Царь Эдип, запах сандала и песнь об океане

Ксеркс, царь Персидский: О, Персия наша! Хор: Ты плачешь сегодня! Ксеркс, царь Персидский: Плачет горько столица! Хор: Плачет родина горько!

Дым вздымался ввысь к небу. Ни убитые солдаты, ни ранее тихая столица Арракиса, ни ещё тёплые от человеческих тел постели не встретят рассвет. Герцог Лето Атрейдес в том числе. Горькое осознание предстоящей потери любимого пришло к Джессике слишком рано. В тот самый миг, когда её выкрали полуспящей из кровати, когда проснувшись первым делом она посмотрела на место рядом с собой и не нашла там мужа, но нашла бледное заплывшее лицо Барона, Джессика поняла — это конец. Неровное биение сердца всё же успокоилось, теперь Джессика могла отсчитывать время. Она прикинула — получалось, она пролежала в беспамятстве около часа с того самого момента, как выпила снотворное и легла спать. Значит, сейчас ещё глубокая ночь. Закрыв глаза, Джессика сфокусировала внимание на приближающихся шагах. Шли четверо. Женщина отмечала различия в походке. «Надо притвориться, что я всё ещё без сознания», — подумала она, расслабила мышцы, ощущая холод каменного пола. Проверила готовность тела, затем услышала, как открывается дверь, увидела сквозь закрытые веки свет. Шаги приблизились. Кто-то стоял над ней. — Вы уже пришли в себя, — прогудел густой бас. — Не надо притворяться. Она открыла глаза. Над ней возвышался Барон Владимир Харконнен, и Джессика поняла, что буквально лежит у его ног. Эта тварь смотрела на неё сверху вниз и продолжала что-то обсуждать с рядом стоящим человеком, взгляд которого если и не был похотливым, то однозначно был близок к чему-то подобному. Джессике было всё равно, она оглянулась: это была комната с изображением золотых рыб у кровати. Комната её сына, в которую её притащили из спальни Герцога. Кровать была пуста, и женщина ощутила прилив тревоги. «Где же Пол? Где мой сын? Что они сделали с ним?» Она вновь подняла взгляд на Барона. Выпуклости под тёмно-коричневым плащом выдавали портативные силовые генераторы, поддерживавшие могучую тушу; глаза его скрежетали сталью, а бледное лицо походило на восковую маску. — Кажется, не ты ли, Питер, говорил мне, что мы дали слово ведьме? — Барон сидел, но вся власть этой страшной личности отражалась в этом обычном положении человеческого тела. Раньше Джессика никогда не видела стоявшего рядом с Бароном. Но она узнала его лицо, узнала и самого человека. Да, это был Питер де Врийе, ментат-асассин. Теперь женщина изучала и его: ястребиные черты, тёмные глаза, такая же бледность лица, не привыкшее к работе женоподобное тело. Питер, по-прежнему продолжая смотреть на Джессику, наклонился к своему Барону и сказал: — Говорил, мой Барон, точно как и вы говорили мне, что она будет моей, — он указал на связанную женщину, и Джессике не составило труда догадаться, что речь шла о ней. — Видите ли, миледи, — Барон обратился к Джессике, явно позабавленный желанием своего ментата, — мой слуга считает, что хочет вас. Но это не так… обладать вами для него — лишь акт победы над вашим Домом, — Барон был притворно вежливым, словно всё происходящее не было в его власти, однако искривлённые в ухмылке губы свидетельствовали об обратном. Джессика бессильно опустила веки, ведь только лишь сейчас она поняла, что они действительно повержены. Её Герцог скорее всего мёртв, а она будет отдана в наложницы этому мерзкому Питеру с его выпуклыми тёмными глазами. «Пол, где ты?» — взвыл её испуганный разум. Потребность увидеть сына была не сколько материнским инстинктом и желанием удостовериться, что с ним всё в порядке, сколько потребностью увидеть его, ощутить себя в безопасности под пристальным вниманием его тоскливых бархатных глаз. Сын и мать будто поменялись местами: теперь не он зовёт её ночью в испуге, теперь она всей душой желает, чтобы он появился и облегчил её страх. — Вы обещали мне её, — проговорил Питер, утративший холодность своего тона, — женщину, — добавил он. «Как сумел барон превратить ментата в такое чудовище?» — подумала Леди Джессика. — Либо эта женщина и изгнание из пределов Империи — либо принадлежавшее Атрейдесам Герцогство Арракийское, которым ты будешь править от моего имени по своему усмотрению. Ты можешь быть Герцогом здесь, Питер, — сказал Барон. — Во всём, кроме только титула. Ты хочешь её потому лишь, что она была женщиной Герцога. Символом его власти — прекрасной, полезной, великолепно тренированной для своей роли. Но — герцогство, Питер! Целое герцогство! Это куда больше, чем символ. Это уже реальность. Реальность, которая может дать тебе много женщин… и куда больше того. «Значит, Лето — мой Лето — всё же мертв?» — спросила себя Джессика, чувствуя, как откуда-то из глубины поднимается безмолвный крик. — Вы не смеетесь над Питером? Барон развернулся к нему с той легкостью, которую давала ему силовая портупея. — Смеюсь? Я? Не забудь, что я отказался от мальчишки… А в общем, решение за тобой. Джессика почувствовала, как тошнота подкатила к её горлу после этих слов, сказанных Бароном. Она не посмела плакать, услышав о вероятном исходе Лето, но сможет ли она сдержаться сейчас, узнав, какие планы имел Барон на её сына? Женщину едва заметно затрясло, и казалось, что страх и паника одолевают её, и она, как по-настоящему поверженная жена, вот-вот содрогнётся в рыданиях у ног захватчиков… Последний раз взглянув на Джессику, Барон встал и вышел. Она проводила его взглядом тоже. Могла ли она помыслить, что только что встретилась со своим родным отцом? Конечно же нет, как и сам Барон не прознал, что смотрел в глаза родной дочери. Питер тем временем подошёл к Джессике и наклонился к её лежащему телу, стиснув красивое лицо пальцами так сильно, что бледная кожа женщины определённо покраснеет и оставит едва заметные синие впадинки. «Вот оно! Истинное животное, — обозвала его Джессика, — еле держится». Питер и вправду хотел словно испортить