Россия 37

Юрий вернулся домой, как ему казалось, не с соседнего крыльца, но из тяжёлого и бессмысленного похода. Он настроился на отъезд, перемены и потери, когда ждал, что Григорий заберёт его на новое пепелище. А теперь все изменилось, хотя Юрий был все ещё здесь и жив, а вот несколько человек из ближайшего окружения и даже его брат… Надо было надеяться, но уже не хотелось. Оставалось ждать. Гриня сказал, Зоя придет. Или он позвонит. Или не придет и не позвонит, или не Зоя и не Гриня… Юрий сидел за столом на кухне, а кот — у него на коленях. Кот не мог слышать его мысли и Юрий от нечего делать стал думать о своем сумбурном и не очень учтивом визите к Максиму, хотя вовсе не был склонен к самоанализу и самокритике. Писатель может быть наделён крайней откровенностью в том, что необходимо сказать, а ещё искусной скрытностью в том, что приходиться скрывать, и свойством оставлять свою душу между строк. Юрий терпеть не мог проявлять свои настоящие чувства, хотя почти всегда мог рассказать о них так, что его слова, кажется, трогали даже его старшего брата-чекиста. Гриня Желтков понимал его слова и не пытался выпытать, что за ними. Каждая мысль о брате вызывала теперь какую-то опасную холодную боль в области сердца, от которой Юрий, казалось, весь леденел внутри и готов был рассыпаться на осколки. Поэтому он стал думать о чем-то отдаленном… Когда-то давно он так красиво и откровенно признался замужней женщине в любви с отрочества… что она полюбила его без памяти и он сам в это поверил… Ее муж не дождался репрессии и застрелился сам. А потом лирический герой обманом ради мнимого спасения любимой женщины оставил ее с преследователем, чекистом, явно склонным к деспотизму. Юрий просто обещал Ларе поехать за ней и не поехал, и самодовольный бегемотец увез ее на край света. Мечтатель, как она называла Юрия, всего лишь ничего не сделал со своими сложными чувствами в сложной для него ситуации. Тогда молодому человеку казалось, всем будет лучше, если он отдаст ее и себя на волю судьбе. И судьба несомненно пощадит женщину ради спасения ее ребенка, а к нему, любящей жертве, будет беспощадна и поделом, так и должно быть, и кому он вообще нужен, отрезанный от своих ломоть. С тех пор вокруг погибло и пропало столько женщин и детей, что даже Юрий начал сомневаться в милосердии судьбы и в судьбе как таковой. Возникло странное ощущение причастности не меньшей, чем Провидения и Высших Сил, не только к жизни своей и близких, но и к вот этим, этим вот событиям в стране. Он был частью кармы России. Думать об этих изменениях в себе Юрий не удосужился, но постарался стать гораздо более осторожным и незаметным, как будто даже для себя. Чувство причастности прошло. Теперь его как будто и нет, некому быть причастным. Вкрадчивый, но энергичный стук в дверь спас Юрия от наступления тяжёлой меланхолии. Зоя скользнула в приоткрытую Юрием дверь так же вкрадчиво и энергично. Только такие хрупкие материи остаются вечно юными и неизменными. Зоя была непохожа ни на что, значимое и любимое в жизни Юрия. Ни на какое мнимое благополучие, утешение, душевную отраду, радость. Она почему-то беспокоила его и даже несколько раздражала своим присутствием, хотя была крайне сдержана и аккуратна. Юрий не шевелился и не отрывал взгляд от маленькой рыжей помощницы. Часы на стене стучали вместо его сердца и потеряли счёт времени, и вместо него дышал и помуркивал кот, затаившийся где-то в углу. Взрослый уже кот, у которого не было подруги. Зоя выглядела слишком невинно. Юрию вдруг захотелось разрыдаться, как будто он в этот момент терял невинность. Стало стыдно. Возникла спасительная мысль, что Зоя в первый раз пришла вовремя и можно предложить ей посидеть поговорить. Она казалась слегка напоказ строгой, но простой, доброй и открытой. Чтобы сказать Зое хоть слово, необходимо было перевести дыхание. Дыхание почему-то было