Тактильная недостаточность

Прикосновения Чану жизненно необходимы. В прямом смысле. Без них он хиреет, слабеет и болеет. В Аду он валялся в поле пуховых цветов по вечерам, это было так же нормально, как вовремя есть и не забывать спать. А, ой. Ну, в общем, это было обычным делом. Но здесь нет ни двух солнц, ни звёздных колец в небе, ни полей, на которых растут пуховые кусты. Чан выкручивается, как может. Застилает кровать шёлком, носит самые мягкие свитшоты, бросает в своей демонско-человеческой гостиной ковер с длинным пушистым ворсом. Этого хватает надолго, но не навечно. Всё всегда заканчивается одинаково. Хёнджин вздрагивает, когда поздним вечером встречает в окне горящий, как тлеющие угли, взгляд. В окне девятого этажа. Он даже не удивляется. Чан считает, что двери — это для простых смертных, а демону негоже тратить время на домофоны и лифты. Этот демон, вроде как, его приятель. И Хёнджин, вроде как, в полном восторге от этого факта. Потому что, ну вот честно, у кого ещё есть знакомый демон? Чем вообще можно заслужить такое снисхождение? Он, конечно дерзкий, высокомерный и грозный, но чего стоит иначе воспринимать фразу «иди к чёрту». Хёнджин готов к чёрту бежать, лететь, потому что — кто ещё может? Выкусите, смертные! Чан возникает по ту сторону окна часто. Обычно это дружеское приглашение на маленькие демонические пакости, которые заканчиваются написанием нехороших слов на колесах машин и более приличным нападением на пиццерию. Или Чан просто хочет с кем-то поговорить и провести время, прогуляться, посидеть дома и заснуть где-нибудь под диваном, откуда его ни в коем случае нельзя доставать. Но периодически, примерно раз в полтора месяца, всё меняется. Обычно чёрные глаза вдруг загораются красными искрами, а сам он сходит с ума и превращается в кота, упавшего в валерьянку - дико нежного и ласкового. Как сейчас. Ничего личного, просто особенность физиологии. Хёнджин встаёт из-за компьютера и открывает окно. Чан скатывается внутрь и мирно садится на кровать, чинно складывая руки на коленках. Тихонько, как будто это вовсе не его радужки, ставшие похожими на тонкие кольца вокруг огромных зрачков, огнём горят. Все всё прекрасно понимают, не первый день знакомы, не первый раз с этим сталкиваются. Голод. Тактильный. Такой же реальный, как любой другой голод, такой же сильный и неизбежный. Чан от него дуреет, потому что ждёт до последнего, когда мозги уже совсем отключаются, и каждая стенка выглядит привлекательно. Он как-то пошутил: «Как понять, что скоро приступ? Начинаешь любить метро в час пик». Мысль, что, возможно, не стоит тянуть аж до приступа, Хёнджин уже даже не озвучивает. И вот, в очередном помутнении Чан снова приходит к тому одному, которому может доверить эту свою слабость. В первый раз вышло случайно, когда Чан припёрся к нему уже на грани обморока, а потом бессмысленно было искать кого-то ещё. Чан развязывает шнурки на капюшоне толстовки и уже привычно стягивает её. Под ней только бархатистая кожа, хотя на улице ноябрь. — Я немного занят, — сообщает Хёнджин. Не то чтобы дело было важным и не терпящим отлагательств, просто ему нравится дразнить Чана. Потому что Чан… — Ну пожа-а-алуйста, — демон забирается на кровать с ногами и садится, уперевшись руками между коленей, — Прошу… Ради такого можно и душу продать. Хёнджин замирает, Чан цокает языком, закатывает глаза, со вздохом стаскивает с себя штаны и отползает ближе к подушкам. — А ты себе не изменяешь, — усмехается Хёнджин. Как бы просто ни был одет Чан, его нижнее бельё всегда на другом уровне. Чёрные шёлковые шорты (с вырезами по бокам чуть ли не до самой резинки) слишком красивые, чтобы носить их на повседневку под домашними штанами. Просто мнение. Нельзя сказать, что Хёнджину не нравится. Но и сказать, что нравится, тоже нельзя: это секрет. Он вспоминает, как получил по рукам, когда однажды, увлёкшись, надумал их стянуть. Получил острыми когтями и заляпал простынь кровью, которая так и не отстиралась. Ну что ж, в какой-то мере, сам