это красивое лицо, оставить на нём частичку своего неизрасходованного вожделения. Он обратился к ней: — Я хотел связать вас угрозой для жизни вашего сына… но теперь вижу, что это не сработало бы. Я дал было чувствам затмить разум — для ментата это скверная политика! Отвезите их в пустыню, — он обратился к подошедшим солдатам, — как советовал поступить с мальчишкой изменник. Он недурно придумал, так ведь? Их тела никто не должен найти. «Их! C мальчишкой… Значит, Пол жив…» — обрадовалась Джессика. Вдруг её поднял тучный солдат, который был идеально побрит насыло. Как и все солдаты на услужении у Дома Харконненов. Тело Леди Джессики несли так, что она не могла разглядеть происходящее вокруг, но как только яркие вспышки огня сменились на темноту и неяркий зелёный свет, то она поняла, что находится в топтере. Следом за ней двое других солдат с грохотом усадили ещё одного человека, который будто бы и не дышал. «Пол!» — воскликнула про себя Джессика, невольно дёрнувшись. Привязывающий её к креслу топтера тучный солдат от такого действия разозлился — поскольку расценил это действие как попытку побега. Он толкнул её и жёстко произнёс: — Сиди на месте, женщина. — Он встретил её озлобленный взгляд, — И без глупостей, поняла? Леди Джессика не была согласна, но сейчас это ненадолго перестало иметь для неё значение. Она вновь посмотрела в сторону молодого человека. Он здесь, и лёгкие её радостно наполнили больше воздуха, когда Пол наконец раскрыл свои глаза, что были ещё затуманены из-за количества снотворного, выпитого накануне вечером. Сын некоторое время странно вёл головой, явно не понимая, что происходит, но потом, пощурившись от света зелёных ламп и разглядев силуэты трёх солдат, уже полностью ясными глазами он посмотрел на мать. Он долго осматривал её — пытался разглядеть увечья, которые могли нанести Джессике. В тени ночных сумерек и того неяркого освещения он не смог увидеть покраснения на коже её лица, что было даже к добру: если бы он заметил, то почувствовал большой упадок сил — любимой женщине уже причинили вред, пока он приходил в себя. Значит, был слаб. Значит, не защитил. «Тот, что со шрамом — глухой», — незаметно отстучала пальцами Леди Джессика. Пол кивнул ей, и вдруг тишину нарушил один из солдат. — Циго, ты когда-нибудь был с высокородной? Джессика, услышав это, расслабила всё своё лицо, как бы не понимая, о ком мужчина говорит. Однако затем непонимание сменилось напряжением, и что-то угрожающее было в этом её выражении лица, но тучный, наверняка зная, что ведьма ничего не способна ему сделать, решил ещё больше подразнить её и «щенка». Он мельком посмотрел на молодого человека, который был крайне обеспокоен и сосредоточен. Как бы невзначай тучный добавил вновь: — Я не был. — он опёрся рукой о собственное широкое колено. — У Бене Гессерит не все высокородные. — ответил Циго. — А мне и так сойдёт… Джессика слушала это с лицом абсолютно непроницаемым. На такое она не станет вестись, она не выдаст ни единым мускулом своей тревоги. Она не будет из-за таких манипуляций тревожиться вовсе. Тем не менее Пол после услышанного напрягся всем телом — настолько противно ему стало. Он отвернулся и попытался вернуть холодность, уподобиться спокойствию матери, но он понимал, что Джессика сейчас в сто крат беззащитнее той лани, которую они выследили с Дунканом в лесу Каладана. Пол вспомнил подслушанный разговор Барона с своим ментатом: «Помнишь, что сказал изменник? Они оба, и мать, и сын смертельно опасны.» Да, они действительно опасны. И не им бояться, их должны бояться, посему наследник принял решение очистить разум и применить голос — нужно только найти верный тон, а на это потребуется время и полная концентрация. Ему нужно уйти в себя и не отвлекаться на посторонние звуки, не реагировать на происходящее вовсе. — Скормим мальчишку червям, — начал было глухой, чьё фонетическое произношение было неправильным и исковерканным, — а с ней поиграем ещё… Он ухмыльнулся, и эту ухмылку Пол как ни старался, но не смог проигнорировать. Тон вряд ли был идеальным — не был правильным вообще, — но юноша всё равно обернулся к тучному и гневно произнёс: — Не смей даже пальцем тронуть мою мать! Тучный замахнулся и ударил Пола по лицу, отчего Джессика вздрогнула, зажмурив глаза. «Не нужно было так рано. Они издеваются над нами, не ведись на это, Пол» — обратилась в мыслях женщина к сыну. Тот, несмотря на боль, не выронил ни единого звука или даже бесшумного хрипа. Он лишь вновь обернулся к обидчикам и с вызовом посмотрел на них. Нет, он продолжит. Заглянув в родные светлые глаза напротив, молодой человек ещё раз повторил сам себе, что жизнь матери зависит только от него. Вся она — в его силе. Проигнорировав предостережение Джессики о собственной неготовности, он приказал: — Выньте ей кляп! Вновь удар, но теперь уже в живот. Пальцы Джессики отстучали: «Не достаточно. Жёстче». Тучный, открыв шлюз и наклонившись к Полу, заглянул ему прямо в глаза, наивно полагая, что уже выиграл какую-то ему одному известную игру. Последняя попытка, последняя возможность: — Вынь ей кляп! — сказал ему Пол, и тучный военный тут же потерял свой разум и свои прежние желания. Он подошёл к женщине и исполнил приказание. Джессике вернули одно из её главных оружий. Пол справился. Дальнейшее хладнокровие, с которым мать убивала солдат и резала их плоть, поразило Пола. Он не раз занимался с ней фехтованием или оттачивал искусство боя, но сейчас то, как она изворачивалась и кусалась, толкалась ногами и подавляла чужую волю своим голосом, не могло не зачаровать Пола даже в такой напряжённый момент. Багряные пятна крови почти не заляпали её ночную рубашку — так искусно она убила последнего солдата из приставленных к ним. Сам же Пол пришёл в себя только тогда, когда эта разъярённая ведьма — иначе её нельзя была назвать в тот момент — со злостью рвала верёвки на его руках и торсе, тяжело дыша.

