Одними губами

Недопьянки с бывшими однокурсниками — это происходит не так часто. Смазанный, бухой взгляд с ванилью в зрачках — сладкий, опьяняющий привкус на языке, когда смотрит. Смотрит, хмурится и показательно отворачивается. Почти как подросток, почти как какой-то придурок, не умеющий принимать свои собственные эмоции. Свое волнение: день пройдет зря, если они не поругаются. Если не столкнутся в пьяной, грубой перепалке на предмет правил в монополии, которые никто уже давно не читает, полагаясь на собственную память. Полагаясь на оратора с бухим и мутным взглядом под два метра ростом — безвременный ведущий, пока не вступит в очередной глупый конфликт. Это больше уже даже не совсем серьезно. Это никогда не было чем-то серьезным. Чем-то, что имело хоть какое-то значение в обозримом будущем. Что-то, что могло бы привнести негатив или положительную разрядку. Пустые, серые разговоры, с ванильным-мятным-острым послевкусием: наутро придется чистить зубы. Полоскать горло, выплевывая воспоминания на белый кафель раковины. Вытирать рот махровым полотенцем и гасить. Гасить что-то, что всегда на грани. С ним всегда именно так. Не может быть иначе, не может иметь никакого значения. Пусто, с клубничной зубной пастой и мутным взглядом — раздражает. В глубине живота — жутко бесит. Жутко трясет где-то там внутри, где-то там почти на грани с безразличием. Обозримым, ванильным безразличием сладкого привкуса на языке, пряностью по зубам. — Тебе не надоело? — бурчит Джордж, в очередной раз отворачиваясь. Хмуря брови и показывая всю свою незаинтересованность, всё свое недопрезрение. Не имеет значения, пока на губах ваниль. Пока взгляд — мутный. Пока раздражение — внутри, а серость — снаружи. Пока не выдал что-то такое, что могло бы иметь значение. Пока не спалился грязными, нечищеными зубами с привкусом прошлых посиделок. Стучащего в висках сердца и грубых, жестких прикосновений на лестничной площадке — показалось. Всегда кажется, но не имеет значения. Всегда ванилью, всегда мятой, всегда зудящими мурашкам по шее до затылка — естественная и необъяснимая реакция. Напряжение на коже, безразличие во взгляде. Вещи, которые не имеют значения. Слова, которые ничего не поменяют, и спорные, глупые перепалки, потому что им не все равно. — Ведешь себя глупо только ты, — Дрим пожимает плечами и тянется к тарелке с чипсами, — никогда не думал об этом? — и смотрит. И так смотрит, словно хочет сказать что-то еще. Поджимает губы и пытается вести себя по-взрослому. Пытается в безразличие, пытается в серость и унылость. Пытается и почти сдается, тоже хмуря брови. Прекрасно зная, кому здесь принадлежит превосходство. — Или думать — не твой конёк? — добавляет чуть позже, с ощутимым грохотом пододвигая тарелку почти вплотную. Кидает эту несвоевременную подъёбку от нечего делать — и смотрит. И смотрит, и ждет реакцию, и ждетждетждет. Джордж может не реагировать. Джордж, конечно, может быть выше этого. Но они оба знают, что он не станет. Потому что внутри, потому что за ванилью, потому что за правилами в монополии, потому что за напускным безразличием- Стоит что-то такое, чему обычно не придают значения. Уповают на это в подростковом возрасте, не понимают в детстве и бесятся, чертовски сильно с этого бесятся, когда взрослеют. Раздражение сквозь года, неприязнь на кончике языка и мятная, острая жвачка на зубах — отвратительное сочетание. — У тебя какие-то проблемы? — их не стоило оставлять наедине. Их не стоило, но они целенаправленно не пошли в курилку. Любят электронки, что-то такое. Какой-то там очередной смазанный пиздеж, на который всем насрать. Который не имеет значения, но значит так много. Взгляд до заворота кишок. Сидят напротив и слабо переругиваются, цепляясь за единственную возможность поговорить. Нормальные беседы — это слишком скучно. Слишком спокойно, слишком плавно, слишком однозначно. Без граней, гремящей посуды и злобы в животе. Без потаённого, сладостного предвкушения ссоры — как бы удачно смазать улыбку с чужого лица. — Никаких, — коротко отвечает Дрим, и прищуривается, придирчиво выбирая из общей массы самую большую чипсину. — А у тебя? Все в адеквате? — Отлично, — бурчит Джордж, и кидает косые взгляды на дверь. — Лучше не бывает. И это даже не ложь. Не вранье, не пиздабольство — в этом у него тоже своеобразное превосходство. Ванильная водка творит чудеса, мятная жвачка режет язык, а неприязнь прожигает желудок — вертит, крутит кишки. Сворачивает, мнет и вяжет в узлы. — Сложно в это поверить. — А ты напряги извилины. Это несерьезно. Это даже не грубо, это просто- Просто. Глупо, по-детски, и почти без обиняков. Почти без нервно дрожащего кадыка: он смотрит. Смотрит, ползет взглядом по шее, опускается до груди и цепляет живот, криво усмехаясь. Ярко, и ничего не пряча. Его превосходство не в этом. Совсем не в этом, и они оба прекрасно знают, в чем. Почти посрались, но еще не совсем. Черт, совсем на грани. А с ним всегда на грани. На острой, оборванной грани с цветными нотками нестабильности по краям — раззадоривает до жути. Не так часто собираются, но приходится. Арендуют квартиру, либо громят какую-то случайную, цепляясь в друзья к малознакомым людям. Пьют, играют в настолки, слушают случайную музыку и безбожно, отвратительно кривят лживые приветствия при встрече. Притворяются, скрывают настоящие проблемы, и