Царь Эдип, запах сандала и песнь об океане

— Ты знаешь обычаи пустыни? — Нет. — голос Джессики был наполнен осторожностью всего её существа, словно лидер ситча был дикой пантерой, и каждое лишнее движение или слово потенциально опасны. Она добавила: — но многие считают мои знания драгоценными. — Только мы судим по собственным законам. Понимаешь, женщина? Но он ещё юн, — палец в перчатке указал в сторону Пола, — я возьму мальчика-мужа с собой, твоего сына, и на нём будет моё слово. Но что касается тебя… ничего личного, правила требуют поступать в общих интересах. Пол сделал полшага вперёд, и Джессика различила недоверие в его дыхании, даже в том, как он шаркнул песком под своими ногами — она могла читать его без слов и букв. Достаточно только его тела. — О чём идёт речь? — спросил он ровно, с той же осторожностью, что и Джессика. — Если ты с младенчества не воспитан в обычаях пустыни, то, не зная наших обычаев, — начал Стилгар, пристально вглядываясь в мать и сына, этих пришельцев, говорящих и двигающихся как один — на мгновение это напугало Стилгара, он никогда не видел столь похожих глаз, черт лица, хоть и знал, что они мать и сын. — Не зная наших обычаев, — повторил он после размышлений, — ты можешь погубить целое племя. Джессика поняла, что её жизни угрожает опасность и едва заметными жестами приказала сыну: «Лезь наверх после моего рывка». При этом её лицо изображало ту эмоцию, которую от неё ждал бы лидер ситча — беспокойство и неуверенность. Она видела, что мужчина изучает её, пытается наглядеться вдоволь прежде, чем избавиться. Задумчивость Стилгара могла погубить его, будь Джессика и Пол настроены решительно. Он заметил, как легко они понимают друг друга, как могут изъясняться и не сказать при этом и слова, даже жесты зачастую были не нужны. Они были нераздельны, как две арракийские луны, как два близнеца. Джессика словно в обмороке начала оседать на землю. Естественное движение слабого инопланетянина, измотанного путём Шай-Хулуда. Пол хорошо узрел это: Джессика воспользовалась мнимой слабостью женщины, а после готовилась внезапно атаковать Стилгара. И, при первом же движении матери, Пол отступил и спрятался в сумеречной тени. Карабкаясь вверх и сложив оружие в кушак, он не оглядывался вниз будучи безоговорочно уверенным в силе своей матери. На самой верхушке скалы он добился преимущества: он лез тихо дюйм за дюймом, как умел, и скоро каждый из фрименов был у него на прицеле. Рёв лидера отозвался в его ушах: — Назад! Она сломает мне шею, если вы подойдёте ближе. — Но мальчишка сбежал, Стил, что нам делать… — Конечно, он убрался! Пустоголовые… полегче, женщина! — Прикажи, чтобы они перестали преследовать моего сына и не смели прикасаться ко мне. — жёстко произнесла Джессика, чьи когда-то нежные лебединые руки крепче мужских сжимали теперь горло Стилгара. — Но, Стил… — Делайте, как она говорит! Делайте, иначе я помогу ей расправиться с вами! Разве вы не видите — этой женщине нет цены… «Стилгару стоило меньше акцентировать внимание на своём молниеносном поражении», — промелькнуло в голове леди Джессики. Тем не менее, фримены выглядели напряжёнными, хотя и положения их тел более не кричали об опасности. Они выжидали и были послушны. — Теперь отпустишь меня? — спросил Стил, тяжело дыша из-за по-прежнему крепкой хватки на его широкой шее. — Отпущу. — ответила Джессика, расцепив руки и поднявшись перед замершим в котловине отрядом. «Что же, если я умру, Пол будет знать, какова цена их обещаниям.» — подумала она, пытаясь мысленно дотянуться до того места, где сын мог прятаться. Прятаться ли? Скорее всего он сидел в укромном месте тихо, но твёрдо, готовясь спустить курок в любой момент.

***

— Пора идти. — Стилгар неловко пошевелился. Он посмотрел на утёс, на тот карниз, где прятался Пол. — Эй, парень! Можешь слезать. Но никто не отозвался, в котловине, как прежде, стояла тишина. — Лучше посмотри, что там с твоими приятелями, — сказала Джессика, — мой неуклюжий сын грубо обошёлся с ними, когда поднимался вверх. Стилгар мог поклясться, что увидел едва заметную улыбку лишь на пару секунд. Женщина поспешила добавить с некоторой гордостью: — И заметь, он даже не шевельнулся, когда ты ему приказал. — Получается, сын будет слушать только тебя? Это хорошо… — Пол, теперь ты можешь спускаться! — Джессика позвала негромко, но достаточно, чтобы вскоре вместо ответа послышалось шуршание спадающего с расщелины песка. Так, словно кто-то начал спуск. Полу меньше всего хотелось смотреть под ноги. Серо-синее небо и совсем поблекший свет двух лун заколдовали его разум и внимание. Вскоре он встретится лицом к лицу с матерью — там, внизу, где отблеск лунных блюдец будет сокрыт от его глаз. Юноша не мог и помыслить, какой ужасный исход будет у такой благословенной ночи.