***

Вот и всё. Гласила записка: «Тому, кто выберется из Арракина живым». Пол достал кольцо с изображением орла и с непониманием посмотрел в сторону Джессики — и впервые в жизни он увидел её такой потерянной. Она вздрогнула как от холода и отодвинулась дальше от юноши, рассматривающего такой знакомый перстень. Перстень, снятый с безымянного пальца отца. Вероятно, Лето был ещё жив, когда этот самый перстень у него забрали, но сейчас он однозначно мёртв. В этом уже не было сомнений. Молодой человек увидел, как женщина укрылась в собственных руках и коленях и тихо заплакала, но сам Пол не смог пустить и слезы. Ему будто бы было всё равно, и это равнодушие испугало его, ведь как порядочный и благочестивый сын он должен прислониться к лику матери и заплакать вместе с ней. Но этот неслышный плач, исходящий от Джессики, лишь разозлил Пола — он так не мог, его чувства парализовало, и вместо общей скорби ему захотелось одёрнуть руки женщины и поругать её: «Вода ценна, мать, а ты понапрасну тратишь её и омываешься слезами? Не будь дурой, прекрати!». Наследник бы так и сделал, если бы в нос не просочился резкий запах корицы. Спайс. Пол закашлял, и Джессика на мгновенье отвлеклась от своей скорби. — Что с тобой? — она пододвинулась к нему. — Вдохнул… меланжа. — он снова начал кашлять, прикрывая рот рукой. — Пол… — позвала его встревоженно Джессика. Юноша поднял голову, и глаза его были дикими, бездонными и при этом пустыми. Словно за ними не было ничего: ни мыслей, ни чувств, ни души. Он отстранённо завертел головой, а потом, прищурившись, как щурится тяжело больной в попытке разглядеть что-то за пеленой собственной предсмертной агонии, тихо прошептал: — Помогите мне кто-нибудь… Джессика сидела неподвижно. Она обратилась к сыну: — Скажи мне, что ты видишь… «Ты действительно хочешь знать, что я вижу?» — сказал убийца в отражении со вздымающимся ножом. Тот самый, который столько раз являлся Полу во снах. Тот самый, которого он боялся. Но теперь… Злой и уставший лик в отражении прояснился: убийцей всегда был сам Пол. Самоцветы его синих глаз заблестели, когда молодой человек снял наконец арафатку со своего лица и показал, кто он есть таков. Никогда прежде Пол не испытывал такого животного страха, когда увидел, что другой он бесстрастно смотрел на бойню и терпел запах жжёных тел наречённых им же врагов. Враги, побеждённые фрименами — его будущими приближёнными, — падали коленями в землю, пока кровь с их шей окрашивала песок в цвет ярче цвета спайса. — Война… подобная неукротимому огню… Кровь. Огонь. Песок. Ничего больше. Пола затрясло, он отдалился сильнее, в самый угол палатки, готовый разорвать её — лишь бы выбраться, лишь бы не видеть его лица. Лица убийцы, который сходит с корабля на родную планету, где во имя его и его отца вздымают знамёна. Другой Пол стоял рядом с девушкой, и оба они были не просто равнодушны к происходящему, нет, они смотрели со спокойствием на кровь и принимали её как достойный дар. — Фанатики скандируют имя моего отца. — Пол говорил так, словно напавшее бешенство вынуждало его говорить, пусть это и доставляло определённую боль и страдания — голос юноши дрожал, готовый вот-вот прерваться потоком рыданий. — Пол… что ты… — Джессика плакала и не была в силах прекратить. — Война во славу меня! — он закричал, устремив свои глаза вверх, — фанатики, оскверняющие череп моего отца… Они безлики, но они кричат, и крик их оглушает, и оттого их крик сильнее, оттого он затмевает рассудок новому Правителю. Ему. Полу Атрейдесу. — Пол Атрейдес. — Джессика обняла юношу так крепко, как могла. — Ты мой сын, ты сын своего отца. — она попыталась говорить как с ним можно более членораздельно, забравшись пальцами в его волосы — так она рассчитывала привести его в чувства. Собственное имя, слетевшее с губ матери, заставило Пола вернуться. Он тяжело дышал, пока женщина утирала рукой пот с его лба и повторяла ранее сказанное. Но вся та боль, всё то осознание вернулись тоже. — Пошла прочь! Джессика отпряла. Голос Пола сработал как никогда раньше идеально. — Что ты наделала? — крича, спросил Пол. — Я… я дала тебе жизнь. — робко ответила женщина. — Нет! — он со злобой смотрел на неё, — Ты, ведьма, сделала из меня монстра! Джессика замерла. Она не могла поверить, что действительно услышала это, что Пол действительно так думает, что та жестокость его слов, пусть и была спровоцирована страшным видением, была правдивой. Её сын ненавидел её — в тот момент ей стало это ясно. Ненависть и затаённая обида — те эмоции, которые имеют свойство цикличности. Но что же ей делать? Что делать Джессике, глотавшей собственные слёзы? Жестокий туман медленно рассеялся с его бархатных глаз, а сам Пол опустил голову, как бы пытаясь переосознать, что он наделал. Джессика кинулась к нему вновь, укутав сына в объятия, которых он уже не страшился. Взгляд его потупился, а тело больше не было напряжено. Пол коснулся рукой её предплечья. Полу не было жаль, ему было обидно как ребёнку, и он опустил голову. Но не в знак извинений, нет, он хотел заглушить нахлынувший холод. Как и всегда, когда гнев брал верх. Он ненавидел Джессику половиной своей души, которая в последнее время — после испытания Преподобной Матери, если быть точным, — рвалась наружу как нельзя властнее. Но другая его половина, любившая Джессику со всей отвагой и самоотверженностью Дома Атрейдесов, продолжила говорить в нём: — Мать, прости меня. Она руками взяла его за лицо и попыталась поднять, заглянуть в этот лик и удостовериться, что её Пол действительно вернулся. Но стоило женщине сделать это, как молодой человек сразу опустил глаза, как бы стыдясь помутневших мокрых глаз. Она вновь попробовала заглянуть ему в лицо, но Пол снова отворачивался от неё, лишь губами дотрагиваясь до мокрых лебединых ладоней. После он сам потянулся к её шее: просто укрыться, просто забыться, почувствовать себя прежним. Джессика всегда была ему матерью, поэтому Пол, как по старой памяти, искал поддержку в её коже и почти испарившемся запахе сандала в волосах. Сандал и Каладан были так по-родственному созвучны в его детской памяти… — Отец мой мёртв. — произнёс он тихо. Его грудь вздымалась тяжело, и, вобрав больше воздуха, он наконец-то горько зарыдал. Теперь он почувствовал, теперь он тоже как мать — скорбел. Невыносимое облегчение ему принесли эти замученные слёзы. Он выл, вцепившись в хлопковую одежду Джессики. Грудь, раньше будто бы налитая свинцом, постепенно расслаблялась и ритмично вздымалась. Как и горло, скулы, каждый мускул в теле.

