Тень фараона

1 Семерхет смотрел на звездное небо. На восходящую звезду Сотис. С восходом этой звезды разливается широкий Нил, оживляющий Египет. Уже были слышны хвалебные гимны: Слава тебе, Нил, идущий, чтобы Египет оживить. Если медлит он, жизнь кончена. Если гневен он, гроза по всей стране. А поднимается он — и ликует земля И все живое от радости. Радуются тебе юноши и дети твои, И приветствуют тебя, как царя... Сотис возвещала о наступающем новом годе. Все радуется и движется вокруг. Слава тебе, Нил! Семерхет подумал о том, что сам когда-то из эрпатора превратится в фараона. Наденет на голову священный урей и Египет падет ниц пред новым повелителем обоих миров. Наследник не знал, хотел он этого или нет. Он не знал, как поступит со своей властью. Эти беспорядочные мысли навеяли на него скуку. Семерхет зевнул и, глянув еще раз на прекрасную звезду Сотис, зашагал во дворец, где праздник был в самом разгаре. Он занял свое место, кинув беглый взгляд на клафт, покрывающий голову отца-фараона и представил, что когда-нибудь будет так же сидеть на его месте на празднестве нового года и все будут называть его повелителем обоих миров. Семерхет пил вино, уставившись на танцовщиц. Он не замечал, как кубки с вином опустошались один за другим. Слушая шутки и сплетни друзей, наследник и сам не заметил, как, совершенно пьяный, уснул. Семерхет проснулся от громких криков и непонятной возни. Настроение было плохое. Голова трещала. Он не мог прийти в себя. — Что там такое?! — громовым голосом спросил наследник.   — О, эрпатор! — испуганно засуетились рабы. — Мы говорили этому человеку, что он не смеет к тебе войти, но он сказал, что не уйдет отсюда, пока не поговорит с вами, что будет сидеть здесь до тех пор, пока не умрет с голоду, либо его не велят казнить. Такое смелое заявление заинтриговало наследника, который в последнее время был подвержен скуке, живя рутинной дворцовой жизнью. — Где этот человек? — спросил Семерхет, выглядывая из-за двери.   — Вот он, — испуганно промямлил раб, указывая на распластавшегося на коленях человека, уткнувшегося лицом в пол. — Идите, оставьте его, — раздраженно крикнул наследник на суетящихся рабов. — Я разберусь сам. Рабы поспешно удалились, дабы не гневить эрпатора.   Семерхет смотрел на коленопреклоненного, который не поднимал головы. — Итак, ты утверждал, что не уйдешь отсюда, пока не умрешь или я не велю тебя казнить? — Да, эрпатор, — не меняя своего положения, отвечал человек.   — Это довольно смелое заявление. Ты не откажешься от своих слов, если я сейчас велю действительно тебя казнить? Не будешь молить меня о пощаде? — спросил Семерхет.   — Нет, эрпатор, на то твоя воля.   — Гм... — Семерхет задумчиво провел пальцами по подбородку. — Что же привело тебя сюда, человек?   — Страстное желание говорить с тобой, эрпатор.   — Так говори, если тебе есть, что мне сказать. Человек молчал.   — Ну же? — с нетерпением спросил Семерхет, скрестив руки на груди.   — Эрпатор, я люблю тебя так сильно, что умру сию минуту... Если ты только прикажешь!   — Если я прикажу, у тебя не будет выбора, — хмыкнул Семерхет. — В любом случае, благодарю за преданность будущему владыке двух миров и вашему фараону. После минутной паузы человек снова заговорил. — Я люблю тебя не только как будущего владыку двух миров и великого фараона. Я люблю тебя, как все... Я не пропустил ни одного шествия и празднества, чтобы лицезреть тебя хотя бы издали... чтобы иметь возможность поцеловать след от твоей сандалии... Любовь с такой страстью кипит в моей груди, что я боюсь обратиться пеплом. Нет больше сил терпеть этой пытки и я захотел сказать тебе это перед своей смертью, ибо ты непременно велишь казнить меня за мои дерзновенные речи, великий эрпатор... Все это время Семерхет слушал, закусив губу и скрестив руки на груди. Его смотрящие вдаль миндалевидные глаза слегка раскрылись от удивления, а брови дернулись. — Подними лицо, — властно сказал он. Человек поднял голову. Семерхета буквально ослепили яркие, влажные глаза этого человека, цвета лазурного неба, совершенно несвойственные египтянам. Ни у одного племени Семерхет не видел таких поразительных глаз. Человек был молод. Лицо его было красивым и очень женственным. Кожа смуглой, но очень отличалась от египетской, медной. Волосы были гораздо светлее. Да