***

И благословенная ночь сменится рассветом. Яркое солнце скоро восстанет окончательно, и каждый из отряда Стилгара понимал — задерживаться на месте опасно. Однако древнейшие инстинкты выживания были повержены, и каждый, кто ещё недавно боялся рассвета и нового дня, пристально следил за разворачивающимися событиями. Бой пришельца и храброго Джамиса, бросившего вызов. Исход: кровь и смерть. Джессика не знала, как ей поступать и как правильно вести себя. Она была рада, что именно её сын выйдет из боя победителем. Но когда Пол убил Джамиса и с гордостью прошёл сквозь коридор из рук и восхищённых лиц фрименов, женщина не могла не ужаснуться. Сын впервые в своей жизни отнял жизнь у человека, но единственное, что отображалось на его лице — лёгкая тень превосходства, которую могла заметить и заметила только женщина, знающая его лучше себя самой. Джессика, разглядев искру эйфории в глазах Пола от признания этих людей, почувствовала подступающий к грудной клетке холодный гнев. Она слишком долго ограждала своего сына от этого… И как легко Пол убил, как быстро он перешагнул через эту бессмысленную смерть. Джамис не был ему врагом, он был врагом лишь самому себе. Тщеславный фримен не заслуживал хладнокровия от восемнадцатилетнего юноши, чья рука впервые с момента рождения пустила горячую кровь. Джессика, подобрав в собственной голове нужные слова, решительной поступью направилась к сыну. — И как тебе это нравится — быть убийцей? — спросила она презрительным тоном. Пол обернулся, выражение его лица мгновенно переменилось — будто он вспомнил, что пришёл в эти равнины не один, и где-то поодаль стояла мать, женщина, которую когда-то он боготворил. За завесой всех прежних мыслей и пережитых чувств Пол заново узнал в этой незнакомке мать и потому немного занервничал под её пристальным взором. — Что? — переспросил он, застыв так, словно женщина ударила его. — Я спросила, как ты чувствуешь себя. — Джессика продолжала давить на Пола. Ей казалось важным образумить сына и не дать прорасти тщеславию внутри него, пусть и то уже пустило корни. — Тебе понравилось убивать, Пол? «Тебя этому учили? Искать себе могильную ямку и уповать на благосклонность Великой Матери?» — вспомнилось Полу. Джессика осуждает его. Под холодным взглядом матери лицо Пола покрылось липким жаром. Невольно он глянул в то место, где растекалась алая кровь с тела Джамиса. Тупой страх вновь сковал его, и он почувствовал себя потерянным. Стилгар сказал — упомянул вскользь, если быть точным, — что теперь вода Джамиса — его вода; сын Джамиса и жена его, ковёр на стене обители Джамиса — всё это его, Пола. Но он не нуждался в этом, он не рад этому, как не рад и его смерти. Неужели Джессика этого не понимает? «Лучше бы ты ударила меня» — сказал сам себе Пол, вновь посмотрев на мать, не желая что-либо ей отвечать. — У него не было иного выбора, Джамис и сам это прекрасно понимал. — послышался вдруг мягкий юный голос фрименской эльфийки. Джессика вспомнила, как Стилгар позвал её по имени, когда они только заключили соглашение о перемирии. Чани. То, как осуждающе Джессика смотрела теперь уже на Чани, напомнило Полу о необходимости поговорить с матерью, объясниться и умерить её гнев. — Послушай, я… — начал было Пол, — Ты же знаешь, каково мне было. Джессика повела головой, продолжая смотреть прямо сыну в глаза, и на каком-то неясном уровне Пол понял, что говорило это её движение. Она не доверяет ему. — Когда настанет время, и ты захочешь моей бурды, — разрушил тишину Стилгар, — не вздумай играть со мной… — Но я не играл! — Пол умоляюще смотрел на Джессику, словно главной его целью было уверить в искренности своих слов только лишь её. — Я не хотел убивать Джамиса! Я пытался прекратить это! — Так вот, почему ты предложил ему сдаваться… — задумчиво заключил Стилгар, прищурив свои синие глаза, — Понимаю твоё смятение… у нас другие обычаи. Однако вы, пришельцы, скоро поймёте их смысл. — Нет, Стилгар, — прервала его Джессика, — Полу следует покинуть Арракис как можно скорее. Любым способом. Контрабанда, подкуп… что угодно. — Я не стану. — прервал молодой человек. — О чём ты говоришь? — мать подошла ближе, не доверяя услышанному. Юноша молчал. Она смотрела в его глаза — обыденный обмен мыслями и чувствами — и не видела его. Что-то отчуждённое смотрело на неё сейчас, и Джессике оставалось только продолжать смотреть в ответ в надежде, что ей лишь показалось. — Отец шёл сюда не за специями… — Пол сделал паузу, — Герцог знал, что ценность Арракиса — в этих людях. В жителях этой планеты. И мы пойдём вместе с ними. «Что это значит?» — подумала леди Джессика, едва раскрыв в удивлении бледные от усталости губы. Последние несколько дней она по-настоящему страдала и боролась с собственными страхами, с пожирающей изнутри тревогой и скорбью, она ломала себя всю и своё тело, тешась только лишь одной мыслью: это ради Пола и это не навсегда. «Не навсегда, — убеждала себя женщина меж тем, как в очередной раз напрячь мышцы ног и устоять в потоках пыли и песка, — это скоро закончится.» И всё ради чего? Чтобы позже Пол сказал, что их с Джессикой путь всё это время лежал в пустыне с этим диким народом? Конечно, открыто Пол никогда не задал бы этого вопроса, но его обыденно сонные веки томились в ожидании, а глаза пытались распознать эмоции на лице матери. Он рассуждал: «Значит ли её молчание то, что она со мной?». Как будто была альтернатива. — Теперь ты один из нас, юноша, — Стилгар положил крепкую руку на плечо Пола. Кто-то из отряда выкрикнул: — Надо бы дать ему имя, Стил! Джессика недоверчиво прищурила глаза, она изучала и впитывала каждый обмен словами, каждое движение этих людей, она запоминала их повадки. Теперь, после решительного отказа Пола покидать Арракис, ей необходимо приспосабливаться. — Действительно… — Стилгар потянулся руками к собственной бороде, что покрылась пылью, — имя должно быть у каждого человека, познавшего жизнь. Маловажно, познал ли он жизнь впервые, родившись, или вновь, переродившись. Я вижу в тебе силу, подобную камню, что держит колонну. Среди нас тебя будут звать Усул — основание колонны. Твоё тайное имя. Есть на то твоё согласие? — Да. — коротко ответил Усул. — А теперь, каким мужским именем назовёшь ты себя сам, чтобы мы могли обращаться к тебе открыто? Пол замешался. Он поглядел на Стилгара, а затем на мать. Он задумался, прокручивая в своей голове самые значимые события, казалось бы, за всю свою сознательную жизнь. Он вспомнил зверька, увиденного в пустыне и видениях, тех, где он был с Чани. Чани, продолжавшей и сейчас стоять подле него. Эта девушка была невысокого роста, а глаза её горели какой-то нерастраченной отвагой, силой дитя, порождённого в песках. То, как она тихо возмутилась себе под нос на обзывание Стилгара: «Назвать меня дочерью ящерицы!» позабавило Пола, хотя мгновением ранее он был у неё на мушке. Маленький эльф подарила нож-крис, оружие, которое наверняка многое значило и для неё самой. «Мне подарила его тётя», — сказала Чани, самоотверженность девушки заставила Пола на мгновение расслабиться от тревожности перед грядущим сражением с тогда ещё живым Джамисом. Пол чувствовал, что Чани будет играть значимую роль в его дальнейшей жизни. Потому он принял, как принял из её рук нож-крис, эту зарождающуюся симпатию и вцепился за это лёгкое чувство, словно за спасательный рычаг. Освободиться, убрать то едкое и уничтожающее изнутри. «Возможно, ты — моё спасение?» Возможно… хотел бы Пол знать всё о его судьбе с Чани уже сейчас. Однако трепетала с новой силой и билась где-то глубоко та волнительная привязанность, когда глаза невольно обратились в сторону молящейся на камне Джессики. Некогда красивые и живые глаза её сейчас приняли несчастливый посеревший оттенок. Пол видел этот оттенок единожды: тогда, в палатке, когда он обозвал мать ведьмой и был готов почти оттолкнуть с устрашающей силой прочь от себя. Когда Джессика проснулась несколькими часами позже, Пол подал ей воды и затем, особенно ласково, смотрел