отрываются, как могут. Настолько грязно, насколько это вообще возможно. Джордж не особо долго присутствует. Приходит, здоровается, наливает себе выпить и пьёт. Смотрит, слушает музыку и переругивается с Дримом, который занимается тем же самым. Каждый месяц, каждые полгода — новая, ничего не значащая ссора. Заворот кишок, злобные блестящие взгляды и ванильная водка с мятной жвачкой. Стремное, мутное сочетание почти до цветной рвоты. Почему-то его вставляет. Нравится. Об этом стыдно говорить, но нравится. До чертиков, до пьяной тахикардии наутро, до неприязни в желудке. Предвкушение под дверью, предвкушение на диване, предвкушение прямо сейчас — смотрит. Растянулся напротив и молча уминает чипсы. В цветастой рубашке прямиком из девяностых: нечто подобное носил его отец. Странный, необычный и хаотичный принт. Оттенки, название для которых можно придумать с трудом. Широкие джинсы и блеск в глазах. Тарелка с чипсами на коленях, бутылка ванильной водки в руках. Какое-то говно на колонке и странное слайд-шоу на ноутбуке позади него — занимает весь комод. Взгромоздили туда кучу каких-то книг по оккультизму и гаданию на таро. В гостях у недо-ведьмы из верхних интернетов. Интерьер в целом типичный, без изысков и вырвиглазных цветов. Дрим — единственное яркое пятно на общей картине, с кислым выражением лица и жадностью на пальцах: — Можешь не забирать все чипсы? — слабо просит Джордж, наклоняя голову. — Ты тут не один вообще-то. Тяжкий вздох: — Ладно, — тарелка с неприятным скрежетом отправляется на кофейный столик. И снова молчат. Снова играют в гляделки, не содержащие в себе ни капли смысла. Никакого значения, никаких эмоций. В животе что-то ворочается, но это не столь важно. Похоже на голые, чистые стены без плакатов и рисунков. С острым, мятным желанием, чтобы на них что-то повесили. Нарисовали, испортили, испачкали — перфекционизм по части хаоса. — Пойду умоюсь, — хрипло сообщает Джордж и с шумом поднимается с кожаного дивана. Гордой походкой огибает кофейный столик, ненадолго задерживаясь взглядом на вешалке в углу комнаты — типичная квартира-студия. Необязательно было сообщать о своих намерениях вслух; ничего не исправить. Рот открыт, рот закрыт, кожа прошлась по рукам, за спиной смазанный шорох — Дрим тоже поднимается с дивана. Ванная в двух шагах, Джордж преодолевает расстояние за один, резким движением хватаясь за причудливую ручку двери — распахивается почти без усилий. Щелчок — он внутри, замок не поворачивается. Пальцы пытаются нащупать выключатель, в голове — судорожный приступ неконтролируемого волнения, трепетной паники. События пронеслись слишком быстро, как будто потратил на это меньше секунды времени. Мутный, зеленый взгляд на его шее, большая ладонь в чашке с чипсами, цветная рубашка со странным воротником и непонятными узорами — черт. Не поругались, а сердце стучит. Обменялись парочкой глупых фраз, а живот скручивает. Неприятно-сладко. Наверное, ванильная водка постаралась. Пили с одного горла. Черт. Пальцы не нащупывают выключатель — черт, рука лезет дальше, шарит по гладкой стене и натыкается на какой-то резиновый провод. Порыв, за дверью что-то хлопает — Джордж с силой дергает за шнур и комната резко освещается бледным «всколыхом». Резкая вспышка прямиком по нежному зрению, привыкшему к темноте. Кто-то. Притащил. Сюда. Светодиодную ленту. Подключил, вывел розетку и развесил по периметру бледной и серой плитки, цепляя за выступающие железные гвоздики. Комната мигает красным-зеленым-синим-белым. Снова красным-синим-белым-зеленым. И еще раз; Джордж моргает. Маленькая комнатушка, по правую руку раковина, по левую — стиральная машина. Напротив — белая ванная с явно пошарпанной эмалью. Жильцы подзаебали. На полу — такой же скучный и серый коврик, весь в каких-то подозрительно-стремных пятнах — он не хочет знать их происхождения. Не хочет знать, и больше от безысходности облокачивается на стиралку. Так почти всегда. Так почти всегда, всегда почти — гнусная ваниль лезет наружу в прямом и в переносном: хочется выблевать волнение. Найти успокоительное, бахнуть еще водки и забыться в мятном привкусе на губах. В Джордже что-то противно дергается. Противно, мутно дергается — какое неприятное чувство. Неприятная неприязнь: зачем он так смотрит. Зачем он так говорит, зачем он так его бесит, и зачем Джордж продолжает приходить. Пьет, сидит, обсуждает вещи, которые не понимает. Смотрит, зависает с ним на лестничной клетке, срется по чем зря. Уходит и пытается забыть. Пытается забыть ваниль на губах, ничего не значащие фразы. Прикосновения, которых не было. Муть в глазах, муть на языке. Мятная жвачка и сырость на улице — вызвал такси. Вызвал такси, а у него есть машина. Яркая, красная — лучше цвета не придумаешь. Дорогая, что аж бесит. Блестит на солнце, блестит под фонарем, блестит просто по факту. А хозяин — мутный, и его хрен забудешь. Пьет, сидит, ваниль в горле. Что-то скребется в дверь и неуверенно дергает на себя; даже не поднимает головы. Даже не удивляется, когда краем глаза подмечает цветастое пятно в проеме. Внутри — каша. Все-таки опьянел. Все-таки налакался, даже заедая одними чипсами и противными жвачками. Всегда работало, но с ним… С ним всегда на грани. — Тебе тоже умыться? — спрашивает глухо и рассматривает свои серые носки. Хозяйка настояла, чтобы каждый снимал обувь. Якобы