Ксеркс, царь Персидский: Со мною вместе плач пропой! Хор: Я плачу, я кричу, Я бремя тяжкое беды Несу с великой болью. Ксеркс, царь Персидский: Бей в грудь себя и плачь, плачь обо мне навзрыд! Хор: И плачу я, и слезы лью! Ксеркс, царь Персидский: Кричи же громче, голоси! Хор: Я плачу, я кричу, Я колочу руками в грудь, Вопя и причитая.

***

Пол проверил, достаточно ли хорошо пристёгнута мать. Он улавливал всеми сигналами раскаты её тревоги, которые она старалась игнорировать — возможно так она успокаивала саму себя, а возможно Пола, своего сына. Пол не успел в тот момент изумиться стойкости её лебединых рук, но позже, уже в ситче, в фрименской ойкумене, он, вспоминая их долгую дорогу в дюнах, с уважением отметит по достоинству спартанскую выносливость Джессики в течение всего нелёгкого пути. Он дёргал рычаги, проверял питание и потому не заметил, с каким послушанием и непоколебимым доверием мать посмотрела на него… Её уставшие и заплаканные глаза говорили с ним: «Я всецело доверяю тебе, доверяю только тебе.» Джессика на мгновение перестала чувствовать себя его матерью — то был первый и не последний раз подобного смятения. — Мы укроемся в буре? — спросила женщина. Пол замолчал, оглядевшись — Харконнены по-прежнему нагоняли их. Идея, точнее предположение, высказанное Джессикой вскользь было по истине гениальным. «Конечно! — Пол тут же вспомнил слова Кайнс о мощи потока в буре, — Именно там мы и укроемся!» Неожиданно для самой Джессики Пол как-то по-звериному ухмыльнулся. — Пристегнись покрепче, — вместо ответа заключил он. Джессике хотелось спросить о степени опасности и их с сыном шансах на выживание, но при этом ей не хотелось своим страхом сбивать с толку решимость Пола. Она боится, но она всё ещё доверяет ему. Сделав, как он сказал, Джессика ухватилась за сидение, и тут же вздрогнула, потому что они были поглощены песчаным хаосом, который, судя по звукам, состоял не из крупиц, а из настоящих осколков стекла. Шум от этих ошмётков пробуждал что-то первобытное — как предупреждение об опасности для Древнейших людей. Пол, поняв, что они летят на одном крыле, а топливо на самом деле уже на исходе, впервые запаниковал. Он судорожно пытался понять, что ему делать. Стало очень жарко — по шее потёк пот, кудри липли к ушам. И вдруг молодой человек, словно что-то показалось за хаотичной стеной из песка, придвинулся ближе к окну — разглядеть незримое. Он услышал чей-то голос, но понять, кому он принадлежал — женщине или мужчине — не смог. Незнакомец словно был вдалеке и при этом сидел рядом. Это не был убийца из зеркального отражения, это была просто незнакомая душа, обратившаяся внезапно к Полу: «Судьба иногда похожа на песчаную бурю, которая всё время меняет направление. Хочешь спастись от неё — она тут же за тобой. Ты в другую сторону — она туда же. И так раз за разом, словно ты на рассвете втянулся в зловещую пляску с богом смерти. А всё потому, что эта буря — не то чужое, что прилетело откуда-то издалека. А ты сам. Нечто такое, что сидит у тебя внутри. Остается только наплевать на всё, закрыть глаза, заткнуть уши, чтобы не попадал песок, и пробираться напрямик, сквозь эту бурю. Нет ни солнца, ни луны, ни направления. Даже нормальное время не чувствуется. Только высоко в небе кружится белый мелкий песок, которым, кажется, дробит твои кости.» Молодой Герцог отбросил руль и дал волю ветру, как бы подчиняясь силам природы, безоговорочно принимая все риски и как бы вторя: «Я в твоей власти.» — Укрой лицо, песок может забраться в щели, будет тяжело дышать, — строго отрезал он матери, натягивая на свои губы и нос ткань шарфа. — Пол, долго ли это продлится? — Я не знаю. «Он не знает.» — повторила в мыслях женщина. Джессика тяжело вздохнула. Натянуть ткань на лицо — хорошо, молча ждать исхода бури — тоже хорошо. Она ему доверяет. Но не доверяет себе и своим ощущениям. Она попыталась прийти в себя, положив руку на живот и прислушавшись к ребёнку. «Я не должна бояться…» — она ухватилась руками за сидение вновь. Раньше ей было бы достаточно для успокоения первых двух предложений литании, сейчас же по-другому… Во многом ей казалось, что заученная мантра не помогала потому, что эта беременность влияла совершенно иначе на её внутреннее состояние — как сестра Бене Гессерит она стала на редкость нервной и эмоциональной. Вдруг Джессика услышала тихое, едва различимое сквозь серую ткань шарфа шевеление губ: — Я не должен бояться, страх убивает разум… И вновь мать одолела эта странная смесь чувств — так сильно поразила её самозабвенность, с которой сын переживал страх так, как сама же Джессика его учила. Страх… Он тоже боится, ему тоже страшно, пусть он и знал, что делает. Джессика посмотрела на Пола своими светлыми ланьими глазами, и юноша остановился, как бы почувствовав, что мать наблюдает за ним. Он обернулся в ей в ответ, и что-то иное было в этом взгляде. Не страх, не тревога… Печаль по неизбежному. Дикая заворожённость дрожью ресниц и усталым лицом Джессики побудила Пола протянуть ей свою руку. Сама Леди Джессика не видела нижней части лица сына и не могла определить его настроение, но глаза — тоска его глаз говорила сама за себя, когда он переплёл её пальцы со своими. Что значил этот жест