на неё и гадал: почувствовала ли мать во сне, как он поцеловал её лоб и уголок дрогнувших губ, извиняясь. Ему было очень стыдно, но также он не знал, сможет ли он не повторять этого снова, сможет ли сдержаться в следующий раз. Пол, после долгого молчания — которое наверняка сочли за серьёзные размышления, — заговорил: — Стилгар… как у вас называют того маленького зверька похожего на мышь и с большими ушами? Я видел эту мелюзгу в одном из котлованов, когда мы шли сюда. — Это Муад’Диб, очень мудрое создание. Отныне звать тебя так? — Да. Пол расслышал недовольный вздох Джессики и через плечо глянул на неё. Она заметила это и поспешила объяснить: — Мне всё равно, как будут звать тебя они. Тебе тоже должно быть всё равно, главное помни своё настоящее имя. Имя, данное тебе от родителей, — Джессика сглотнула подступивший ком, — имя, данное отцом и фамилию, передавшуюся от предков. Стилгар, заметив, как тихо говорила что-то молодому человеку мать, поспешил прекратить это. Словно в том была какая-то опасность. — Так ты хочешь, чтобы мы звали тебя Муад’Диб, или нет? — спросил он. Шорох ветра из будущего. Обволакивающий, вечно созидающий и вечно творящий Арракийский песок шептал, колдовал: Муад’Диб, веди нас! «Этому не бывать», — подумал Пол. — Но я Атрейдес. Достойно ли отказываться совсем от имени, что дал мне отец? «Здесь я стою и здесь я останусь!» — так говорил отец, и в складке между его бровей в ту минуту показалось что-то по-древнему озлобленное, словно сам гордый Атрей диктовал ему те слова. Полу никогда не забыть ужина в резиденции Арракина и патетичности в глазах герцога Лето… Есть старинные поверья о том, что перед неминуемой смертью человек глядит иначе, говорит иначе и даже дышит. В тот недалёкий день Пол не понял, что было не так с отцом, теперь же было ясно: всё его существо готовилось к скорой кончине. — Сила и мудрость… большего и не попросишь… Легенда верна. Лисан-аль-Гаиб. — Стилгар кивнул, — Здесь у нас не забудут, кто твой отец, и твоё имя — твоя судьба. Отряд вновь поприветствовал по-новому названного юношу, пока Джессика, не желая быть частью их всех, теснилась на одном из камней. Пол и не успел заметить, как она покинула его и как отошла, ведь ещё недавно она находилась прямо подле его левого плеча, недовольно дышала и устало озиралась по сторонам. Он понимал, что сейчас какая-то сложная борьба происходит внутри неё, что-то отдалявшее их друг от друга посеяно в её сердце, что-то, что придавало её лицу абсолютно сумрачный оттенок кожи. Полу показалось, что он впрямь расслышал, как губы её шевельнулись, и рот произнёс: «Что мне делать?» Она, ощутив всем телом пристальный взгляд, посмотрела в ответ и попыталась изобразить подобие улыбки. Грустной и неправдоподобной. И Пол впервые понял, что есть очень много того, чего мать не хотела делить с ним. Этот взгляд говорил вместо неё. «Пусть так. Ты имеешь право пережить это в тишине» — но подумал и повернулся к ней спиной. Пусть мать расслабит все мышцы лица, пусть побудет хрупкой и ранимой, пусть вдоволь потупит свой взгляд и ненадолго забудет, что должна быть сильной. В конце концов, такова природа их отношений — вынуждать друг друга, заставлять. И в этом же кроется причина их извечной борьбы. Снова и снова. В который раз. Стилгаром было решено переждать день в одной из близлежащих котловин. Конечно, это сильно тянуло драгоценное время, но солнце уже с высока строго бдило свой дозор и злостно карало отважившихся идти по его владениями днём. Леди Джессике всё это начинало порядком надоедать. Она измотана, потому что с недавних пор её тело работало за двоих: ребёнок высасывал всю энергию из женщины подобно тому, как воду тела высасывал конденскостюм. К пещере Хребтов они подошли, едва посветлело. Конечно, не иначе как милостью богов добрались до перевала столь быстро, — сказал кто-то из отряда, но Пола не интересовали слова этих людей, не сейчас, когда голод и усталость подступали к его горлу и неприятно тянули, обжигали. Любой шум и речь воспринимались не иначе как набор звуков. Однако, его внимания хватило на то, чтобы заметить лидера ситча, направляющегося к недавно победившей его женщине. К его матери. Пол странно для самого себя прищурился — о чём Стилгару, пусть и вожаку, говорить с его матерью сейчас? Усевшись на камень, Пол проигнорировал Чани, вежливо, но с явным пренебрежением подающую ему чистую одежду. Она что-то лепетала о необходимости дать телу подышать, и Пол лишь изредка кивал. Меж тем, Стилгар взял Джессику за руку: — Хочу кое-что тебе показать, таинственная женщина. — он повёл её за собой, обогнув выступ из большого камня, преграждающего выход света в пещеру. И в этот самый момент из-за дальнего горизонта родилось солнце, поначалу жирное и блестящее, как кусок масла, а позже слепящее и жгучее. Долина из песков просветлела, лучи ласкали дюнные волны и лежащие на поверхности коричневого цвета специи. Пыль вздымалась от порывов ветра и походила на вуаль из мелких частиц. Запах меланжа донёсся до самой груди женщины. Почему-то Джессике показалось, что она в самом деле почувствовала вкус солнечного света в тот момент. — Солнце словно выпрыгнуло из-за горизонта, — заметила она, оглядываясь. Глаза Стилгара изучали её с чистым, неразбавленным благоговением. Она узнала эти глаза, часто мужчины смотрели на неё так, и Джессика не могла не спросить: — Ты ведь помнишь, что я была дамой герцога, действительно благородного человека… — Извини, — мягким голосом ответил Стилгар, — знай: мы не берём женщин против их воли. Тебе нечего бояться. — Я и не думала тебя бояться, со мной мой сын — он уже защитил меня перед вашими людьми, и вы нарекли его одним из вас. Это было бы просто неуважительно по отношению к нему. Слова о Поле вдруг заставили Стилгара напрячься, а брови нахмуриться, и воцарилось молчание. Джессика вновь поглядела на солнце и задумалась. В голосе Стилгара она услышала невысказанное предложение большего, нежели просто покровительство. Ему нужна была жена? Но, несмотря на возможность такого приятного союза — союза двух сильных людей, — эта идея показалась леди Джессике неправильной. Что в таком случае будет с Полом? Кто знает, каковы здесь отношения родителей и детей? Ещё и её дочь… последнее упоминание, последний поцелуй умершей любви, ласкового герцога с оливковой кожей. Как всё же нелепо Джессика подчинилась древней потребности жизни перед лицом смерти — рождению нового человека, части её самой. «Любовь — это падение, а дети — это слабость» — вспомнила она свои прежние мысли. Считает ли она их правыми теперь? Она не может дать ответа. — Я хочу от тебя дружбы и доверия, — разрушил молчание мужчина, — взаимного уважения. Только и всего. — Понимаю… — неуверенно ответила она. — И ты будешь доверять мне? — Я слышу искренность в твоих словах и доверяю уже сейчас. — Тогда слушай: среди нас принято особо чтить сайидин. Они учат и вливают в наши сердца высшую силу. И сайидина, наша Преподобная мать, стара. И я знаю о пророчестве — ключи от счастья в руках одной из вашего ордена и её отпрыска. Сердце Джессики сжалось. О, как бы она желала, чтобы сёстры перестали сеять эти придуманные легенды в умы суеверных людей. Но таков был высший замысел, таков замысел её с Полом существования. — Ты веришь, что это я? — задала она вопрос опасливо, как и прежде, не зная, какой реакции ожидать от этого мужчины. — Мы не знаем этого наверняка… — слукавил Стилгар, который минуту назад смотрел на Джессику с трепетом, а на её сына с божественным вдохновением. «Конечно, ты знаешь!» — мысленно возмутилась женщина. — Но я предлагаю тебе стать нашей следующей Преподобной. Каков будет твой ответ? Что-то глубоко задело Джессику. Она вздохнула аккуратно и тонко, словно боялась обидеть — или спугнуть — Стилгара своим ответом. И молчанием тоже. Она ощущала нетерпение мужчины, значит, ей нужно было выбрать и выбирать быстро… В сущности, был ли действительно у неё выбор? Был лишь однажды — и вот к чему он привёл.