чисто. Якобы восточное гостеприимство. Нахера книги по оккультизму тогда? Огоньки в ванной? Таро на полке и вешалка в гостиной? Загадки без ответа, присутствие без приглашения: — Нет. Приперся просто так, и Джордж даже не сомневается, что сегодня без передышек. Без спокойствия; красный-белый-зеленый- Задержка в зеленом цвете. Синий. — А зачем? — и действительно сложно догадаться. Потому что всегда на грани. Всегда при тупых обстоятельствах и злостью на губах. Ваниль под языком. На душе — сумбур, в ванной — сумбур, а Дрим коротко хмыкает и стряхивает с себя несуществующие крошки. — Нравится на тебя смотреть, — он говорит это одними губами, а у Джорджа от неожиданности разъезжаются коленки. У Джорджа от волнения разъезжаются коленки и отвисает челюсть, а он просто давит кривую лыбу. Потому что вот так просто. Вот так легко — приперся и стоит. Бесит до невозможности, уже начал нести чушь и прихорашиваться — словно тот еще… Двухметровый, но сахарный. — Что? — выходит хрипло, странно. Мнимое превосходство идет трещинами. — Что? — повторяет еще раз, пытаясь унять внутреннюю дрожь. И вот там — действительно трещит по швам. Пальцы нервно цепляются за край футболки, выкручивая его в самые разные стороны, благо ткань податливая и стремная. Мышиного, грустного оттенка. На контрастах и на грани. В животе вяжут узлы, на лице танцуют чечетку. Выражение почти непередаваемое, почти кислое и живое; тяжело дышать. Душное, замкнутое пространство, а тут этот еще. Стоит, улыбается, бесит… — А ты с первого раза не услышал? — будничным тоном интересуется Дрим, и наклоняет голову. — Нужно повторять? Нужно вдалбливать, пока до тебя не дойдет? — Думал, ты куда сообразительнее, — добавляет чуть спокойнее и прислоняется к хлипкой двери, запрокидывая голову наверх. Взглядом ползет по потолку, а Джордж — по его шее. По тому, как дергается кадык, когда Дрим сглатывает. Как воротник цветастой рубашки странно топорщится и криво лежит. По оттенкам освещения на загорелой коже — каждый раз разные. — Зачем им тут гирлянда? — хмыкает и прикрывает глаза. — Это светодиодная лента, — поправляет Джордж, снова прижимаясь к стиральной машинке. Пальцы цепляются за жесткий край, слегка поглаживая пластик. — Обязательно было выебываться? — спустя какое-то время беззлобно спрашивает, и кривая усмешка ползет по сухим губам. — Умеешь ведь. За дверью что-то хлопает, пока малознакомый низкий голос жалуется на песню, и спустя мгновение мелодия сменяется на какое-то спокойное техно. Что-то между музыкой в магазинах одежды и кафешках, но более домашнее. Бледное, нежное, и лезет под ребра. Джордж думает о чем-то отстранённом. По крайней мере, он старается. Отводит взгляд, жует нижнюю губу и тупо пялится на цветные отблески. Красный-синий-зеленый-белый — поменялось. Синий-зеленый-белый-красный, белый-синий-красный-зеленый, красный- — О чем ты думаешь? — тихо спрашивает Дрим, прочищая горло. Взгляд мутный-мутный, ничего не разберешь. Так искренне, так спокойно звучит. Подходит под общую атмосферу и вакуум в башке. И живот крутит. Живот крутит, это все почти бесит, почти выводит из себя и тащит на новую грань. — Не знаю, — так же тихо отвечает Джордж и вздыхает. — Почему ты хочешь знать? Никогда такого не было. В разговорах, которые нужно забыть. В касаниях, которых не существовало. В мятных-ванильных-мутных взглядах от кадыка до переносицы. Никогда не было, а поясницу сводит от чего-то такого знакомо-волнительного. Трепещут даже кости. — Всегда… — начинает Дрим, но осекается. — Всегда было интересно, о чем ты там можешь думать. И шатен замирает. Такой удивительный, спокойный момент чистого откровения. Становится даже немного жутко — мурашки медленно ползут по спине. Так ненавязчиво раскрывают его губы и лезут в глотку; челюсть немного отвисает. Сама по себе, наверное. Почти хочется усмехнуться, но мелькает мысль: а вдруг по-настоящему? Вдруг он это серьезно? Вдруг… — Есть ли хоть малейший проблеск интеллекта, — продолжает Дрим, и романтика момента жалко испаряется, оседая на падающих плечах. Всегда лишь «вдруг», и всегда на грани. Джордж хмурится: — Хватит. Немного, но задевает. Чуть-чуть. Ребристо так, иллюзорно. Не должно, а бесит, что ли. Режет по самолюбию — почти поверил. У Дрима есть эта тупая, гадкая привычка все портить. Уничтожать любую положительную динамику, добрые мысли в голове и бурлящие, нежные чувства в груди. Хоть что-то хорошее на этой пьянке. Хоть что-то чувственное и за гранью ванильно-мятного привкуса на губах, чтобы тошнило. — Почему ты всегда такой? — тихо спрашивает Джордж и сглатывает. — Ты знаешь, о чем я, — рукой проворачивает неопределенное движение, прежде чем снова прижаться к стиралке. Хотя спрашивать совсем бесполезно. Нужно гасить, нужно выйти из комнаты, пока синий-зеленый-белый-красный не сожрет окончательно. Пока присутствие не вывернет настолько, что придется убегать. А за дверью играет старая, спокойная «Thank you» — Dido. Напоминает теплые, ностальгические вечера за просмотром фильмов и сериалов его детства. Уже все и не вспомнить, наверное. Цветные блики прыгают по стенам, по зеркалу, ванной и раковине, иногда замирая на руках и одежде. А напротив стоит Дрим и как-то странно на него смотрит. В очередной раз хмыкает и тянется руками за спину: — Потому что ты всегда притворяешься, — отвечает он и щелкает чем-то на