и черты лица явно не попали под стандарт урожденного египтянина. — Хоть ты одет по-египетскому обычаю и носишь такую же прическу, как мы, сразу бросается в глаза то, что ты не египтянин, но, вижу, что и не раб. Кто ты? Какого племени? Молодой человек смутился и его поразительные глаза бегали из стороны в сторону, чтобы не встретится с глазами эрпатора. — Амон-Ра свидетель, о мой милостивый господин, что я и сам не знаю, из какого я племени и как попал в Египет. Я не знаю своих родителей. Меня младенцем нашла в зарослях тростника бедная египтянка. Она воспитала меня, как своего сына и дала мне имя Ани. Чтобы как-то свести концы с концами, я работаю танцовщиком на празднествах в богатых домах. Такова моя история. Но перед тем, как ты велишь меня казнить за мою неслыханную дерзость, мой великий бог, разреши припасть губами к твоей сандалии... Это все, чего я хочу и почему я здесь... Семерхет наклонился к Ани, схватил его подбородок в свою ладонь и впился губами в его губы. Семерхет всегда любил делать что-либо непредсказуемое, он презирал скуку и любил подобные интригующие эпизоды. Эта непосредственная искренность молодого человека, его поразительные глаза и необычная внешность удивили наследника. Семерхет оставил губы Ани в покое. Наследник видел как тяжело вздымается его грудь из-за того, что перехватило дыхание. Он представил, как бешено колотится в этой груди сердце этого человека. Ани снова распростерся ниц, а Семерхет тронул рукой его волосы. — Какие мягкие. Наверняка такое должно быть на ощупь облако...   — Я раб, ничтожная песчинка пред великим милосердным богом... Сандалии Семерхета увлажнились слезами, текущими из глаз Ани. Наследник задумался: "Так, для всех я всегда буду великим богом, недосягаемым владыкой фараоном. Меня будут любить как фараона, а не как Семерхета. Что же тогда делать Семерхету, куда деваться? Он будет страдать"... — Встань! — сказал Наследник.   — Я не смею...   — Встань, это приказ... Вот поразительные глаза Ани смотрели наравне с миндалевидными подведенными по-египетскому обычаю глазами Семерхета. Они были почти одного роста. Наследник казался крепче, мужественнее, тело же Ани было хрупким, подобно тростнику. — Я не собираюсь тебя казнить, — сказал Семерхет, — ибо люблю казнить лжецов и лицемеров. В твоих же словах я вижу искренность и чувство. Хочу, чтобы ты вечером был во дворце и танцевал для меня. Если мне понравится твое мастерство, я возьму тебя придворным танцовщиком, ведь твоя семья нуждается в деньгах. Чтобы тебя пропустили в мои покои, возьми перстень. Наследник поспешно снял с пальца перстень и надел на палец Ани. На его тонком пальце перстень наследника просто болтался. Ани припал к руке Семерхета и окропил ее горячими слезами признательности, которые текли из его глаз.                 2 — Приветствую тебя, милостивый эрпатор!   — Приветствую и тебя, жрец лучезарного Амона-Ра! — в том же тоне ответил наследник, посмотрев на лысый череп верховного жреца Неферхереса. Неферхерес и наследник относились друг к другу с завуалированной, но всегда понятной лишь им одним взаимной иронией. Неферхерес был хитер, он прекрасно замечал неприязнь Семерхета к жреческой касте. Иметь такого фараона было бы крайне невыгодно. Власть жрецов была настолько велика, что сам владыка обоих миров находился опутанный ее коконом. Семерхет прекрасно понимал это. Он даже начинал сомневаться в существовании богов. Сомневался, что бог Хнум разгуливает с головою барана, что священный скарабей олицетворяет бога восходящего солнца Хепера, что существует богиня-скорпион Серкет, а у любвеобильной Хатор голова коровы. И что все тот же Хнум с бараньей головой вылепил на гончарном кругу землю и людей. С другой стороны, не будь этих персонажей, откуда все взялось: люди, земля, небо, бегущие по небу облака, солнце? Они же не могли взяться сами по себе? Семерхета раздирали противоречия до такой степени, что он боялся сойти с ума, задумываясь над сущностью мироздания. В конце концов, он пришел к выводу, что если боги и существуют, то они вовсе не таковы, каким представляют их жрецы, наполняя свои кладовые народным зерном и золотом из казны фараона. — Боги снова голодны и требуют новых пастбищ? — не преминул ляпнуть Семерхет, ехидно улыбаясь.   — Не стоит шутить с богами, великий эрпатор, ведь они могут и покарать, — с не менее ехидной улыбкой отвечал Неферхерес.   — Ну, что ты, жрец, великим я стать еще не успел, а о том, что все мы смертны и тебе забывать не стоит, — сказал в ответ наместник.   — И только тень Ка бессмертна, — продолжил его фразу Неферхерес, проследовав со своей свитой в покои фараона. Семерхет не ошибся, Неферхерес пришел, чтобы требовать для своих храмов обширных пастбищ. Семерхета всегда возмущала несправедливость. Египетский народ работает, не покладая рук за жалкие монеты, которых едва хватает на лепешку и пиво, жрецы же купаются в роскоши, их "тяжкий" труд заключается в воссылании хвалебных гимнов богам. Семерхет знал, что, когда придет к власти, он не сможет этого терпеть. Он не позволит больше жрецам обкрадывать казну. Поэтому предстоит тяжелая борьба, в которой, возможно, он проиграет. Ведь парадокс заключается в том, что жрец, который обкрадывает народ, для народа — благодетель. Народ легко запугать, им легко манипулировать, суля небесные кары, управлять, как стадом козлов. Разве осталась еще у кого-то способность мыслить! Семерхет печально прилег на свое ложе, сняв клафт, и швырнув его в сторону. Черные, смоляные волосы рассыпались по плечам. Многие думы не давали ему покоя. В глубине души он боялся надеть корону Верхнего и Нижнего Египта. Семерхет пребывал в своих глубоких часовых думах, пока не заметил волшебные голубые глаза сидящего перед ним на коленях Ани, которые смотрели на него, как будто он был идолом в фиванском храме. По лицу Семерхета пробежала мимолетная улыбка. Ему приятно было видеть этого молодого человека, такого искреннего, дерзнувшего своей головой ради минуты откровения. Семерхету захотелось сделать этому человеку что-нибудь приятное, чем-то порадовать его, но он не знал чем. Ани склонил голову и продолжал оставаться в таком состоянии. — Я хотел посмотреть твой танец, — сказал наследник безо всяких вступлений. Он приказал принести вина и позвать раба-музыканта. У Семерхета был раб, который очень искусно играл на тростниковой дудочке. Наследник мог долго слушать его и думать о своем. Чудесная музыка, прекрасная, навевающая какую-то тоску, мелодия. Ани начал танец. Так тростник колышется при дуновении ветра. Хрупкий, тонкий. Его легко сломать. Так прекрасно танцевал Ани, как этот тростник танцует, заведенный ветром. Семерхет пригубил вино. На глаза набежали слезы. Он почувствовал себя в этом дворце очень одиноким. Друзья его были совершенно другими, они никогда ни о чем не задумывались, не любили рассуждать, да и иметь такого друга, как Семерхет (эрпатора и будущего фараона) было для них выгодно и почетно. Наследник устыдился своей слабости. Он смотрел на этого мальчика, такого откровенного с ним, на его красивый танец под мелодию тростниковой дудки. — Довольно! — сказал Семерхет,чувствуя, что слезы помимо воли набегают на глаза. Он отослал раба-музыканта.   — Ты принят в придворные танцовщики, — сказал Семерхет, — я очарован танцем.   — Ты самый милостивый из богов...   — Ты не можешь смотреть мне в глаза? Тебя гложет любовь ко мне, как к мужчине? — спросил Семерхет, видя смущение и замешательство Ани. — Подойди, не бойся меня. Ани кинулся на колени перед ложем эрпатора.   — Присядь рядом со мной и возьми вина, — сказал Семерхет. — Давай же. Твой бог так сказал. Хотя я никакой и не бог, а такой же смертный человек, как и ты. Разница в том, что меня будет украшать урей, а тебя наряд танцовщика. Ани неуверенно сел на край ложа, он по-прежнему не мог смотреть наследнику в глаза. — Расскажи, за что ты полюбил меня? Как это вышло? Какой был тогда день? — спросил Семерхет, пытливо вглядываясь в лицо Ани, глаза которого были подведены на египетский манер.   — Это было тогда, когда сухой хамсин начинает дуть в нижнем Египте. Ты ехал на колеснице, в окружении ореола солнца, прекрасный, словно спустившийся с небес Гор. Я был сражен твоей красотою и величием, твоей мужественностью и славой. Я пал ниц, когда ты проезжал мимо, господин, и целовал дорогу, по которой проехала твоя колесница. В тот день у меня зародилась пылкая любовь к тебе... Семерхет усмехнулся: — Ну вот, теперь, сидя рядом со мной, ты прекрасно видишь, что я никакой не бог, что славы я еще не добился, не совершил ни одного похода и ничего еще не сделал для народа своего, а, возможно, без солнечного ореола, при свете дворцовых факелов я уже не кажусь тебе столь прекрасным и величественным? Что ты чувствуешь сейчас? — Сон... Мне кажется, что этого не может быть... Что я, ничтожный раб, сижу на краю ложа могущественного господина... Семерхет дотронулся до его руки: — Твой господин тоже любит тебя.   