***

Джессика, в чьих руках теперь также была пара одежды для сна, просторной и удобной — такой, какой должно быть одеяние для измотанной сухой кожи странствующих по бесконечной жаре. Женщина не знала, как теперь ей поступать согласно новой участи, новому статусу. Укрывшись за одним из многочисленных камней, Джессика поспешно сняла с себя тяжёлый конденскостюм и просунула ноги в пару штанов. На тунике она застыла; приятный ветерок покрывал взмокшие лопатки и поясницу. Легко и непринуждённо, совсем как загар на каменистых пляжах морей Каладана. — Для чего он отозвал тебя? — знакомый голос обрушился неожиданно, но Джессика не дрогнула, лишь медленно повернула голову, каштановые волосы покрыли родинки на её плечах. — Попросил оказать услугу. Пол улыбнулся не своей улыбкой. — Неужели так скоро предашь память отца? — К чему это? — она натянула ткань на свой верх и повернулась к сыну. Отрезвляющим, размеренным тоном Джессика добавила: — Он предложил мне быть их Преподобной Матерью. Пол выпрямился, лицо его расслабилось и в глазах отразилась лёгкая вина, но забытая в тот же миг. Он отныне часто подавлял в себе желание быть излишне учтивым с ней — особенно после того, как она столько раз разрушала его. — И ты согласишься? — Я уже согласилась. — Чего я мог ожидать, будешь вносить смуту в их умы, как делали твои сёстры тысячи лет? Эти люди, они… — Эти люди — единственное, что беспокоит тебя? Не наши судьбы? Что же, я заметила твою симпатию к ним, но помни: солнечный свет притягателен, когда ты узрел его сквозь ласковые морские волны на Каладане. И губителен, когда раскалённые камни и песок — единственная пища новой обители. Солнце взойдёт и некому будет защитить нас. Никто, кроме нас самих. Тон, взятый ею, она использовала только один раз. Однажды пришлось вразумить благородного до нельзя герцога принять крупную сумму за участие в сомнительном предприятии. И Пола не мог не позабавить тот факт, что и до него добрались способы и приёмчики леди Джессики. — Ты будешь действовать ради нас или ради своих собственных мотивов? «Не как мать, а как сестра Бене Гессерит. Ты спасёшь нашего сына?» — однажды этот вопрос ранил Джессику, но тогда она не смела идти на поводу своих чувств. Она не могла поверить, что сталкивается с подобным вновь. — Ты смеешь сомневаться во мне? Может, Полу действительно следовало остыть? Еще неделю назад он с матерью сошёл на Арракис под знамёнами и защитой дома Атрейдесов, и где они теперь? Кто они такие? Пришлось смягчиться, уступить. — Я просто хочу, чтобы ты помнила: я устал от высших целей. Единственное, что имеет для меня значение сейчас — это то, как сильно я хочу ответить кровью на кровь. Мой отец будет отомщён, барон, император, все они поплатятся за то, что сделали с нами и нашей семьёй. Взгляд Джессики был нечитаемым, задумчивым. Она несколько раз вздохнула, будто то, что она собиралась сказать, может расстроить Пола, и всё же тихо произнесла: — Твой отец не верил в месть. — эти слова едва слышны, Пол чуть наклонил голову к матери. — Я знаю. — его голос был добрее, когда он неуверенно протянул руку тыльной стороной вверх. И Джессика приняла её, крепко сжимая тёплую плоть, переплетая их пальцы и сидя с сыном плечом к плечу на одном из прохладных плоских камней. «Но я верю», — хотелось добавить, но Пол продолжал молчать и держать мать за руку. Его нежность придала сил Джессике, его любовь вернула свет в её сердце. Она уже боялась, что между ними образовалась пропасть с зыбкими песчаными краями, где каждый шаг — неминуемая гибель. Однако, пока рука Пола покоилась в её и не отпускала, всё казалось знакомым и правильным. Их более не разделяли обиды, тайны и недосказанности. Или это был последний момент перед тем, как всё обрушится?