двери. — Что ты имеешь в виду? — устало спрашивает Джордж, в очередной раз нахмуриваясь. Заталкивая ванильное волнение как можно глубже, давясь мятной остротой и мутными, разноцветными взглядами из-за светодиодов. — Ты знаешь, о чем, — и передразнивает. И улыбается, улыбается, смотрит и щурится, как от яркого света. — Не делай вид, что снова не понимаешь. — Иначе я могу предположить, что ты совсем тупой, — добавляет почти сразу. — Хватит, — Джордж пренебрежительно машет рукой в воздухе, — я не в настроении для этого всего. И правда не лучший момент. Не самое крутое время. Вокруг мутные, серые тона, противопоставленные лишь четырём ярким цветам: синий, зеленый, красный, белый. Сменяют друг друга, спариваются и ссорятся, пытаясь установить свое собственное превосходство в ванной. — А для чего у тебя есть настроение? — вкрадчиво интересуется Дрим, и снова усмехается. — Чего тебе сейчас хочется? Скажи мне. — И не подумаю. И замолкают. Не в самый лучший момент, на контрастах, пока в животе бурлит волнительная неприязнь. Пили с одного горла, ели из одной тарелки, сидели на одном диване. Случайно столкнулись в коридоре и что-то екнуло. Ничего не значит, но значит так много. — Брось, — улыбается Дрим и наклоняется к нему почти вплотную. И бормочет, бормочет, черт, одними губами. — Брось притворяться. — Хотя бы для себя, — добавляет он, почему-то хихикая. — Всем очевидно, — складывает руки на груди. Явный, показательный жест. Кафельное, сумбурное превосходство. В данный момент, прямо сейчас, пока в животе так вертят его эмоциями. — Что я тебе нравлюсь. — Кому — всем? Почему всем что-то очевидно, а я об этом не знаю? — Джордж пытается в иронию. Джордж пытается в отрицание, пытается в оборонительные жесты и непонимающие рожи, но- Но он понимает. Потому что вокруг красный-синий-зеленый-белый, а превосходство трещит по швам. Потому что глаза следят за тем, как мышцы на его руках напрягаются и расслабляются вслед за коротким движением. Потому что сердце стучит, потому что нервяк идет от загривка до поясницы. Ноет на ключицах, крутит живот. Неприятное, чудовищное волнение. Бе-сит. — Обманываешь себя, — спокойно говорит. Улыбается. Обнажает белые зубы, показывает эту свою «голливудщину», эту свою открытость и эту свою яркость. Ванильно-тошнотворно. — Что ты несешь? — Джордж метает стрелки. Цепляется за машинку, отводит взгляд и волнуется-волнуется-волнуется. Так переживает, что пальцы дрожат. — Чего ты хочешь? — парирует Дрим. И это ничего не значит. Скользкая, мутная фраза. Холодная, почти не яркая и слишком обыденная. Но дергает, потому что Джордж замирает. — А чего хочешь ты? — резко спрашивает шатен, глядя Дриму прямо в глаза. — Зачем ты здесь? — У тебя все плохо с причинно-следственными связями. — У тебя не лучше. — Хватит, — обрывает уже Дрим и нервно поправляет волосы, — давай остановимся. Джордж закрывает глаза. Бликами, уже у него в голове, на стенах пляшут светодиодные зайчики. Совсем не солнечные, но тоже красивые. И голосовые связки как-то расплавились — ничего не получается сказать. — Знаешь… — Ты мне очень нравишься, Джордж, — так тихо. — Чем? Отсутствием мозгов? — шутит шатен, не открывая глаз. Погружаясь в спокойную мелодию за дверью, шум голосов и монотонные вопросы. Вопросы, которые ничего не значат. Мысли, которые не суждено обдумать. Признание напротив, сути которого он не может уловить. А сердце бешено колотится. А догадки сменяются одна за одной: ну это же несерьезно. Это же в ванной, под огоньками. Это же ничего не может значить. Его волнение — оно тоже безразлично. Оно нервное, оно раздражительное, оно на контрастах и по грани — реже-е-т, черт. — Не только, — хмыкает Дрим, и делает шаг вперед. — Мозг — это еще не главное в людях. Синий-красный-зеленый-белый. Зеленый-красный-белый-синий. — Раздражаешь до жути просто, — смягчает углы. Хорошего понемножку. — Так чего же ты на самом деле хочешь? — шепчет Джордж, неровно сглатывая. — Прибить? Унизить, отомстить за мои отнюдь не интеллектуальные подколы? И Дрим делает еще один шаг вперед, почти в такт мелодии за дверью: — Наверное, все сразу. И улыбается. Улыбается и делает последний, мутный шаг сквозь необъяснимую дискотеку в ванной: зачем человеку огоньки, пока он моется? Зачем Джорджу легкие, если он ими не дышит? — И меня хочешь? — хрипит так глупо, так тупо и без капли мозгов, потому что всегда было слишком очевидно: да. Тысячу раз да, пока Дрим смотрит и кривит стремные рожи. Пока Дрим провоцирует, пока почти издевается и всегда на грани; песню за дверью сменили. Даже не дослушав до конца, просто взяли и переключили. Джорджу нравились «Radiohead». Джорджу сейчас понравится что угодно. — А ты как думаешь? — снова на стадии бессмысленных вопросов. Слов, которые ничего не значат, но расчерчивают четкую, волнующую линию: никто не решается сделать первый шаг. Разрубить неприязнь в животе и найти ей новое, более подходящее название. Потому что симпатия совсем не так называется. Потому что включили что-то из «Blur», и Джорджу почти сносит башню. Но отнюдь не из-за музыки. Отнюдь не. Отнюдь не — припев все громче, и их ничто не остановит. — Может быть, я просто стесняюсь. — Может быть, ты просто ломаешься, — усмехается Дрим, толкая его к машинке. — Какая жалость, что всё бесполезно. — Почему? Эта «Song 2» — одна из популярнейших песен. Раньше