рваным и его катастрофически не хватало на слова. Юрий неожиданно ощутил, что ужасно не хочет сидеть разговаривать и дружить с Зоей. Она была восхитительна. Юрию ничего не оставалось, как тут же воплотить следующее внезапное желание. Он шагнул к Зое, стоящей уже у выхода, бережным и уверенным прикосновением к хрупкому плечику медленно подтолкнул ее к двери и остановил сухим горячим поцелуем в тонкую, вежливую прощальную улыбку. Неведомое ранее пламя поднялось из пугающей до сих пор глубины, захлестнуло все естество Юрия и передалось Зое. Это было не только влечение тел, но и не благостное слияние душ, а тянущее, выматывающее взаимное изъятие и поглощение. Как будто у страсти был свой изощрённый жестокий план на этих двух незадачливых существ. Как ни странно, мысли Юрия показались ему ясными и опасно заточенными. Зоя здесь только потому, что ее муж в Ленинградской тюрьме. Ее дом, маленький сын и больная мать в Москве. Она нуждается в помощи Григория. Юрий был уверен, что его брат исключительный красавец-мужчина и не одна женщина не может перед ним устоять. Невыносимая ревность сжигала сердце лирического героя. Он сжал дрожащими пальцами костлявое плечо непутёвой хрупкой богини и уже нескрываемо резко прижал ее к двери. Ее строгая высокая прическа распалась, маленькая Золушка стала ещё меньше, ее волосы, пахнущие терпким огнем, упали Юрию на лицо и стало слишком жарко. Нестерпимо хотелось большего — то ли убрать с лица щекочущие волоски, то ли прикоснуться к этому рыжему пламени кончиками пальцев. Он сделал это, уже не помня себя, — Зоя порывисто дернулась — и это было самое сильное влечение, которое способно вынести хрупкое человеческое тело, и даже вечная уставшая душа. Чтобы не задохнуться, им пришлось оторваться друг от друга совсем на чуть-чуть, но сладостная мучительная связь тут же прервалась. Зоя, недоверчиво прищурившись, ранила Юрия холодным взглядом ядовито-зеленых глаз. Его рука упала с ее плеча, цепляясь за зелёную шершавость тонкого шерстяного платья. В ответ Зоя пошатнулась, как травинка, едва задетая косой. Юрий отпрянул, как от удара электричеством. Расстояние позволило Зое медленно отвести взгляд от чистых, отчаянных и каких-то жертвенных голубых глаз Юрия, повернуть за спиной ручку двери. Никто из них не помнил, как она исчезла из его комнаты, но Юрий стоял у закрытой двери теперь один. Очарование ушло и откуда-то снизу поднималась одинокая волна совсем телесной тоски. Юрий знал, что Зоя не вернётся. Он упёрся лбом в косяк и мысленно повторял: выживи, пожалуйста, выживи. Не помогло. Стоял ещё какое-то время и ждал, пока холодная чистая волна поглотит его и отступая, падая, станет мутной, пошлой и приторной. Потом на подкашивающихся ногах прошёл на кухню, нашел еды для кота и покормил его. Кот не был навязчив, а Юрия больше ничего не трогало. Он вернулся в свой кабинет к буфету, достал графин, рюмку. Юрия больше не волновала его вынужденная сдержанность, риск при злоупотреблении алкоголем, привычный порядок, вдохновение, стремление, поиск. Он не доставал альбом и ручку, не писал, только пил. Дыхание восстановилось и дрожь во всем теле прошла, но появилась тяжёлая, давящая боль в груди. Юрий чувствовал, как его маленькое, чёрное обугленное сердце умирает, его вытесняет другое — большое и светлое, живое сердце вечной белой Лары или погибшей в другой комнате женщины. Если Юрий выживет, он заберёт это сердце России с собой, куда бы его не занесло. Будучи врачом он знал неутешительные перспективы при его диагнозе и не раз задумывался, какая смерть мучительнее: от сердечного приступа или от расстрела. Впрочем, быстрая болезненная смерть не так страшна. Юрий ещё ждал звонка брата, но понимал, что вместо Григория могут прийти другие чекисты. Полубезумному мечтателю казалось, что он уходил, уходит, уйдет куда-то очень далеко. И вместо него остаётся — кто-то другой.