и этот взгляд? «Не бойся, мать»? «Мне тоже страшно, мать»? Леди Джессика не смогла распознать, но одно она поняла точно: в тот быстрый миг, в оранжевом свете топтера они обменялись чем-то важным для них обоих. Она осознала, что мысли Пола, весь он растекался магмой по её телу. Джессика почувствовала какой-то необратимый процесс единение меж ней и Полом в столь опасное мгновение. Она почувствовала самоотверженность и любовь. Первым разом, когда она почувствовала эту силу между ними, было испытание агонией в комнате с тёмными углами в замке Каладан. Но сейчас это чувство было острее и осязаемее, во многом потому, что Пол всё ещё держал свою мать за руку. Женщине захотелось обнять Пола и сказать ему обо всём том, что она к нему чувствовала. Но, конечно, все свои эмоции сестра Бене Гессерит списывала на беременность. — Поспи, — вдруг произнёс точно так же ласково, как преподнёс ей воду в палатке, погладив кисть её руки, — ты должна заботиться о… своём состоянии. — Хорошо. Ей напомнило это указание сына о том, как до произошедших событий сама Джессика множество раз советовала Полу ложиться спать, и он всегда отвечал ей это короткое «Хорошо», которое так обыденно и так правильно сошло с её губ сейчас. Конечно, она ему доверяет и выполняет всё, что он ей скажет.

***

«Ты конечно же, выберешься из этой жёстокой песчаной бури. Метафизическая, абстрактная, она, тем не менее, словно тысячей бритв, немилосердно кромсает живую плоть. Сколько людей истекают кровью в этой буре? Твоё тело тоже кровоточит. Течёт кровь — тёплая и красная. Ты набираешь её в ладони. Это и твоя кровь, и чужая. Когда буря стихнет, ты, верно, и сам не поймёшь, как смог пройти сквозь неё и выжить. Неужели она и впрямь отступила? И только одно станет ясно. Из неё ты выйдешь не таким, каким был до неё. Вот в чём смысл песчаной бури.» Четвёртый час они блуждали в этом песчаном тумане, где беспроглядно мигал то кирпично-коричневый цвет спайса, то светло-бежевый песка… Четыре часа — достаточное количество времени, чтобы подумать обо всём. Пол смотрел то на спящую Джессику, то на свои испачканные сухие руки. Он размышлял. Отец мёртв — это он уже почти что принял. Не пережил, не забыл, нет, лишь только принял. Только понял. Умер Дункан — это лишь предстояло принять. Всё случилось так, как Пол видел во снах… масса тел: фримены, сардаукары и Дункан Айдахо, оружейный мастер Дома Атрейдесов, последний воин благороднейшего Дома, павшего в одну ночь. Пол вспомнил старика Гурни и Хавата… наверняка тоже убиты, как и отец. Отец… — Пол, я хочу поговорить с тобой… — стоило закрыть глаза, как ласковые ноты голоса умершего отца дотронулись чувственного слуха Пола. — Конечно, отец, — Пол стоял в чистом мундире, лицо его тоже было чистым и не морщилось от запаха меланжа. — Если что-то случится… — Лето опустил голову, а сам Пол не стал опровергать его слов, словно сам понимал, что что-то правда случится, — я хочу, чтобы ты заботился о своей матери. Ей никто не доверяет, и в том вина Харконненов… они разожгли ненависть к ней, и я хочу, чтобы ты знал и заверил Леди Джессику в том… что я никогда не сомневался в её верности. — Отец… откуда у тебя такие мысли? — спросил наследник, с усталостью посмотрев на Герцога. — Забавно… — он дотронулся свой поседевшей бороды, — твоя мать сказала что-то подобное… Теперь я тоже это вижу. — Что? — Как вы с ней похожи. Доселе я видел в тебе лишь себя и гордился за кровь и будущее нашего Дома, но теперь я осознал, что от своей матери ты взял гораздо больше. Хорошо это или плохо? — Я не понимаю… — Пол нахмурился. — Ты поймёшь потом, однажды. Но запомни, сын мой: ты пока спишь. Ты изнежен заботой, пониманием и винами Каладана, которые ты попивал с Дунканом… Это всё было твоим сном, лишь пробой твоей жизни. И сам ты — спящий, а спящий должен пробудиться. «Спящий должен пробудиться», — повторил молодой человек, теперь уже новый Герцог. По лицу его пробежала слеза, какое кощунство — тратить влагу своего тела таким образом! Но он не смог сдержать слёз, он слишком сильно любил отца. Он любил его так сильно, что даже в мыслях уступал ему во всём: в суждениях, во мнении, в любви к Джессике… — Пол? — Джессика позвала его сонным голосом. — Ты видишь это? Молодой Герцог открыл свои глаза и тут же понял, о чём говорила мать: конец бури был близок, виднелись небрежно раскиданные рельефом закостенелой почвы скалы, а значит, Пол и Джессика могут садиться в песок и продолжать свой путь пешком. — Как только мы приземлимся, сразу беги к тем скалам… Так она и сделала. Она подавила порыв проверить, всё ли ладно с Полом, подавила порыв помочь ему расстегнуть запутавшиеся ремни. Она всё сделала, как он сказал: быстро и без промедлений выбралась из начавшего оседать в глубину зыбучего песка топтера, взяла рюкзак и побежала. Распластавшиеся тёмно-дымчатые скалы были тёплыми — очевидно, к обеду они будут обжигать голые ступни. Взобравшись на скалу, Джессика наконец разрешила себе обернуться и, конечно же, обнаружила за собой Пола. Он не произнёс ни слова, лишь сел на колени и принялся доставать из мешка конденскостюм, одолженный у фрименов. Джессика тоже потянулась за своим костюмом, продолжив при этом следить за действиями Пола. «Что