заслушивал ее до дыр, если такое вообще возможно. А сейчас пятится к стиральной машине, не сводя мутного взгляда с чужих губ. И даже без дрянных мыслей. Просто страшно хочется узнать, что он скажет. Просто страшно много всего хочется, а они все тянут и тянут. —  Потому что я все равно трахну тебя, — даже не вопрос. — Лицом к лицу, — шепчет на ухо, прижимает к стиралке вплотную, почти впечатывает в нее, смешивает с марким бледным пластиком. — Чтобы видеть, как ты задыхаешься. Теряешь слова, теряешь мысли — пропадаешь полностью. Без интеллектуальной нагрузки. — Разваливаешься на части подо мной. Подо мной, Джордж. Уясни свою позицию, запомни и повтори вслух для лучшего эффекта, — губы едва-едва проезжаются по ушной раковине и замирают где-то над ней. Где-то в подпространстве, в грязном и пыльном воздухе этой замызганной ванной. — Кто сказал… — начинает шатен, пока Дрим грубо толкает свое колено между разъезжающихся ног. — Кто сказал, что я тебе позволю? — и посмотреть наверх не получается. Руки неуверенно сжимают карнавальную и цветастую рубашку, пока дрожь пробегает по пальцам, наэлектризовывает движения и сковывает мысли: он ничего не соображает. Может, дело в алкоголе, общей духоте или громкой музыке на фоне — Джордж не может точно разобрать, понять свое положение, трезво расписать свою позицию. Разделить четкую грань, прочертив резкую, грубую черту — оттолкнуть тяжелое тело и секунду провозиться с замком, ворочая податливое железо из стороны в сторону, авось сработает. Кто вообще запер дверь? Грубые руки резкими толчками ползут по бедрам, словно Дрим решается на них перед каждым новым рывком, цепляясь за карманы джинсов и для чего-то надавливая на выступающий таз. Сраные скинни по собственной инициативе — даже некого обвинить, что все тело как на ладони. Как под умелыми и сильными прикосновениями, шепотом на ухо: — А почему ты решил отказываться? — хмыкает Дрим и тихо выдыхает, одновременно сжимая бедра еще сильнее, неуклюжим движением прижимаясь ближе. — Почему ты решил, что не захочешь? Ноги плывут. Коленки совершенно его не слушаются, а мягкая фланель идет рябью в глазах, по глазам, по зрению в принципе; голубое, красное, зеленое освещение искажает пространство, искажает ромбы и квадраты и полностью меняет геометрию фигур напротив. Руки ползут выше, руки дразнят футболку и замирают на рваном краю, почти нерешительно подергивая туда-сюда. А на ухо, совсем как в каких-то беспардонных фильмах, совсем вплотную, сука, одними губами: — Подними голову. Кто вообще подарил ему эту сраную рубашку? Вышел из девяностых, а обратно уже не пустили, оставив двадцатые годы отдуваться за страдания прошлого века; черт. И отдать себе приказ не получается. Даже не из упрямства, даже не из-за дрожащих коленок и мертвецки-замерших пальцев, даже шепот на ухо этому не препятствует. Иррациональное волнение, алкогольные «бесяки» и нытье в пояснице, решившее устроить грязную оргию с подсветкой на потолке, переспав с каждым из трех оттенков. С каждым резким переливом, изменившим траекторию в сторону сладкого, дурманящего дискача на пути к воображаемому минету без зубов. Свет бьет по ушам, свет бьет по мозгам, свет бьет по зрению, и, конечно, дело никак не в Дриме. Не в его томной, хитрой интонации и жарком дыхании прямо по шее до ключиц. Не в грубых, поступающих движений туда-сюда на краю футболки, и даже не такая подходящая стиралка позади — нет. Нет, конечно же нет. Конечно же, дело вообще не в этом. Просто Дрим шепчет одними губами, и Джордж не может не хотеть. Не может не опускать голову, скрывая свой фетиш в калейдоскопе комнаты и теплых руках на грани с его вывернутым наизнанку животом, волнением по непостоянной плитке. Непостоянной, потому что подсветка. Непостоянной, потому что в глазах рябит. Непостоянной, потому что- Да какая, нахрен, разница? — Посмотри на меня, — ладони ползут под футболку, впервые соприкасаясь с уязвимой кожей. Нажимая, надавливая, немного царапая и поднимаясь выше, сменяя резкие рывки на плавное, неотрывное касание. — На полу нет ничего интересного. И пальцы продолжают судорожно сжимать фланель, искать смысл в квадратах и линиях, закусывая губы и пытаясь игнорировать тихий, размеренный шепот прямо по сердцу, прямо к дрожащей пояснице и колебанием на шее; нужно посмотреть. Нужно поднять голову и сдохнуть от эпилепсии — светило под потолком. С цветным, ярким силуэтом в виде личного прислужника, потому что Дрим работает на эмоциональную реакцию. На взгляд, на возглас, на спор и стыдливое смущение в свете чего угодно, кроме спокойствия. Кроме безразличия, кроме игнора и дрожащих пальцев на его груди; Джордж почти может нащупать его сердце. Почти может прислониться и послушать, найти бит и цинично затусить под светомузыку, пока чужие руки бездушно замыкаются на его талии и толкают дальше. Впечатывают в край машинки, а губы шепчут, губы нежно целуют мочку уха и чувства уходят в пятки, в кончики пальцев и замирают в страшном, в странно-сладком предвкушении: — Значит, тебе нравится слушать? Снова усмехается и с влажным звуком облизывает губы: — Нравится, когда тебя так прижимают к грязной стиралке на хате твоих друзей? — Может быть, тебе нравится этот нервяк, потому что я не запер дверь? Джордж распахивает глаза. Испуганно, действительно нервно, он задирает голову и бросает взгляд на