраки. Внутри все горело и нарывало. Я смотрел в темноту, как в зеркало.       «Тебе не стоило приезжать», — ломким голосом сказал Томас, открыв дверь.       Больше никаких глупостей он не говорил. Его язык был вкуса травяного чая, его вздохи заставляли меня терять разум. Меня охватил голод, безумный голод касаться, слышать и слушать, чувствовать всеми органами чувств. Его кожа быстро стала влажной от пота и моей слюны. В какой-то миг я оторвался от него. Он лежал на спине, на кровати, раскрытый и тяжело дышащий. Его голубые блестящие глаза смотрели на меня с нежностью и тоской. Его рука была в моей.       Не помню, кто потянулся за смазкой. Помню, как мой язык скользил вниз по позвоночнику, испещренному шрамами от инъекции. Инъекция. Слово, которое я возненавидел на всю оставшуюся жизнь. Он застонал, заохал, зашептал, когда мой язык опустился ниже поясницы. Его ноги дрогнули и разошлись. Я обнял их и потерял себя. Зачем мне весь мир, зачем справедливость и правда, когда есть это?..       Весь мир — желтый, красный и черный, как ночь за окном. Мрак сгущался вокруг нас, но был бессилен навредить, а потому перешел на нашу сторону. Он кружился, пульсировал, двигался, обнимал так же, как обнимал меня Томас. Как обнимало меня его теплое нутро. Он снова на спине, еще более открытый, чем раньше, еще чаще дышащий, чем до того. Его пальцы впивались мне в плечи. Жар сжигал без остатка. Сосок под языком твердый, я бессилен оторваться от него, как бессилен покинуть Его тело. Томас обхватил меня, окружил, сжал, захватил в плен и заставил гореть. Заставил покориться и забыть. Это дар владыки для подданного — сладкая пустота безответственности. Не думай — за тебя решит другой, он знает, как нужно, как правильно. Он знает, что делать. Как это было хорошо. Как это было хорошо в тот миг.       Только полный наслаждения крик смог перекрыть это. Смог заставить трепетать. Поцелуй в лоб и тихое «милый мой» — слезы на моих щеках.       «Ты больше не придешь?» — спросил Томас, когда я втирал ему в спину мазь. Ту же, что мы использовали, как смазку.       «С чего ты взял?» — прошептал я. Моих сил хватило лишь на легкое удивление.       «Твой поцелуй, — прошептал Том. Он лежал на животе, прижимался щекой к подушке, его голос был глух. — И то, как ты посмотрел на меня. Ты был таким бледным. А теперь ещё это… Я решил, что ты пришел попрощаться».       Я осторожно лег на него сверху. Поцеловал. Поцеловал, поцеловал, поцеловал. Я зацеловал ему всю спину и надолго припал к затылку, после чего подался назад.       «Наоборот, — покачал я головой. — Я пришел сказать, что мы узнали, откуда пришел цианид и кто его купил. Мы знаем, кто убийца, Том. Ты вне подозрений. Ты невиновен».       Томас перевернулся на спину. Его глаза расширились, а рот приоткрылся. Тяжело дыша, он упал на подушки, застонав и закрыв лицо руками. Я хотел его обнять, но не стал. Знал, он захочет сделать это сам. Он бросился ко мне, вцепился в спину, уткнулся в шею. И заплакал от облегчения. «Мой милый, — все повторял Том, целуя меня, целуя мое лицо, мою шею и голову. — Мой ангел…» «Ну, уж нет», — сморщился я, и он засмеялся. В его смехе не было ни страха, ни боли. «Мой защитник, — поправился послушно. — Мой спаситель». Том спросил, знает ли Кевин, и я ответил «да». Том спросил, останусь ли на ночь, и я ответил «нет». Я попросил его не провожать меня — «ты такой красивый, когда спишь». Я простился с ним несколькими долгими поцелуями и выключил свет.       На выходе меня встретили взъерошенные Норман и Льюис. Опять проглядели, ну ничего. «Ваша работа подходит к концу», — улыбнулся я им. Дорогу до дома я помню смутно.       Поднимаясь по ступеням в темный дом, я случайно пнул несколько больших черных пакетов. По пути на второй этаж я заглянул на кухню и открыл холодильник. Он был пуст, надо снова купить еды. Я приостановился у комнаты Теодора и мамы, но не осмелился приоткрыть дверь, заглянуть внутрь. Сердце ныло и истекало кровью. Кевин был в спальне Лилли. Сестренка мирно сопела в подушку, брат силился не уснуть. Я положил руку ему на плечо и мотнул головой в сторону нашей комнаты. Похлопал по спинке стула, на котором он сидел. Брат кивнул и встал, слегка пошатываясь от усталости. Уходя, он взъерошил мне волосы.       Я просидел в комнате Лилли до самого утра. В этом не было необходимости, я был почти уверен, что сестре ничего не грозит. Но сердце билось о ребра с болью, тошнота скручивала нутро. Волнение комом жгло в глотке. Я смотрел, как спит моя сестра. Моя единственная сестра. Других у меня больше не будет. Хотя Теодор хотел. Хотел ещё детей, хотел мальчика. Или девочку, какая разница?.. Я наблюдал, как за окном занимается рассвет.       Ближе к семи часам я увидел знакомую полицейскую машину. Она остановилась около нашего дома и из нее вышло несколько полицейских. Авангардом выступил шериф Малколм, Логан и Дэвид сторожили фланги, арьергардом были младшие офицеры. Все выглядели так, как я себя чувствовал — безмерно усталыми и мрачными. Малколм нажал на кнопку дверного звонка.       В первый миг дом отозвался тишиной, затем в коридоре послышались голоса и топот ног. Кто-то спускался вниз по лестнице. Я укутал завозившуюся сестренку посильнее и вышел из комнаты. По пути мне встретился Кевин. «Хреново выглядишь», — бесцветно сказал я, и он хмыкнул. Брат так и не лег. Он еще раз перепроверил информацию уже на самом устройстве. Все совпало. Мы вместе тихо спустились на первый этаж.       Наш домик был не очень большим, а потому слова Малколма были хорошо слышны даже из комнаты, ведущей в коридор:       «…Мы вынуждены препроводить вас в участок, миссис Райс. Вы обвиняетесь в убийстве своих сына и дочери. Вот ордер на ваш арест… Не беспокойтесь, мы дадим вам время переодеться и умыться. Позавтракаете на месте».