***

Отряд, как и полагалось, проснулся к новым сумеркам чтобы продолжить путь к ситчу. Леди Джессика проснулась, обнаружив Пола рядом с собой. Несмотря на все разногласия, он продолжал заботиться о ней, и вдруг её поразил такой странный, густой и волнительный по своей сути прилив нежности. Его раскрытые ясные глаза, без злобы осматривавшие окружение, ощущались для женщины как летняя пора на Каладане, немного пасмурно, немного прохладно, но дружественно и безопасно. Пол уловил её благоговение, легко улыбнувшись. Он также помог матери встать, дал выпить немного воды, и в его движениях не было раздражения или отточенной необходимости — он просто заботился о ней по старой памяти. — Ты чувствуешь себя хорошо? — Да. — она соврала. По большому счёту не было больше никакой разницы, чувствовала ли Джессика усталость. Эта планета не говорила на языке чувств и ощущений, её слова были: необходимо. — Переодевайся обратно, мы выдвигаемся через несколько минут. Ответа не последовало, но Джессика и не была глупым зверьком чтобы отвечать на очевидное. К тому же, даже малейшее шевеление губ могло утомить в нынешних условиях. Шли тихо, только шум из-за дюн выдавал хотя бы ничтожное присутствие реальности. Все вокруг к этому привыкшие, все знают: пустыня слышит голоса. Проходя мимо скал, отряд замирал от малейшего чириканья редких птиц, Пол же хватал мать за предплечье, держа подле себя. Сама леди Джессика искренне наслаждалась любыми звуками, представляя себя в другом месте. Она закрывала глаза в жалкой попытке расслышать волны или покачивания вековых деревьев. Как брошенный родителями зверь, учуявший в новой стае родной старый запах и судорожно двигавший носом в поисках… Но ничего, стая действительно была новая, стая шла дальше. И вновь призраки потерянного дома отдалённо гудели, разгоняя боль по венам словно твёрдым свинцом.

***

Ситч разочаровал её — не то чтобы у Джессики были большие ожидания на этот почти подземный городок, больше походивший на деревушку без возможности какого-либо развития. Одни специи, и ничего кроме них — ни знаний (только легенды), ни науки. Только очарование синевы и наркотические припадки. «И это прославленный ситч?» — она прикусила язык, не стоило обижать приютивших их. Но стоило бы порушить очарование Пола. Хара, названная женой Джамиса, была теперь женщиной Пола. Молодой человек сразу дал понять той, что не намерен жить с ней как с женой, но, если диктуют правила, он будет оберегать её и детей до конца жизни. — Это Джессика, моя мать, она всегда была рядом со мной и всегда будет. Хара холодно приняла этот факт. Так же холодно, как и смерть своего мужа, что немного взбудоражило Пола. Неужели она не будет кидаться на него, плакать и кричать, обещать отомстить и убить Пола спящим? Эта дикость, это бездумное повиновение, пусть и часть устоев, заставили юношу немного усомниться в разуме этих людей. Там, где смерть герцога Лето, отца и возлюбленного, навсегда изменила жизни Пола и Джессики, окрасила часть их сердец в траурно-черный, Хара иронизировала: — И этот малец лишил моих детей отца? Вы, должно быть, шутите. — Но ты… оплачешь его? — спросил Пол, когда женщина провела его с матерью в их новый дом. — Этого шайтана? Человека, что убил моего прежнего мужа чтобы я смогла стать его? — Я не знал. Красивая женщина молчала, только лишь оголённые плечи её платья поднимались в ритм дыхания. Вскоре она серьёзно добавила: — Придёт время, Усул, и я поплачу о нём. Но не переживай об этом. Я бы не горевала о нём, будь он даже самым чудесным мужем. Для траура есть своё место, время и случай. Смерть Джамиса была его волей, не о чём горевать сейчас. — А о чем тогда следует горевать? Или о ком? — Джессика звучала слишком грозно, но сын понимал её: — И когда? — О наших душах, если мясники найдут ситч. И они уже пустили своих ищеек: именно поэтому мы все скоро покинем это место. Мясники. Сардаукары, люди императора. — Разве не целесообразно паковать вещи и выдвигаться, если мясники идут? — Джессика не для того бежала вглубь пустыни с Полом и ребёнком в животе чтобы по глупости попасть в самые лапы барона, ведь вскоре даже идиоту станет ясно: не стоит считать человека умершим, пока не увидишь его труп. Это как раз о Джессике и Поле. — Не беспокойся, сайидина, всё будет сделано в нужное время. Наша Преподобная слаба, ты знаешь, она не перенесёт хаджр. Поэтому в следующем ситче уже ты должна быть нашей Преподобной. Как только кончится фестиваль воды — табр сразу отправится в путь, к новому дому. — женщина перевела дыхание, — Теперь отдохните, я принесу поесть. Хара дала сайидине что-то из своей одежды. Простые наряды из продуваемой ткани не удерживали влагу, но вызывали долгожданное дыхания пор. И следом волну мурашек. Сухими пальцами леди Джессика пригладила волосы, тяжело вздыхая — о ванной, конечно, стоит забыть. Проскользнула мысль состричь ломкие локоны, но это было единственным, кроме Пола, что связывало с прежней жизнью, понятной и роскошной. Отодвинув штору в её небольшую комнату, Пол с хмурым видом заговорил без предисловий: — Что от тебя потребуется? — Я могу лишь предположить, что это будет похоже на твоё испытание Гом-Джаббаром… — замешкалась женщина. — И всё же ты согласилась на то, о чём не имеешь представления. — Я не чувствовала, что у меня был выбор. И не смотри на меня так, мы говорили об этом, если мы хотим, чтобы нас приютили и не предложили наши головы барону за награду, нам нужно стать частью пустыни. Разве это не то, о чём ты сам сказал, когда я предлагала уйти? Почему я вынуждена страдать от твоих вечных противоречий? «Наверное потому, — хотелось ему ядовито напомнить, — Что ты сама соткала моё тело и душу из этих противоречий. И потому, что я чувствую, как становлюсь ещё ближе к будущему, которого страшусь.» Вместо этого Пол дёрнул головой куда-то в сторону. Снаружи выкрикивали время, Пол и забыл, что оно существует и сутки не измеряются в сумерках, когда нужно идти по дюнам, и в жарком полдне, когда нужно прятаться в тени и спать. В лице Пола появилась отстранённая задумчивость, Джессика пошевелилась на стуле. До её обоняния доходил запах пищи и кофе, которые варила на кухне Хара, и тошнота подступила к горлу женщины. — Что? — обратилась она к молчавшему сыну. — Неважно. — он опустил глаза, — поешь что-нибудь и осмотрись, если хочешь. Хотя… нам всё равно недолго здесь жить. Сердясь на себя, Пол откинул в сторону тонкую занавеску и вышел из комнаты. Его охватила странной природы нерешительность, он даже нервничал. Ему приходилось думать о матери и девочке, его сестре, как о своих первостепенных заботах. Так или иначе, они — всё, что у него осталось, и потому собственное сознание не давало ему отдохнуть от своих переживаний. Испытание, которое будет обязана пройти Джессика, уже было в его видениях. Не ярко, абстрактно, но Пол знал наверняка: это было крайне опасно. И стоило ли оно того?