белую-синюю-красную-зеленую дверь, замок на которой отчетливо повернут в знакомое, четкое положение «закрыто». А напротив, такой же зеленый-белый-синий-красный Дрим, хищно и весело улыбается, медленно отстраняясь от покрасневшего уха. Облизывает губы и еще грубее толкает колено дальше, проезжаясь по внутренней стороне бедер, надавливая так сильно, что у Джорджа отвисает нижняя челюсть. Из горла выползает тихий хрип, пока напряженные пальцы впиваются в цветную фланель, на секунду замыкаясь почти в осмысленный кулак на грани- Весь вечер на грани, все время на грани, каждую секунду на грани, каждую секунду с новым оттенком и музыкой за дверью. — Может быть, пора бы и им тебя услышать? — лохматые волосы кокетливо закрывают его лоб, смешиваясь с общим настроением комнаты, пока Дрим заговорщически кивает на запертую дверь. — Как ты стонешь мое имя, до побелевших костяшек цепляясь за мои плечи? — Теряешь белоснежную репутацию на стиральной машине. Как иронично, правда? — спрашивает и так прищуривается, что вся комната почти что белеет вокруг. — Пока снова и снова, — кусает губы, и Джордж зачарованно отслеживает это медленное, душное движение, невольно облизывая свои. Еще сильнее хватаясь за цветную ткань. — Без остановки. Лицом к лицу, — отчеканивает. — Пока ты будешь задыхаться и слушать. — Слушать? — шепчет шатен, задерживает дыхание. Это как-то само получается. Оно замирает в груди, останавливается в крови, дергается в мельчайших и почти болезненных конвульсиях, пока Джордж неуверенно отпускает чужие плечи. Пытается сделать шаг назад и все так же не сводит потемневшего взгляда с влажных губ. Натыкается на стиралку, чертыхается, свет так странно мигает- Красный-белый-синий-зеленый — последовательность сбилась. Ритм пропал, ритм испарился, ритм в дерьме; он в дерьме. Джордж в полном хаотичном дерьме. И как же ему это, сука, нравится. — Слушать свои же стоны. — Хочешь… — снова на ухо, снова шепотом, снова одними губами. — Устроим синхронизацию? — О чем ты говоришь? — хрипит Джордж, дрожащими руками цепляясь за стиральную машину. Дрожащими пальцами выстукивая успокаивающую мелодию, что-то из спокойного репертуара Muse. — Какую еще «синхронизацию»? И Дрим улыбается. Странная, искаженная улыбка ползет по его лицу. Сначала белая. Потом зеленая. Потом синяя. Красная. Белая, уже привычным калейдоскопом цепляясь за тело, разноцветными бликами оседая на коже, собираясь в помехи, в пространственное искажение: зеленый-красный-синий-белый, зеленый-синий-белый-красный, синий-красн- — Какую еще «синхронизацию»? И Дрим улыбается. Дрим так ярко, так почти тупо улыбается, пока его силуэт каждую секунду окрашивается в новые и новые цвета, расходясь с ритмом музыки за дверью, с приглушенными голосами и биением его собственного сердца: — Догадайся. — Или ты хочешь нежно? Аккуратно, чтобы чувствовать каждый толчок? Каждый раз, когда я вхожу? Хочешь смотреть и запоминать каждый цвет на потолке? — Скажи мне, как ты хочешь? — спрашивает Дрим, и медленно, нарочито медленно цепляется за вторую пуговицу своей рубашки. Подцепляет третью, тянет, играется с четвертой и замирает, поднимая на Джорджа почти скучающий взгляд. — Стоя, сидя? — пауза. — Могу прижать тебя к машинке. Могу к двери, подхватив за бедра. — А лицом к лицу можешь? — тихо спрашивает Джордж, и дрожащими руками расстегивает последнюю пуговицу. Почти сразу же отстраняясь и торопливо бросая взгляд на потолок. Словно не он сказал. Словно смелости не прибавилось, словно за дверью не включили его любимую песню — на сердце становится чуть легче. Чуть спокойнее, пока зеленые-синие-красные-белые глаза прожигают в нем дыру: — Без остановки. — Без остановки, — одними губами. Одними губами, пока под шорох ткани, Дрим медленно стаскивает с себя рубашку и так же медленно комкает ее в руках. Мнет, сворачивает в странный узел и отбрасывает в сторону. Вульгарно, слишком медлительно и почти под музыку на фоне. Медленное вступление, яркий и быстрый припев. Первый куплет на сильном вокале, а второй- Второй Джордж забыл. Второй куплет он подло и постыдно забыл, сглатывая подступающее волнение с каждым прямым цветным взглядом. Мысли путаются, сворачиваются в такие же скомканные рубашки и отбрасываются куда подальше. За дверь, к друзьям. За дверь, к пьяной компании и хорошей, его любимой музыке. В конце концов, здесь ее тоже прекрасно слышно. Руки тянутся к краю футболки. Замызганной, не самой парадной футболке — на контрастах с яркой тканью. На контрастах с яркой комнатой, блестящим взглядом и песне на фоне. Все спокойно, а на душе нервно до чертиков — он смотрит. В смысле, он и раньше смотрел. Но не так. Никогда — так. Комната подрагивает, пальцы подрагивают, Джордж торопливо и до чертиков нервно стягивает хлопок через голову, на секунду застревая, но почти сразу же отбрасывая вещь в сторону. Не так эротично, не так сильно и ярко, как это сделал Дрим, но тоже вполне сносно. И снова лицом к лицу. Снова блестящий взгляд, странная улыбка, и теплые руки на его талии, обхватывающие почти полностью: — Так торопишься, — смеется блондин, наклоняясь к левому уху, и дыхание, черт, клише, обжигает. — Зачем? — А зачем ты так противно медлишь? Вдруг, я уйду? — Хочешь уйти? — парирует Дрим, и на лицо заползает лживая печальная эмоция — брови неестественно подняты, губы поджаты, а в горле — смешок. — Брось. Мы