виноват. — Придурок, лучше заткнись и иди сюда, — стонет Чан, падая лицом в простынь. — Могу сразу нафиг пойти, если собираешься называть меня придурком, — фыркает Хёнджин. Конечно, Хёнджин не обижается, потому что, во-первых, Чан немного неадекватен, а, во-вторых, это вообще не то, чем его можно пронять. Но когда Чан такой, он просто не может сдерживаться. А Чан подползает к краю кровати, с мольбой заглядывает в глаза своими светящимися огнями. — Прости меня, пожалуйста, помоги мне, — шепчет. Хёнджин садится на кровать рядом с Чаном и почти кладёт руку на его бедро, когда непонятно откуда взявшаяся смелость вдруг булькает где-то внутри, и ладонь замирает в паре сантиметров. — Разве ты позволишь какому-то придурку трогать тебя? Чан падает навзничь, закрывает руками лицо. — Прости, пожалуйста, ты не придурок, ты единственный, к кому я могу прийти, ради бога, ты мне очень нужен. Хёнджин находит забавным это «ради бога», но совесть его находит тоже, в конце концов. Да и, хоть эти слова и горячный бред, они льстят. — Хорошо, только встань и подожди немного. Чан с тоской следит за каждым движением, пока Хёнджин меняет хлопковую простынь на шёлковую, которая влетела ему в нехилую копеечку. Но оно того стоило. Ресницы Чана подрагивают, когда он ведёт по простыни ладонями, забираясь обратно, а потом со вздохом падает на неё, переворачивается на спину, ёрзает и довольно урчит. Если честно, Хёнджину нравится. Он, возможно, никогда не признается, но, на самом деле, с нетерпением ждёт каждого нового такого периода, когда у Чана чердак начинает свистеть от голода и одиночества. Чану это необходимо, а кто такой Хёнджин, чтобы отказать в помощи, верно? Верно. — Хёнджин, — зовёт Чан. Хёнджин садится рядом и кладёт ладонь ему на грудь, в самый центр, ведёт пальцами вниз, гладит рёбра, потом обратно вверх, по плечам и шее, зарывается в волосы. Чан дышит через раз и кусает губу, льнёт к руке. Слишком красиво. Чан иногда говорит, что у Хёнджина мягкие руки. Наверное, это не то же самое, что целые поля пуха, но всё же. Хёнджин всегда отмахивается, но втихаря мажется кремом и даже считает их личным достижением. Чану нравятся прикосновения где угодно, но особенно он любит, когда трогают грудь, живот, шею и бёдра. Хёнджин тоже любит, и это тоже секрет. Не говорить же демону, какие у него охрененные ноги и пресс. Он нависает над Чаном, упёршись руками в матрас по обе стороны, замирает, Чан сощуривает глаза: — Снова собираешься… Хёнджин ухмыляется. Он уже примерно представляет, как чувствует Чан, его тактильный голод действительно похож на голод — первый кусок самый вкусный. И Хёнджину нравится использовать эту информацию. Он почти падает на Чана, опираясь на одну руку, прижимается к нему, целует шею, а свободной рукой гладит бедро, чуть забираясь пальцами под край шёлковых шорт. Чан отзывается всем телом, гнётся, беспорядочно гладит руками и хватается за чужую футболку, скулит на высокой ноте и прижимает к себе крепче. Хёнджин поцелуями подбирается к уху, и Чан ёрзает, разворачивает голову, потому что поцелуи за ухом ему особенно приятны. Это уже даже не странно. Целовать его вот так кажется абсолютно логичным, ведь губы — очень мягкие, мягче рук, что тут непонятного? Чан дёргается, горлом скрипит, как скрипка, когда его влажно и медленно целуют за ухом, слишком сильно тянет Хёнджина за рукав и с хрустом оставляет на плече по линии шва наверняка заметную дыру. Хёнджин не против. Он пожертвует всей своей одеждой, если понадобится, ради того, чтобы этот высокомерный и дерзкий демонюга и дальше два раза в сезон превращался в ласковое извивающиеся существо, готовое на коленках умолять почесать ему спинку. Нет, Хёнджин не садист, просто Чан слишком красиво это делает. Ему от такого Чана тоже крышу немного сворачивает. Хёнджин становится нежным, услужливым и открывает скилл ублажителя и услаждателя — прости господи за такие издевательства над словами. Он старательно создаёт на поверхности чужой кожи ощущения, наблюдает и любуется, целует плечи, сжимает пальцы