дальше?» — спросила она саму себя, держа в руках это тяжёлое одеяние, которое тянуло к низу её руки и её всю. Пол начал снимать шарф со своей шеи, когда их с матерью глаза встретились. Он поспешно повернулся к ней спиной, как бы игнорируя её непонимание. Он хотел, правда хотел дать ей понять, объяснить, что и как нужно надевать. Но какое-то непонятное смущение одолело его и заставило язык онеметь. Как сказать? «Раздевайся полностью, мама. Конденскостюм надевают на голое тело, мама. Снимай всю свою одежду, мама.». В конце концов, Джессике хватит смекалки догадаться об этом, как только Пол избавиться от ночной рубашки. И он снял хлопковую ткань, открыв мрамор бледной Каладанской кожи Арракийскому солнцу. Джессика наполнила воздух в лёгкие. Великая Мать, её сын больше не мальчик, и то, с какой резкостью и знанием дела он стягивал с себя одежду как ненужное старое бельё, завораживало её. Но она понимала — ей придётся снять всю свою одежду тоже. Леди Джессика неспешно отвернулась, борясь с определённой неловкостью. Сам факт того, что они оба находились в таком странном моменте, взбудоражил Пола. Не так, как будоражили сны и видения, нет, как-то по-особенному, по-непонятному, мало изученному. Неловкость, поделённая на двоих, сделала их ближе, чем они были до этого. Да, несмотря на то, что он поддержал мать во время бури, он всё ещё растил в сердце эту злобу на неё. Позже, когда Пол станет повелителем Империи, будет делиться нежностью с Чани и игнорировать во всех аспектах свою законную жену Ирулан, злоба и любовь к Джессике будут прорастать подобно сорняку, который жалко сорвать лишь потому, что тот красив своим нестройным уродством — таковы были, есть и будут его чувства к женщине, породившей его. Он помог Джессике с застёжками на костюме, помог приспустить ботинки, но всё это не было необходимостью… Конечно, важно было проверить правильность ношения костюма, но перезакреплять заклёпки точно не было жизненно-важным. Однако Пол всё равно это сделал, ненавязчиво дотрагиваясь плеч женщины, крепче сжимая их. Питер, ментат Барона, жал её лицо до боли — хотел оставить отпечаток своей похоти, Пол же хотел оставить отпечаток своей нерастраченной ласки. По тому, как вдруг Джессика повернула голову в сторону собственного плеча — где сжималась рука сына, — Пол догадался, что она будто бы всё заметила и всё поняла. Молодой Герцог протянул ей трубку и заботливо произнёс: — Это для того, чтобы дышать. Джессика перехватила из его рук маленький фильтр и задумалась: «Неужели ей кажется? Неужели она что-то поняла превратно?». Ответ стал очевиден, когда, закончив, сын медленно опустил свою ладонь с женского плеча и провёл, задержавшись, вдоль предплечья Джессики, как бы довольствуясь последним разрешённым и вроде бы оправданным подобным касанием. Джессике не показалось. Она посмотрела сыну вслед, поджав до безобразного пересохшие губы. Перед тем, как лечь спать, она всегда увлажняла губы косметическим миндальным маслом, то была простая рутина перед сном: ванна, расчёсывание волос, мази и масла, сандаловые благовония. Пол очень любил сандал, но никогда не пользовался им вне комнаты Джессики. Может, он просто любил саму Джессику? Теперь Леди Джессика точно не знала. «Я люблю тебя…» «Ты такая красивая.» «Ты можешь идти.» Пол сказал, что им следует делать так, как делали бы фримены — передвигаться ночью и с минимальным количеством остановок. Что же, Леди Джессика была отменной физической закалки, но она всё равно понимала, что дорога будет даваться крайне сложно. Первые сложности начались тогда, когда Пол объяснил ей тонкости песчаной походки. Джессика никогда бы не подумала, что не соблюдать ритм будет столь сложно. Первые тридцать метров она справлялась неплохо, но дальше тело словно перестало слушаться и само по себе пыталось отключить мозг и заставить передвигаться обычным и размеренным шагом. «Повторяй за мной», — обернувшись, произнёс Пол жестами. Он заметил, что у Джессики не получается. Он также заметил, что из-за такой нагрузки тела и мозга она чуть ли не падала каждый раз, когда нужно было ненадолго затормозить. После ещё часа беспрерывного передвижения он вновь обернулся к матери и указал на скалы неподалёку. «Там отдохнём», — сказал он ей, указав в сторону тех самых вздымающихся скал. Джессика в ответ кивнула. Дойдя до долгожданного перевала, Джессика тут же села на камни, буквально обвалившись на них. Ей было тяжело, Пол видел это, но он никак не мог ей помочь. И всё же он был благодарен ей за то, что она говорила с ним только по нужде — и то зачастую лишь жестами, чтобы беречь все свои силы. Однако за несколько часов молчания стало очевидным то, что им обоим нужно было поговорить, просто обменяться репликами, вспомнить голоса друг и друга и удостовериться, что они — всё ещё они. — Песчаная походка даётся тебе гораздо легче, чем мне, — заговорила вдруг женщина, — как у тебя это получается? — Я отвлекаю свой мозг. — Отвлекаешь? Я думала, так наоборот легче запутаться и пойти обычным шагом. — Только не тогда, когда ты читаешь что-то по памяти в своей голове… — произнёс задумчиво Пол, — пока произносится слово — я делаю движение, шаг. После каждого слова — точка, замирание. — Одни слова