***

Трубки под сводами пещеры бросали тусклый свет на собравшуюся толпу, смутно свидетельствуя об истинных размерах полости в скалах. По мнению Джессики, стоявшей рядом с лидером ситча, собралось не менее пяти тысяч человек. И люди продолжали прибывать. — Мы оторвали и твоего сына от отдыха, сайидина, — произнёс Стилгар. «Он отдыхал точно не там, где отдыхала я… Где же тогда он был?» — пронеслось в голове женщины, но она быстро взглянула на Стилгара, выжидая. — Может, ты хотела бы с ним посоветоваться? — теперь в его голосе была осторожность. — Можно разделить это решением вместе с ним… — Ты думаешь, он может изменить моё решение? — Джессика и сама не знала, откуда взялась такая грубость в интонации, но то, как Стилгар совершенно неверно истолковал её с сыном отношения, откровенно злило. Только потому, что для них Пол глас из внешнего мира, он имел власть над ней, более опытной и развитой женщиной, чем он сам? Его матерью? — Безусловно, согласие даёшь лишь ты… — Моё решение неизменно. На самом же деле, её обуревали сомнения, и, может, было бы лучше, если бы Пол проявил настойчивость и попросил, посоветовал или выказал несогласие с решением своей матери. Но всё, что она услышала от него — лишь презрение. И это всё, чего леди Джессика была достойна? Послышался звук откинутых на землю ковров, поднявших тучу пыли. Эхо отразилось по пещере. За руку Стилгар отвёл Джессику к выступающему камню, сказав, что здесь будет сидеть Преподобная, а затем он оставил её одну. К тому моменту в пещере набралось почти десять тысяч человек. В пустыне, наверху, скорее всего краснел закат, однако здесь, в пещерном городе были сумерки и серая мгла, в которой изредка виднелись человеческие образы. Люди, пришедшие поглазеть, как Джессика будет рисковать своей жизнью. Когда толпа немного расступилась, пропуская кого-то, она увидела своего сына. Пол пытался отыскать глазами её, но то было нетрудно, Джессика стояла на возвышении. По его глазам она поняла: он хотел подойти к ней, возможно поговорить или помолчать с этим его извечным в последнее время нахально-задумчивым видом, направленным только на неё одну. Пусть стоит там, где он сейчас, и бережёт её накалённые нервы. Возможно, если она умрёт, ему хотя бы станет стыдно за свой холод. Она отвернулась, не успев увидеть, как её сын направился к ним. «У меня нет выбора. Надо завоевать себя для фрименов.» — Что случилось? — Пола выдавало плохо скрываемое замешательство, — Я думал, меня вызывают на совет. Вдруг лидер ситча поднял руку, призывая всех к молчанию. Пол невольно оглянул это сборище, молчавшее, как один скромный человек, а не огромная любопытная толпа, глазевшая на полу-святых пришельцев. Четверо женщин внесли на носилках старуху. Женщина была старая, морщинистая, иссохшая. Капюшон на чёрном одеянии был откинут, открывая седые волосы и тонкую шею. Ковыляя к Джессике, казавшаяся скелетом в чёрном плаще, старуха опиралась о руку Чани. Она остановилась перед Джессикой и долго глядела ей в глаза. — Значит, ты и есть Она. Шадут Мейпс жалела тебя, она была права. «Шадут? Женщина, которую я выбрала себе в служанки и которая умерла в день нападения барона? Я и забыла, что когда-то это произошло, забыла, что живу в одном мире, тесно связанном меж собой.» — Я не нуждаюсь ни в чьей жалости. — голос Джессики был строгим, но уважительным. — Ну, это мы ещё посмотрим. — кряхтела Преподобная, подзывая к себе женщину, одетую в полностью закрывавшие лицо и тело одежды. Безликая держала в своих руках круглый стеклянный сосуд с водой в ней… Стилгар глубоко вздохнул, сделав два шага вперёд, к ревущим звукам тысячи голосов. Это всё напугало Джессику; такое обилие звуков, шёпотов и движений не было ново, но кислый привкус страха неизвестности ныне окрасился в самый настоящий ужас. Она вдруг показалась себе такой маленькой и испуганной, как в тот самый день её собственного испытания Гом-Джаббаром почти двадцать лет назад. Нет, нет… Страх убивает разум. Джессика всё ещё послушница ордена Бене Гессерит, и она справится. — Сегодня нам придётся оставить этот ситч, так долго скрывавший нас. Мы уходим на юг, глубже в пустыню. — голос лидера громыхал над обращенными вверх лицами, люди молчали. — Преподобная поведала мне, что не переживет этого перехода, однако мы не будем искать себе новый дом без Преподобной… наша новая сайидина, Джессика-от-странных-путей… Он продолжал говорить с толпой, но то было неважно. Джессика бросила взгляд в сторону Пола. Она видела, как он глядит на неё, сколько вопросов в его глазах, однако уста оставались сомкнутыми. — А если вдруг её постигнет неудача… — продолжал говорить Стилгар. «Что же будет с ним, если я умру, не сумев?» — Джессика побледнела, почувствовав, будто по телу её и венам потекла густая замёрзшая кровь. Больше всего на свете она страшилась оставить сына одного, по своей собственной воле или нет. — Я, Преподобная мать Ромалло, голосом которой говорит множество, так скажу вам… — уже с толпой разговаривала старуха, назвав Чани следующей сайидиной на случай неудачи Джессики. «Хотя я всё ещё дышу и стою рядом с ними, эта девочка уже замена мне.» — Я отдаю ей серебряные небеса, золотую пустыню и её сверкающие вершины да зелёные поля, которые будут… — пела Чани. «Какой-то несвязный бред. Мне нечем дышать.» — опасность подступала к Джессике, она знала и оттого не могла унять болезненного стука сердца. Затем Чани протягивала стеклянный сосуд с жидкостью к лицу Джессики. Само присутствие этой эльфийки завораживает, как весна в самой сухой пустыне. Тонкие смуглые руки, её медные кудри, её кокетливые тёмно-сапфировые глаза. — Сайидина Джессика, вкушала ли ты благословенную воду? — и, прежде, чем Джессика успела раскрыть губы, ответили за неё: — Нет, это невозможно. Ты не могла её пить, ведь люди из иного мира лишены этого блага. Что же, урожай был велик, и деятель погублен. Чани протянула Джессике трубку. — Вот Живая вода, вода, которая гораздо больше… она освобождает душу. И она откроет тебе всю Вселенную. Рука Джессики легла на живот: «Могу ли я рисковать ребёнком?» Обязанности перед дочерью и Полом разламывали леди Джессику на две равные и в тоже время неравные части. Они оба — её дети, и их ценность для её сердце одинакова. Но, с другой стороны, она не знает этого ребёнка, но она знает Пола и любит его так, как невозможно любить человека или собственное дитя. Так, как только одна половина души любит другую и тоскует по ней. Женщина склонилась к трубке, запах жёг её ноздри. Всё кричало об опасности, но она решилась. — Малая смерть страшнее самой смерти. — произнесла Чани, не отрывая взгляда от Джессики, чьи губы накрыли трубку. Жидкость медленно текла в рот, Джессика пыталась распробовать напиток нёбом, глоткой; вкус отдавался в самых её скулах. Приятное и сладкое пощипывание. Это была прохлада. Это было почти как эйфория. Тонко и… Очевидно, близилось наркотическое опьянение, теперь не было сомнений о природе напитка. Как медленно работал её мозг прежде…

