devil like you

Ему бы в аду гореть за такое. Плавиться, словно пластилин, собираться заново и снова медленно тлеть, пропитываясь болью подобно куску свежего мяса в маринаде. Однозначно, дорога лишь одна — в Ад. — О чем думаешь, святой отец? — шепот вопроса тонет в выдохе, когда вместе со словами с губ срывается горький сигаретный дым, растворившийся в ночном воздухе мимолетным воспоминанием, легчайшим росчерком акварели по мокрой бумаге. Ответа на вопрос не поступает, Кайа хмыкает, поводит голым смуглым плечом, на коже которого расползаются капли лунного света, заправляет прядь волос за ухо, стряхивая лишний пепел с сигареты. — Закрой рот и ничего мне не говори, — прилетает в спину раздраженно. Отец Рагнвиндр опять не в духе, опять перебирает свои книги, опять в тихой ярости собирает волосы в хвост, и крест на шее с каждым резким движением раскачивается, бьется о широкую голую грудь, ловит на себе отсверки пламени камина. Кайа, лениво обернувшись через плечо, наблюдает за этим без особого интереса — картина глубоко привычная, Дилюк редко бывает в нейтральном расположении духа, что уж говорить про хорошее настроение. Последнее вообще обычно не предвещает ничего приятного, потому что в такие моменты руки святого отца оказываются по локоть в крови — он люто ненавидит всякую нечисть и готов рвать ее своими же руками, получая от этого, кажется, ни с чем не сравнимое удовольствие. — Молчу-молчу. Зараза, не может заткнуться, не выплюнув последнее слово. Дилюк выдыхает медленно, склонив голову над разложенными на столе бумагами. Коротко косит глаза, взглядом проскользив по линии демонического позвоночника. Сглатывает, прикусив губу. Он согрешил. Подписал себе приговор без возможности его обжаловать и поменять. Выписал себе билет в один конец вместе с тем, как на крови обозначил их с демоном союз. Кайа честно лишний раз не напоминает о своей сути, будто переживает за психологическое состояние своего господина в сутане: переступает босыми ногами по холодным паркетным доскам, выстукивает узловатыми пальцами какую-то легенькую мелодию по подоконнику и делает затяжку за затяжкой, пока сигарета не догорает до фильтра и тут же ее выбрасывают куда-то в пустоту ночных улиц. Он не демонстрирует инфернальное сияние глаз, прячет витые рога, улыбается сдержанно, чтобы лишний раз не скалить чертовски острые клыки. Он словно бы пытается считаться с человеком подле себя, интересуется вопросами чужого комфорта. Или же просто играет какую-то мудреную, ему одному понятную шахматную партию, призом в которой будет...никто не знает, что. Он ведь даже человеческую душу не затребовал. — Я думаю о тебе, — зачем-то Рагнвиндр это все-таки произносит, припечатывая ладонью к столу пачку листов, и вскидывает голову уверенно, оборачиваясь к демону всем корпусом, пока сам Кайа давит вежливую улыбку, честно пытаясь не рассмеяться от восторга и опьяняющего чувства собственной победы. Ему несомненно лестно такое слышать. Более того, он мысленно делал ставки, когда сам святой отец наконец-то наступит на горло собственной гордости и признает очевидное. Сколько ночей они перед этим провели вместе? Бесчисленное множество, если очень грубо округлять цифры. У них совершенно простая договоренность, и слышать теперь — в едва уловимых интонациях голоса, в манере четко произносить слова, в выпускаемом легкими воздухе, — что дело тут явно не только в их сделке все равно, что распаковывать подарок на Рождество. Роскошный, в красивой коробке, повязанный блестящей лентой. Долгожданный. — И что же ты обо мне думаешь? — демон сохраняет трезвый рассудок, подставляет лицо и шею прохладному ветерку, совершенно не переживая о том, что он — весь такой обнаженный — может замерзнуть. Не замерзнет. В конечном итоге, его всегда есть кому согреть. — Что ты меня раздражаешь, — ответ классический, Кайа хмыкает, вытягивает вперед ладонь и флегматично наблюдает за тем, как лунный свет просачивается сквозь пальцы, — что я тебя хочу. Кайа слышит мягкие шаги за спиной, чувствует невесомое прикосновение пальцев к позвоночнику. Затишье перед бурей. — А еще я думаю о том, что никогда не попаду в Рай. — Какое досадное упущение, конечно, — демон подается назад, так, чтобы широкая ладонь легла на спину, прижалась к коже, — ты так об этом переживаешь? Жесткие подушечки очерчивают линии проступающих мышц, застарелые шрамы, растапливают прохладу собственным жаром. У Дилюка всегда горячие руки, словно он навечно окунул их в ведро раскаленных углей. Сухие губы прижимаются к затылку, спускаются вниз, выцеловывая шею до самого загривка. — Демону не понять. — Ну разумеется, — зубы крепко прихватывают кожу на плече, заставляя поморщиться. Дилюк не жалеет сил, когда хочет оставить след поярче. Он собственник, он тонет в своем грехе и жажде обладания, как в бездонном океане. И