короче, другие длиннее… — дополнила Леди Джессика, — поэтому и одни шаги тоже короче, а другие длиннее… — Именно. Тело само по себе стремится подстроиться под то, что ты говоришь про себя. Это скорее не отвлечение, а обман. И мозг медленнее утомляется. Немного погодя Пол спросил: — Как ты… себя чувствуешь? Она поняла, что вопрос относится к её беременности. — До рождения твоей сестры ещё много месяцев. Я всё ещё… в форме. Сказав это, она подумала, что говорит с сыном чересчур сухо, почти официальным тоном. Как сестра Бене Гессерит, приученная искать причины подобных странностей, она, поразмыслив, признала: «Я, оказывается, боюсь своего сына; я боюсь его… странности; я боюсь того, что он может видеть в нашем будущем, и особенно того, что он может рассказать мне об увиденном…». Джессика молчала, однако потом, словно её сын — разгневанный Минотавр из лабиринта, и каждое слово или действие может стать провокацией, аккуратно поинтересовалась: — А что ты читаешь? Ну, говоря о песчаной походке… — Это неважно. Что в голову взбредёт. Ты готова идти дальше? — как бы отмахиваясь, ответил он, натянув при этом обратно маску и трубку на лицо. Леди Джессика прощупала эту почву — холод, способный обернуться вновь агрессией. Ей не оставалось ничего другого, кроме как принять этот холод и обратить его самой в приемлемое тепло. Теперь её очередь быть во всём покладистой. И она ответила, вставая с камней: — Готова. — Отлично, — он отвернулся, — если верить паракомпасу, нам нужно идти западнее. Тут внизу склон, метров сорок. Нужно будет скатиться и только тогда идти. Понимаешь? — Да… — Джессика подошла к нему. — Я пойду первым. А ты жди моего сигнала снизу. Я поймаю тебя, если что. — Только будь осторожнее. — попросила Джессика. Он взглянул на неё мельком, а затем начал медленно спускаться, подгибая колени, а иногда и садясь на песок полностью. Весь Арракис, как и его жители, такой: он требует осторожности в действиях и повиновения. Почти добравшись низа, Пол вдруг вспомнил, как каталася на горках на Каладане — Гурни Халлек всегда разрешал ему кататься на особенно «небезопасных», и Полу иногда даже казалось, что военный сам делал их из тех высоких елей, что недавно обвалились. Конечно, смертельно опасный склон из песка и деревянная горка без единой занозы — не одно и то же. — Ты можешь спускаться! — крикнул Пол и увидел, как развивался нашейный шарф Джессики, как она крепче укуталась в плащ и, повторяя точь-в-точь движения Пола, начала свой спуск. Было лишь несколько мест вне зоны видимости Пола — две громоздкие скалы, которые Джессике предстояло аккуратно обойти. Пол ненадолго обернулся посмотреть — что виднеется на горизонте, оценивая, сколько им ещё идти. Сзади с громким шорохом вдруг обрушился песок. Пол попытался разглядеть в темноте склон, но поток песка едва не сбил его с ног. Затем песок успокоился — всё стихло. — Мама? — тон голоса Пола прозвучал несколько недоверчиво. Ответа не последовало, и Пол, в момент осознав, что произошло, позвал громче прежнего. Теперь его голос задрожал, как и ноги, с помощью которых он попытался подняться по поверхности обвалившегося песчаного водопада. Как и руки, которые отказывались ему помогать взбираться. Он соскальзывал, но продолжал звать: — Мама! — он бросил рюкзак, метнулся вверх по склону, оступаясь и скользя; он, словно обезумев, рыл и отбрасывал песок. — Мама! — задыхался он. — Где ты, мама?! Сверху обрушился новый поток песка, завалив его до бёдер. Развернувшись, Пол сумел высвободиться. «Она попала в обвал, — метались его мысли. — Её завалило. Я должен успокоиться и подумать… Она не задохнётся сразу — войдёт в состояние бинду, чтобы снизить потребление кислорода. Ведь она понимает, что я буду её откапывать…» Пользуясь техникой Бене Гессерит, которой научила его мать, Пол сумел успокоить бешеное биение сердца и очистить разум, подобно тому как вытирают грифельную доску — необходимо было зарегистрировать и осмыслить все случившееся в эти минуты. Каждое движение песка в оползне вновь прошло перед его глазами — как медленно тёк песчаный поток по сравнению с долей мгновения, потребовавшейся ему, чтобы всё вспомнить… Отыскав стену расщелины и то место, где она поворачивала, он принялся копать, стараясь не потревожить склон и не вызвать новый обвал. Вот он почувствовал ткань — пошарил по ней, нащупал руку. Осторожно он провел по руке, очистил лицо. — Ты меня слышишь? — спросил он. Она не отвечала. Он принялся копать с удвоенной силой, освободил её плечи. Она была безвольно-податливой, но он уловил медленное биение сердца: бинду. Он потянул её в за собой, доставая из песчаных оков. Освободив, Пол аккуратно уложил её и дотронулся до лица, и глаза её открылись. Она медленно приходила в себя, делая всё более глубокие вдохи. — Я знала, что ты меня найдёшь, — проговорила Джессика. Он взглянул в сторону расщелины. — Может, было бы лучше, гуманнее, если бы я тебя не откопал… — Что ты такое говоришь? — она отпряла от него. — Большая часть наших запасов… под тоннами песка. — Но что-то же у нас осталось? — Еды и воды от силы на день-два и… — Пол наигранно пошарил по карманам, — бинокль. Что же, сможем в подробностях рассмотреть место, где мы умрём. И… уповать