***

Джессика всегда спала без снов, по крайней мере она приучила себя так. В школе, где она провела детство и юношество, приучали к столь строгому порядку мыслей, что даже во сне организм не мог тратить энергию ни на что другое, кроме как на восстановление тела. Однако теперь, столько лет спустя, это произошло. И она знала, почему это происходит — дело в смертельном количестве меланжевой воды, которую она потребила на алтаре. По началу ей казалось, что кто-то сильно ударил её в грудь, или она упала с высоты прямо на камень, из губ сочилась кровь, а из сердца обида. На кого или на что — не было понятно, но Джессика вдруг снова ощутила себя девочкой, которой хотелось плакать. Но боль прекратилась, когда чьё-то немое присутствие почудилось прямо над её лежащим телом, невесомая рука погладила по волосам. Словно то был ветер, и в ветре не было враждебности. «Как твоё имя?» — хотелось спросить Джессике, как будто то имело смысл. Первое, что вселенная знает о человеке — это его имя. Произнесённое в муках, приготовленное заранее или придуманное чей-то небрежной волей, оно есть у каждого. Рассудок леди Джессики был истощён до такой силы, что самые обыкновенные слова будили в ней тревогу и злобу: имена, фримены, песок, солнце. Всё издевалось над ней, всё напоминало, как далеко она с Полом находится от дома. А потом были чужие голоса, зовущие в путь, дороги в котором она не знает. Она не знает дороги и точно заблудится! — Ты не заблудишься. Мы покажем тебе, — говорили незнакомцы. И Джессика вновь ощутила прилив страха. Страха, убивающего разум, но, казалось, разум ей больше не нужен. Не тогда, когда осознание наваливается на неё как шквал песка и камней. Множество лиц без глаз, множество ртов без губ и слов без букв. Нескончаемые звуки, и каждый приносил невообразимую боль. Режущая боль из головы и ноздрей, явно кровоточащих, перешла к чреву, и леди Джессика громко завопила. Ей показалось, что утроба отторгнёт её дочь, так сильно её разум боролся с телом, а тело с ядом, что удерживать ребёнка внутри казалось непосильной ношей. — Почему ты не сказала, что ждёшь ребёнка? — голос Преподобной матери Ромалло пронёсся в сознании женщины. — Хорошо, что это девочка, мужчина не смог бы вынести этого испытания. Но что будет с ней после… молись. — слова резко оборвались. — О, нет, — простонала Джессика в слезах, когда пришло понимание, — что я наделала? Моя несчастная дочь… моя девочка. Это я, твоя мать, сделала такое с тобой. Это я похоронила тебя в миллионах голосов во имя миссии твоего брата. Это я подвергла ещё одно своё дитя опасности, когда то молило о помощи. Мерзость, — так они говорят о детях, вкусивших воду жизни в утробе матери. Предрождённые. — Смотри, что я показываю тебе! — вновь заговорила мать Ромалло. — Но я не хочу! — вместо леди Каладана говорила одна из учениц ордена Бене Гессерит, тихая и стройная девочка, не возлюбленная герцога, не мать Пола Атрейдеса, просто Джессика, сирота в целой вселенной. — Исполняй свое предназначение, женщина. Смотри, — более властно выпалила Ромалло, держа лицо Джессики в свои руках. Конечно, Ромалло не могло быть рядом, она также лежала где-то поодаль, вот-вот готовая умереть после передачи памяти. Но Джессика чувствовала её касания, как и касания множества других неизвестных душ. Любовники и враги, родители и дети, верность и предательство, отчаяние и смирение, всё чужое стало её собственным. И далее — оливковая кожа герцога Лето, естественная синева глаз, без меланжа и воды. Простое человеческое подобие. Следом — самое изысканное его продолжение, их сын. Самое блистательное подобие самой Джессики. Они — вся её любовь, вся её жизнь, оставленная к долине океанских песен… «Джессика», — рука незнакомого мужчины погладила по лицу, и совсем юная ладонь Джессики, без морщин и сухостей, легла в ответной нежности поверх мужской. Эти воспоминания казались ей особенно далёкими, потерянными, если бы мужчина не позвал по имени, Джессика бы подумала, что это лишь ещё одно из чужих воспоминаний. Но затем мужчина начал читать:

В полнозвучные размеры Заключить тогда б я мог Эти льдистые пещеры, Этот солнечный чертог.