транслирует такие эмоции, что Кайа, впитывая их через поры, вот-вот подавится от переизбытка. Кайа питается этими чувствами, живет на них. Ему не нужен секс, он же не суккуб, но отец Рагнвиндр на чистом упрямстве не дает ему такой необходимой пищи в обычной ситуации, ведь он закрывает за чужой счет и свои потребности. В моменты их близости Дилюк искренен, открыт и легко читаем, словно не боится выпустить из пальцев ниточки самообладания и передать в чужие руки слишком много тех самых рычагов давления, что однажды могут слишком круто перевернуть его жизнь. Он не уверен, что Кайа ими бы никогда не воспользовался, равно как и не уверен в обратном. Он вообще ни в чем не может быть уверен, и в то же время в только одном — в том, что Кайа примет его. Святой отец не разменивается на ласки, у него нет настроения, а демон просто голоден: вжикает молния, налитая кровью головка члена толкается во влажное и растянутое отверстие без лишнего промедления — после последнего раза буквально этим же вечером Кайа все еще разомлевший и расслабленный, принимает в себя легко, лишь слегка закусывает губу и упирается ладонями в подоконник, чтобы не вывалиться из распахнутого настежь окна. Его удерживают на месте крепкие руки, пальцами стискивающие ягодицы и бедра так, что остаются синяки, коротко остриженные ногти царапают кожу. Движения с четко выверенным темпом, и Дилюк весь такой — выверенный, строгий. Все четко так, чтобы получить комфорт, чтобы не заморачиваться. Чтобы по-быстрому утолить всепоглощающую похоть и пойти заниматься делами дальше, будто ничего и не было. Их тянет друг к другу, но это едва ли похоже на любовь, и близко нет. Странная, губительная привязанность, привычка и нужда, но не любовь. Кайа ведет себя тихо, не позволяет вырваться ни звуку, намеренно этим раздражая и стимулируя действовать жестче. Он царапает лезущими когтями подоконник, оставляя заметные борозды, крупно вздрагивает с каждым толчком и то запрокидывает голову, выдыхая через стиснутые зубы, то опускает ее вниз, одновременно боясь и желая увидеть на улице какого-то случайного прохожего. Смотри, мой хороший, впитывай нашу похоть, прочувствуй все неконтролируемое желание; красней, бледней и уноси от стыда ноги, чтобы потом за ближайшим углом насухо передернуть, потому что больше не можешь терпеть. Кайа смеется, откидываясь слегка назад, податливо подставляя горло под жесткую ладонь. Дилюк сжимает, заставляя почувствовать давление, молчаливый приказ подчиниться — и демон подчиняется, прогибается в пояснице сильнее, мол, да, вот так, делай все, что тебе только вздумается. Рагнвиндр кусает шею, плечи, прихватывает кожу у затылка и вообще везде, где только дотягивается. Зализывает синяки, ощущая на языке соленый привкус пота и немного — железистый, когда прокусывает слишком уж сильно. Носом зарывается в длинные волосы, отпускает шею и наматывает пряди на кулак, потому что от власти откровенно сходишь с ума. Невозможно, невообразимо хорошо и о греховности такого задумываешься в последнюю очередь, если задумываешься вообще. Внутри все пылает и плавится, от дикого трения даже немного саднит, но как тут остановиться и попросить быть помедленнее, поделикатнее, когда слышишь за спиной этот тихий, низкий, грудной хриплый стон, один из тех немногих, что может позволить себе святой отец. И Кайа задыхается в лавине чужих эмоций. Ангелы все сейчас наверняка зеленеют от зависти. Внутри мокро, по бедрам так и вовсе течет. Это его — священника — маленькая прихоть, чтобы вот так вот грязно, развратно. Чтобы наблюдать за тем, как демон переступает с ноги на ногу, откровенно красуясь, растирая собственное семя по животу. Кончил без рук, чертов извращенец. От него на мили вокруг воняет сексом, спермой и ладаном почему-то. И это «почему-то» неизменно привлекает к себе внимание. Дилюк неспешно приводит себя в порядок, привалившись бедром к краю стола. Отводит взгляд, возвращая себе образ жесткого, но тихого человека без каких-либо страстей и слабостей. Моргнуть единожды — Кайа одет, тени буквально собираются на его теле, облачая в ткань. Хищная ухмылка ломает линию демонических губ, обнажая клыки. Шаг. Второй. Третий. Легкое тело опускается на колено с изяществом и грацией благородного. К горячим ладоням святого отца прижимаются ледяные губы. Рагнвиндр протягивает исписанный лист, Кайа смотрит на кусок бумаги секунду или две, а после уничтожает единым движением пальцев. — У тебя есть время разобраться с этим до завтрашней ночи, — Дилюк почти мягко касается скрывающей глаз повязки, а после и вовсе снимает ее, являя непроглядную черноту Бездны на месте пустующей глазницы. Обводит подушечками витые рога, наклоняясь. Оставляет на лбу почти невесомый поцелуй. Перепончатые крылья от переизбытка энергии мелко подрагивают. Кайа обязательно вернется к следующей ночи.