уже это обсуждали, кажется. — Разве? — На самом деле, мы слишком много болтаем. — Оттягиваем неизбежное? — пробует Джордж и бросает взгляд на свой голый живот. Худое, не особенно спортивное тело. Белая-красная-зеленая-синяя кожа, слишком много родинок. Должно быть стыдно. Как же плевать. — А ты хочешь все и сразу? — Не знаю, — шепчет он и цепляется за пуговицу на его ширинке. — А чего хочешь ты? И Дрим замирает. Так странно — все вокруг двигается, комната двигается, пальцы воюют с ширинкой, а он — замер. Он остановился, и как будто бы даже не дышит. Приступ волнения не в то время, не в том месте. — Тебя, — бормочет Дрим, и для чего-то отворачивается на дверь. — Тебя, — повторяет уже увереннее, уже так серьезно, словно это — самая очевидная вещь на планете. Одними губами. Одним шепотом, одним оттенком, без прикрас в виде красного-зеленого-синего. Они лишь снаружи. А лицом к лицу, а без остановки, а чтобы все слышали — это внутри. Просто переливается. Так много, что не сдержишь. Так горит, что у самого пальцы дрожат, пока Джордж пытается стянуть с него свободные джинсы. И внутри такое пиздец мятное предвкушение: мешать ванильную водку и жвачки — плохая идея. Ужасная идея, которая откликается непривычным привкусом на языке — острый, обжигающий и приторно-сладкий одновременно. И вокруг все примерно так же — свет меняется быстро, музыка на фоне ускоряется, вокалист распевается, а они — приторно медлят. Замирают, не решаются — совсем не как в фильмах. Что-то волнует, что-то останавливается, и пиздец хочется ускориться. Хочется синхронизации, хочется под бит и без остановки — а сделать последний рывок не получается. Пальцы дрожат, грудь трясется, дыхание замирает — припев пошел. Высокий, мощный припев, и Джорджу почти срывает башню. Почти, но еще не совсем. «You don't have long» Глаза у Дрима зеленые-зеленые. Яркие, чувственные, и одновременно с этим отдают мятной мутью на языке. Термоядерная, ядовито-сладкая смесь, которая каждый раз очень четко скребет по ребрам. «You don't have long» Они слишком-слишком зеленые. Сияющие, уникальные на фоне этого беспорядка и нечитаемых эмоций — Джорджу недолго осталось. Припев набирает обороты, припев нагнетает, и вокалист идет на повышение: все на грани. «I am on to you» Шатен неуверенно запрыгивает на стиралку, слегка подтягиваясь на руках. Они становятся почти одного роста. Почти устраняют внешнее превосходство, равняясь на эмоции друг друга. Равняясь на томный, сильный вокал за дверью: суть почти разгадана. Почти, но еще не совсем, потому что всегда на грани. «The time, it has come to destroy» Наверное, было глупо гасить свою неприязнь. Наверное, было очень глупо раздражаться и хмурить брови каждый раз, когда их взгляды пересекались. Наверное, стоило послушать себя и волнение на дне желудка. Реакция необязательно негативная. Что симпатия, что злоба — одинаковы по своей сути. А суть. Почти. Разгадана. «Your supremacy» Отпихивает джинсы в сторону, кидает их куда-то Дриму за спину и цепляется за боксеры — конечно, это именно боксеры. Конечно, руки дрожат, пока над ними возвышается зеленоглазое превосходство. Мутное, хаотичное, сумбурное супримаси на грани, с теплыми руками и мягким: — Давай, — одними губами, пока трепещущие пальцы хватаются за плотную резинку. Пока неуверенно тянут, стараясь уложить в одно слабеющее движение и побыстрее — сколько можно медлить. Что-то мычит, пока Джордж на секунду отстраняется, чтобы стащить с себя вызывающие скинни. Не в его стиле, не в его духе, но именно сегодня захотелось. Просто вот так бывает, и сердце безумно стучит. Отпихивает в сторону и возвращается к чужим боксерам. Нащупывает твердеющий член и сжимает сквозь ткань, обводя проступающий контур. Непривычное, импульсивное движение; внутри все горит. Все волнуется, все буквально кипит, а вторая рука медленно стягивает с себя белье. Хотя хотелось быстрее. Хотя хотелось резко, без остановки: а снова медлят. Безбожно, постыдно. Как же волнуется, кусает губы. Черт. Смотрит. Мятно, влажно, на супримаси и на грани — передергивает. Руки дрожат сильнее, сердце заикается и заикается, трепещет в зеленом-синем-красном-белом. — Ты чего застыл? — и это звучит так нежно, так мягко, что сводит ребра. Так ванильно, так из одного горла, так- Теплая рука аккуратно ложится ему на ногу, проводя тонкую линию человечком из указательного и среднего: от коленки до таза. Туда-сюда, налево-направо: — Не волнуйся, — и снова слишком мягко. Слишком по его граням; Джордж жмурится. Жмурится и почти чувствует, как краснеют уши. Совмещает прямоту и нежность: сносит крышу. Сносит башню, сносит самообладание, сносит- Отстраняется на секунду и сам стаскивает боксеры. Небрежно роняет их на пол, отпихивая левой ногой куда-то совсем в сторону. Медленно, чертовски медленно дотрагивается до себя и сжимает свой член. Гладит его вверх-вниз, оттягивая крайнюю плоть с каждым новым толчком своей руки. Смотрит своими этими мутными глазами, мятно дышит и почти сразу отпускает, когда взгляды сталкиваются. Наваливается сверху. И смотрит. Кусает губы, хотя нет нужды. Бормочет что-то бессвязное; черт. Смотрит. Прямо в глаза, спускаясь взглядом все ниже и ниже, прежде чем скользнуть рукой прямо- Прямо туда, под грани и мощную строчку в припеве. Все тело сжимается, и внутренности сворачиваются в тихий, жалобный