на спине между лопатками, позволяет своей футболке щекотать его живот, а чужим коленям сжимать себя по боками. Чан не вкладывает в эти ласки того же смысла, что вложили бы люди. Но для него, похоже, это тоже некий очень личный ритуал, потому что среди всех своих знакомых красными глазами он смотрит только на Хёнджина и, похоже, больше никому об этом не рассказывает. Хёнджин хихикает, пока целует дорожку от ключицы вниз, и Чан дёргается, чем даже немного пугает. — Сделай так ещё раз, — просит он. Хёнджин наклоняется, целует и выдыхает, будто бы с лёгким смешком, от чего в ответ тягуче стонут. — Как ветер в цветах. — Что?.. Ты представляешь вместо меня цветы? Чан смеётся, на вопрос не отвечает, но Хёнджин думает, что цветы — в любом случае достойный соперник, это даже романтично. Если подумать, его прикосновения напоминают демону о чём-то родном, чего ему не найти здесь. И он такой у этого демона один. Чан нежный. Когда совсем уже плохо. Хёнджин уверен, он всегда такой, но показывает это редко. Чан наслаждается абсолютно каждым прикосновением. Хёнджин воспринимает это как исследовательскую игру и шанс выплеснуть собственные мягкие чувства. А их — море. Накапливаются. Но это снова секрет. Просто у него тоже есть потребность в доверительной близости, вот и всё. — Спину, — просит Чан и поднимается на локтях. Хёнджин отрывается от него и позволяет сесть. Чан подползает ближе и поворачивается спиной, наваливается, откидывает голову на чужое плечо, когда чувствует поцелуи на своём, ёрзает, когда широкие ладони гладят бёдра с внутренней стороны, громко дышит и гладит чужие руки в ответ. Хёнджину это нравится. То, как Чан тоже его касается. Может, он сам этого и не замечает, но Хёнджин прекрасно чувствует маленькие движения пальцев на своих руках или в волосах. В первый раз Чан совсем не трогал его руками, как и обещал, теперь он позволяет себе только лёгкие поглаживания и всегда ищет его руки. И это как-то особенно, платонически приятно. Хёнджин чуть-чуть отстраняется, ведёт носом к позвоночнику, замечает, как сильные плечи покрываются мурашками, целует выступающий шейный позвонок и прижимает кожу зубами. Чужая спина прогибается, принимает форму дуги — вероятно, самой красивой, которую только можно начертить. Ох уж эти черти. С ума сойти. Хёнджин снова кусает. Мягко, спокойно, лишь прижимая кожу зубами. Чану так тоже нравится. Неимоверно нравится. Чану нравится всё. Из его горла вырывается короткий высокий звук, а сам он немного наклоняется вперёд, упираясь перед собой руками, открывая спину для прикосновений. Хёнджин кусает плечи, лопатки, загривок. Кто бы знал, что так всё обернётся. Чан прижимается к нему спиной, переплетает пальцы левой руки с его пальцами, что на груди, а правой тянет злополучный рукав, которому, кажется, уже недолго осталось. Хёнджин правой рукой держит руку Чана, а левой держит его самого, чтобы не потерял равновесие. Сжимает зубами плечо осторожно, чтобы не причинить боль, но ощутимо, чтобы слышать мягкий бархатный гул. Хёнджину нравится. Ему слишком сильно нравится. Ему так сильно нравится трогать и наблюдать за реакцией, обнимать его таким беззащитным, чувствовать поглаживания на своих руках в качестве обратной связи, нежно целовать ладони и даже просто гладить, как большую собаку. В такие моменты в Хёнджине просыпаются нежность и увлечённость, которые спят обычно. Хёнджин может сколько угодно оправдываться тем, что это лишь рефлекторный отклик на чужое поведение, но он знает. Он сам этого хочет. И не только он. Голод слабеет постепенно. Чан расслабляется, затихает, оседает и перестаёт беспорядочно двигаться и хвататься. Его руки беспомощно падают, придавленные гравитацией к шёлковой простыни, как и он сам, лишь пальцы перебирают воздух, да с короткими звуками вздымаются лёгкие в ответ на каждое прикосновение. Хёнджин сидит у него на животе и гладит — от груди по плечам и до самых ладоней, потом обратно и можно делать новый круг. Хёнджин встречается с ним взглядом, когда голову посещает любопытная