Его незнакомый голос читал знакомые строки из поэмы о стране Ксанад, пока его губы касались девичьих плечей, рук, нецелованных губ. То, с каким трепетом он вдыхал запах её медовых волос, её тела… Это точно было с ней однажды? — Если то, что я вижу сейчас, будет последним в моей жизни, я приму это с благодарностью, сайидина Джессика. — теперь мать Ромалло шептала, поражённая увиденным. — Убирайся из моих воспоминаний! — владение голосом ныне бесполезно, Джессика понимала это, но она не позволит старухе открыто и нагло смотреть в её сердце. Она не помнила нахлынувших воспоминаний, но отчего-то они казались ей самыми сокровенными, самыми личными.

Их все бы ясно увидали Над зыбью, полной звонов, дали, И крик пронёсся б, как гроза: Сюда, скорей сюда, глядите, О, как горят его глаза!

— Дай мне ещё напоследок. Твоё сознание открыло мне столь сильные чувства, которые я не была бы способна испытать ни в одной из тысячи познанных мною жизней… о, ты всегда это знала! Это не он мечтатель, а ты! Великая Мать, ты бы создала Лисан-аль-Гаиба из одной только силы своего женского тела, не так ли? — Ромалло засмеялась.

Пред песнопевцем взор склоните, И этой грёзы слыша звон.

— Уходи, — Джессика не понимала, о чём говорит старая женщина, она хотела только поскорее покончить с происходящим. Она хотела поскорее открыть глаза и вдохнуть воздуха.

Сомкнёмся тесным хороводом, Затем что он воскормлен мёдом И млеком рая напоен!

— Тебя называли жаждущей власти, твоя Преподобная твердила, что ты глупа и ослеплена своей гордыней, но ты всегда знала, кто он и когда придет. Твой первый мужчина, не так ли? Самая первая любовь… он действительно способен подчинить себе пространство и время. — Уходи! — приказала Джессика, ощутив вдруг прежнюю силу своего тона, и Ромалло не могла не повиноваться голосу. Леди Джессика, ныне новая Преподобная, открыла глаза. Дух медленно возвращался в её тело, а вместе с ним и боль. Боль гораздо более тихая и незаметная, но осязаемая. В нос ударил запах запёкшейся крови на собственных губах и в ноздрях. Сколько она пролежала в этой агонии? Вокруг не было почти ни души, и место больше не походило на алтарь, скорее на пещеру, просторную и светлую из-за лучей солнца, пробивающихся в отверстия горячих камней. — Мама, посмотри на меня. — ладонь была настоящей, телесной, это была ладонь её сына. — Я здесь, я здесь… — Ты не дышала около часа, я знал, что твоё тело спит, но потом ты начала стонать и говорить, из твоих губ лилась кровь. Они сказали, что ты можешь не пережить испытания, что твоё тело умирает… я сказал им унести тебя и потребовал оставить меня одного. «Это место могло стать моим склепом…» — подумала Преподобная Джессика, теперь оглядевшись вокруг. Она заметила, как пристально смотрел на неё Пол, изучая с волнением и интересом, он не сводил глаз с её глаз, полностью синих, как два сапфира. Глаза ибада, Джессике не нужно было смотреться в зеркало чтобы убедиться. Она знала, что теперь всё в ней другое. Лёгкой мелодией до сих пор пели души других людей в глубине её разума, но то, как она не обращала на них внимание, действительно поражало. Бесконечный шорох в голове не беспокоил и казался таким обыденным, таким незначительным. Пол о чём-то разговаривал с ней, но Джессика, не в силах ответить, лишь продолжала смотреть на него, пока голоса затихали или говорили громко вновь. Люди в её голове как тысячи шипучих песчинок, скатывающихся от ветра с бархан. Она слышала шум воды так ясно, будто океан бушевал за пределами пещеры, но то был лишь мираж её истощённого сознания. Пустоты чужих жизней и её собственной обволакивали, давили, и ничего более не уймёт этого чувства. — Почему ты плачешь? «Почему ты плачешь, Джессика?» — вновь неизвестный голос говорил с ней, но рядом находился только её сын, обеспокоенный, но также отстранённый. Она действительно плакала? Странно, ведь она не ощущала влаги на своём лице или неприятного жжения в глазах. Джессика не спешила отвечать, и Пол, поняв это, спросил иное: — На что оно похоже? — ему не было нужды пояснять. — Будто я потеряла часть себя. Пытаясь отыскать дорогу в пещере со множеством зеркал, одно из моих отражений навсегда осталось узником в той пещере. — Может, со временем ты сможешь вернуться и отыскать потерянную часть? Теперь ты можешь больше, чем могла вчера. Это как войти в ту же самую реку, разве нет? — Ни одному человеку не подвластно войти в одну и ту же реку, Пол. Потому что это уже будет не та река и не тот человек. Пол опустил голову, и только сейчас леди Джессика со всей силой осознала тяжесть бремени, которое он нёс. Идеальный живой компьютер, способности которого будут расти день ото дня, но что это значит для её сына? Станут ли способности его тела и разума причиной падения и разрушения его души, его сердца? Джессика до сих пор помнит, как сдавлен был его крик в палатке посреди пустыни, как он просил о помощи. Война во славу меня. Это то будущее, которому суждено сбыться? Это тот путь, для которого он был необходим? То, ради чего он был рождён? «Проклятая Джессика, — ругала Преподобная Мохаем, — если бы только она родила дочь!» Леди Джессика нахмурилась, и вновь, как по кругу, которому не суждено по природе своей замыкаться, она повторила сама себе: «Я поклялась не жалеть о своём решении. Я не могла дать им дочь, я знала лучше них, и я окажусь права.» — А теперь иди, Пол. Скажи им, что Преподобная очнулась и готова открыть фестиваль воды. — вымолвила женщина, сложив руки у живота. Предстояло много сделать и постичь.