на благосклонность вашей «Великой Матери», кажется так? Джессика приподняла недовольно подбородок, а глаза её сменились на ту самую эмоцию, которую ненавидел Пол больше всего в её исполнении — презрение. — Тебя этому учили? Искать себе могильную ямку и уповать на благосклонность Великой Матери? — Ты что, не поняла? — крикнул он. — Всё, что могло помочь нам продержаться как можно дольше в пустыне, — там, под песком! — Но ты нашёл меня… Пол взглянул на мать и оглядел блеклый от песка ряд её ресниц, задумавшись: «Было бы гуманнее… Как я посмел ей это сказать?». Пол вспомнил свои недавние размышления: «Весь Арракис, как и его жители, такой: он требует осторожности в действиях и повиновения». Кажется, Пол и сам уже нежелательно для себя самого начал срастаться с этой дикостью. Для фрименов вполне обыденно забрать воду убитого товарища, но Пол — не часть этих мест, он — Герцог Атрейдес, и он не опустится до такого холодного расчёта. Воды и еды на два дня? Так тому и быть, ведь ещё недавно «Великая Мать» могла быть не благосклонна и забрать жизнь Джессики. — Прости… — он протянул ей свою руку, — мы будем идти дальше. Джессика поднялась с помощью его руки и сняла вовсе свой размотавшийся шарф. По лицу выражения Пола ей стало ясно, что он хочет что-то сказать, что-то, что подтвердило бы искренность его только что высказанных извинений. Она опустила голову с ожиданием, но решимость Пола испарилась, он отвернулся от неё якобы для того, чтобы ещё раз посмотреть в бинокль. — Ты спрашивала… — начал было Пол, — что я читаю, чтобы обмануть мозг. — И что же? — спросила Леди Джессика с неподдельным интересом, подняв на него свои светлые глаза. — «Видение во сне».

***

— Барабанные пески! — придушённо воскликнула Джессика. Пол ухитрился восстановить равновесие. Мельком оглянулся, успев охватить взглядом пески и скалы, — до них оставалось всего метров двести. А позади раздался шорох. Как ветер, как гул потока… в мире без воды. — Беги! — закричала Джессика. — Пол, беги! И они побежали. Барабанный песок оглушительно рокотал под ногами. Миновав его предательскую полосу, они вылетели на мелкий гравий. Какое-то время бег казался отдыхом: по крайней мере в нём был нормальный ритм, это было естественное, понятное действие. Но песок и гравий словно хватали их за ноги. А страшный шорох приближался — казалось, на них надвигается буря. Джессика споткнулась, упала на колени. Для неё не осталось ничего — лишь усталость, лишь звук позади, лишь ужас. Пол рывком поднял её. Вскоре его ноги почувствовали, что под ногами не шаткий гравий, а настоящая каменистая почва. Глубокие расщелины стали спасением двух людей, и Пол потянул мать в расщелину, прикрыв её своим телом, чуть навалившись. Меж тем, Шай-Хулуд искал их, огромная его пасть расточала густой запах корицы. Джессика сжалась у стены, не в силах оторвать взгляд от ужасающего зрелища. Пол же чувствовал почти экстатический подъем. Только что он, переступив барьер времени, вступил на новую, тоже неизвестную ему территорию. Он чувствовал тьму впереди, непроницаемую для его внутреннего взора. Как будто какой-то его шаг был шагом в колодец… в провал меж волн, откуда будущее было невидимо для него. Всё окружавшее его резко изменилось, «впадая в сонный океан». Послышался ритмичный стук, и червь, не найдя свою добычу, но вновь потревоженный, заполз обратно в песок. Разъярённое существо было похоже на быка. Одного раздражали вибрации почвы, другого — хаотичные взмахи ткани. — Его кто-то позвал… — заключил Пол, выпрямив ранее согнутые по бокам от лица Джессики руки. Взгляд его был устремлён в пустыню, где скрылся червь. — Какой он огромный… Молодой Герцог всмотрелся в бледные черты лица матери, укутанные ночной темнотой. Пол очень долго вглядывался, будто он пытался что-то найти в этих напуганных глазах и уставших тонких веках напротив. Джессика необдуманно поспешила прижать лицо сына к своему — то ли в знак благодарности, то ли поддерживая, то ли радуясь, что они в очередной раз остались живы. Она всегда была ему матерью, она всё понимает, она ему доверяет, но было и иное… «Мы могли навсегда сгинуть в этом проклятом месте, — подумала Джессика. — Никто даже не узнал бы…». Затем женщина, как бы застеснявшись своего действия, отошла на шаг левее и поправила свой носовой фильтр, сбившейся за то время, что они бежали. Пол отвёл взгляд, хотя на самом деле он испытал что-то сродни магнетическому благоговению. Он вновь почувствовал Джессику и все её чувства. Незримо и неделимо. Ветерок поднимал облака песка, и песчинки били по лицу. Он нёс запах корицы, который источала ночь. К горизонту склонилась вторая Арракийская луна. Скоро будет рассвет. Им нужно найти место для нового перевала. Минутой позже Пол потянет мать за руку и незаметно изобразит пальцами: «Мы не одни». Множество силуэтов враз прояснится из-за каменистых скал и по-сумеречному серых песков. И раздастся лёгким эхом суровый мужской голос: — Не пытайтесь убежать. Не тратьте зря воду своего тела.

Атосса: Эти люди мечут стрелы, напрягая тетиву? Хор: Нет, с копьем они предлинным в бой выходят и щитом. Атосса: Кто же вождь у них и пастырь, кто над войском господин? Хор: Никому они не служат, не подвластны никому.