идея. Что, если… — Ты когда-нибудь целовался? Хёнджин руками с плеч переползает на шею, и уже от неё ведёт пальцами к ушам, причёсывает волосы за ними. Чан расслабленно прикрывает глаза. — Нет. Но я… видел в человеческих фильмах. — Хочешь попробовать? Чан открывает глаза и мило, даже немного по-детски поднимает брови. — Что? А зачем это? — Слышал, это приятно, — пожимает плечами Хёнджин. Чан думает несколько секунд, его взгляд блуждает по комнате и по Хёнджину — Я не знаю… Можем попробовать. Что, если мне не понравится? — Тогда больше не будем так делать. Если не хочешь, то не нужно. Я просто как вариант предложил. Чан хмурит брови пару секунд. — Хорошо, давай попробуем. — Можно? — Хёнджин склоняет голову на бок в ожидании ответа. — Да. Он наклоняется ближе, замирает, потому что не совсем понятно, что делать. Чан… красивый? Немного растерянный, разнеженный, с розовыми щеками и тёмными багряными глазами. Уже не горят так ярко. Губы его выглядят неожиданно пухлыми, Хёнджин раньше этого не замечал. Пухлые, мягкие, округлые, пионово-розовые. И зачем демону такие губы? Искушать людей и вводить во грех? С Хёнджином отлично получается. Он искушён, он, возможно, во грехе, он точно не против. Хёнджин наклоняется и прикасается. Мягкие, нежные, горячие. Он целует верхнюю, нижнюю, и это действительно оказывается приятно. Чан немного неловко целует в ответ, возможно, так, как видел в фильмах. Это в принципе про них обоих — немного неловко и как видели в фильмах. Непривычно. Но приятно. Хёнджин целует так, как кажется нужным, как кажется лучше. Медленно, осторожно, даже невинно. Ему нравится это красивое ощущение. Такое мягкое, лёгкое, тонкое. Как будто вежливое. «Уважительный мужской поцелуй» — вдруг проносится в голове, и Хёнджин не удерживается от смешка в чужие губы. Чан открывает глаза и смотрит растерянно, всматривается в улыбку, но понять не может. Хёнджин целует снова, просто прикасается, замирая, и чувствует, как чужие губы расходятся в ответной улыбке. Это тоже как-то особенно красиво. Хёнджин отстраняется, мягко чмокнув напоследок. — Нравится? Чан отводит взгляд, хмурится немного, словно прислушивается, возможно, к своим ощущениям, и коротко, чуть смущённо кивает. Хёнджин старается быть ещё нежнее, чем даже может, чтобы демон, будучи в столь уязвимом состоянии, не чувствовал себя тревожно с ним. Он целует шею, уши, щёки, лоб. Обводит пальцами бока, зарывается в волосы. Берёт за руки. Поглаживает ладони. Всё затихает медленно, постепенно, в какой-то момент. Чан уже не отзывается на прикосновения, Хёнджин чувствует дрожь в своих перенапряженных мышцах и оседает рядом. Он протискивается ближе, притягивает Чана к себе, немного разворачивая спиной, и на автомате продолжает лениво целовать плечо, а потом зарывается носом и пальцами в волосы, да так и замирает. Волосы пахнут немного дымом и немного ванильным шампунем. Тем, который Хёнджин подарил ради прикола. Или не ради прикола, кто знает. — Я люблю тебя, — бормочет Чан тихо, но в комнате ещё тише, его слышно отчётливо, — Ой. В смысле, я не… Ладно, поздно теперь. Да, я люблю тебя. Хёнджин не отвечает, продолжает кудри поглаживать. Горит сарай, гори и хата — решает Чан и признаётся: — Я не заменяю тобой цветы. Пух заменял мне прикосновения, чтобы я не сошёл с ума в одиночестве. Но настоящие прикосновения с ним не сравнятся. И это не только физиология. Я действительно хочу испытывать их с тобой. Я… Я тебе хоть немного нравлюсь? Хёнджин хмыкает в волосы, отчего Чан вздрагивает, и его руки покрываются мурашками. Он немного отстраняется, чтобы ответить. — Давай будем честны, ни одни нормальные друзья не будут делать то, что делаем мы сейчас и ещё немного до этого. Ты вообще сейчас голый, есть ещё вопросы? Или демоны так со всеми делают? — Не голый я… И не со всеми. Я так вообще ни с кем не делал. Чан, улыбаясь, закрывает глаза и переворачивается на другой бок. Прячет лицо у Хёнджина на груди, а самого себя в объятиях, и это как-то трогательно. В прямом и переносном смысле.