Рука Ани задрожала. Глаза вспыхнули. Лицо залила краска.   — Господин, сжалься, не насмехайся над своим рабом, который и без того несчастен...   — Мой мальчик, я знаю, что ты не умеешь врать, слова твои искренни и я чувствую, как они льются из твоей души, — перетекая в мою душу... Семерхет погладил Ани по плечу и ласково посмотрел в глаза.   — За твою искренность мне хочется доставить тебе радость, чего бы ты хотел? Насыпать тебе золота или подарить какую-нибудь драгоценность на память обо мне? Ани покачал головой.   — Что же ты хочешь?   Он молчал.   — Что же еще может хотеть человек, который страстно любит другого, как ни его ласки, нежности, внимания? Я прав? Ани молчал. Семерхет дотронулся до его губ рукой. Пальцы наследника украшали фамильные перстни. Семерхету надоели эти побрякушки. Он снял их и выбросил в угол. Наблюдающий за эрпатором раб-привратник просунул руку в приоткрытую дверь и дотянулся до толстого перстня. Раб с жадностью схватил перстень, радуясь богатой добыче. Семерхет снова дотронулся до губ Ани. Провел по ним пальцем. — Я поцелую тебя нежно-нежно, поцелую того, кто любит Семерхета таким, каков он есть... Ани казался живым трупом, настолько был бледен, несмотря на смуглость кожи. Семерхет так медленно поцеловал его, что у самого мурашки пошли по коже. Он ласково обнял тонкий стан Ани и прижал его к себе. Провел рукой по волосам.   — Как сильно колотится твое сердце... Ты молчишь. Потому что я, будущий фараон, а ты безродный танцовщик... Но пусть эрпатором я стану завтра, позволь мне этой ночью быть Семерхетом, быть собою... Его глаза слегка увлажнились. Ани заметил это и был до глубины души тронут. Он начал отчаянно целовать руки наследника.   — Скажи: Семерхет...   — Семерхет... — повторил Ани медленно. Наследник обнял его за шею, крепко прижав к себе. Он хотел слышать стук сердца Ани. Он хотел, чтобы Ани слушал стук собственного сердца. Семерхет опустил Ани на ложе, склонившись над ним, поймав его губы. Хрупкое тело Ани дрожало в его руках от каждого прикосновения, от долгого, нежного поцелуя, которым наградил его наследник. — Хочешь быть со мною этой ночью? — спросил Семерхет. Ани издал вздох. Это блаженство граничило с безумием. Он задыхался в объятиях наследника. — Если ты даже разрежешь мое тело на куски, я сочту это за благо, — проговорил Ани. Словно наперекор его словам, Семерхет был очень нежен и внимателен и обращался с Ани как с хрупкой дорогой вещью. Семерхету захотелось плюнуть на все и окунуться этой ночью в омут любви и страсти, осчастливить кого-то, осчастливить себя. — Бог... бог... — шептали губы Ани, на глаза наворачивались слезы. Семерхет целовал каждый кусочек его тела. Ани не мог пошевелиться, словно парализованный, отдав себя во власть господина, нежного и одновременно такого страстного. В миг, когда Семерхет почувствовал, что их тела стали близки, в его голове пролетела мысль: "Боги милосердные, я люблю его, клянусь Амоном!" Как неслыханно приятна была эта трепетная близость с его телом! Этот откровенный язык жестов и движений, говорящих за себя лучше любых слов. — Господин, какова судьба моя будет теперь? — спросил Ани. Глаза его смотрели с невыразимой тоской и скорбью.—Эта ночь станет последней? Ты навсегда забудешь обо мне, ибо я никто для тебя... Ани твердо решил покончить с собой, если наследник отвергнет его. Ибо жить отвергнутым с воспоминаниями об этой ночи и этих поцелуях было невыносимо и смерть бы стала облегчением. Семерхет поцеловал его в хрупкое плечо. — Отчего же я должен забыть о тебе? Твой господин любит тебя. И пусть это ложе станет пристанищем наших душ. Семерхет погрузился в сон, а Ани не мог сомкнуть глаз, переполненный осознанием нереальности происходящего и безумным восторгом. Он снова припал к руке своего спящего господина. Тихонько обливая ее слезами и поцелуями. С ухмылкой прикрыл дверь раб, поднявший перстень. Он поспешил к Неферхересу, в надежде получить за свежие новости еще и золотую монету.