комок, пока синий-красный-зеленый-белый слепят глаза. Пока он смотрит, и почти уже лицом к лицу. «Supremacy» — У тебя есть смазка? — хрипит Дрим и большим пальцем массирует промежность, слегка надавливая, но так и не входя. — Думаешь, я без нее из дома не выхожу? — иронизирует Джордж, пытаясь не задохнуться. — Уже понадеялся, — бурчит он, но с какой-то готовностью наклоняется и лезет за отброшенными штанами. А в голове мысль — ну не может быть, чтоб он… Ну не может быть- С почти голливудской улыбкой оборачивается и энергично трясет в руках цветастую баночку карманного размера — длинная и тонкая. Дорожная, что ли. Розовая и с кричащем рисунком клубники — какая же, сука, банальщина. Отдается чем-то сумбурным в желудке. — Пиздец, — вылетает само-собой, и Дрим усмехается еще тупее. Торопливо открывает крышку, щедро выдавливает почти половину содержимого на указательный палец и, даже не разогревая, наклоняется снова. Левой рукой прижимает бедро к машинке, надавливая почти до синяков, пальцами впиваясь как-то электрически и напряженно — нервно и резко. Холодным пальцем мажет по входу, для чего-то размазывает излишки по яйцам и поднимает голову. Снова. Зеленый-красный-синий-белый — под бит, на припеве, лицом к лицу и одними губами: — Готов? — немного сбивает с толку. Не совсем то, что ожидаешь услышать в такой момент, от Дрима и на- «Your supremacy» На очевидном превосходстве лицом к лицу, пока палец дразняще мажет промежность, так и не входя. Ни на фалангу, вообще никак. И лицом к лицу. Сосредоточенный, мутный взгляд с сиянием под веками — чувствуется в воздухе. Тяжелое дыхание, светомузыка на фоне, обеспокоенный вопрос — не должен, но пиздецки медлит. Мажет, размазывает, и Джордж кусает губы: — Давай уже, — и не отворачивается. Смотрит, смотрит, смотрит, и бедра против воли еще сильнее разъезжаются, пока пальцы нервно цепляются за белесый пластик, — Чего ты ждешь? — так тихо, что слышно только ему. Не за дверь, не им, никому другому — только ему, только для него. Лицом к лицу и одними губами. Нажимает сильнее и толкается на одну фалангу, почти сразу же замирая и резко выдыхая — давится похотью. Скользкий палец толкается дальше, ближе, сильнее — движение почти узнаваемое, почти приятное, но снова на грани — с ним всегда на грани. На грани обожания и взаимной неприязни, чтобы по итогу застрять по обоюдному согласию на грязной стиралке в грязной, развратной позиции, пока холодный палец мажет по краям, а легкие сжимаются больше от иррационального волнения в груди — печет. — Черт, — хрипит он и не отводит взгляда. Смотрит, вот точно так же смотрит, и Джордж почти задыхается от одного лишь зрительного контакта, от одной лишь мысли: он меня трахнет. Лицом к лицу, без остановки, чтобы все слышали. Толкает второй палец, так же резко и уже увереннее, разрабатывает и пытается ускоряться в такт освещению: красный — толчок, синий — толчок, зеленый — раздвигает, толкает, и за дверью- Wake to see, your true emancipation is a fantasy — Ебать, насколько же ты узкий, — шепчет что-то опять на грани и кусает губы, почти задыхаясь; Джордж дергается и инстинктивно поддается навстречу скользким пальцам. Двигаясь невпопад, не под бит и смену цветов; но лицом к лицу. К искусанным губам, к тяжелому дыханию и грязному рту. Касается пальцами чего-то настолько чувствительного, что все перед глазами меркнет на контрастах и гранях — выгибается, дергается и впервые по-настоящему стонет. Вне припева, не в такт, невпопад — чтобы все слышали. Вцепился намертво в машинку, пока Дрим добавляет третий, по-садистски вбиваясь, толкаясь, разрабатывая до тихих всхлипов — уничтожает превосходство в ванной, уничтожает превосходство за дверью и устанавливает собственное супримаси — голова запрокидывается сама-собой. Глаза уже почти-почти закатываются: — Ты хотел лицом к лицу, — шепчет на ухо и новым толчком выбивает кислород из легких, заталкивая с каждым грубым движением мантру его имени. — Ты хотел без остановки. И массирует это чувствительное место, насилует простату точными- Раздвигает пальцы на подобии ножниц, выкручивая их в неестественный крюк — отвисает челюсть, бедра дрожат, и впервые за всю его жизнь Джорджу кажется, что он может кончить только от ласк. Только от шепота на ухо, эхом собственного голоса по плитке, красный-синий-зеленый; Supremacy на повторе, супримаси лицом к лицу и кривой улыбкой на похотливой гримасе; легкие горят. Бедра горят, глаза закатываются — Дрим резким рывком отнимает свою руку, вытирая излишки смазки о бледные бедра. Они немного трясутся, совсем немного. Совсем чуть-чуть, пока его скользкие пальцы быстро проводят рукой по вставшему члену и гладят от основания до ствола; зеленый-синий-красный, наклоняется и прислоняет головку к растянутому входу, замирая в томном, горячем движении — дышать нечем. — Лицом к лицу? — глупо спрашивает, в очередной раз интересуется, так-так-ТАК смотрит, что цвета просто меркнут. — Без остановки, — шепчет Джордж и закидывает одну ногу ему за пояс, прижимаясь так близко, так покорно, так принимая его беспрекословное и синее-красное-зеленое, сука, абсолютно любое превосходство, что в животе что-то дергается. — Давай. Тяжело нависает, опираясь на локти по обе стороны от его головы, и впервые толкается по-настоящему. Входит не до конца, снова замирая, снова медля, хотя куда уж больше; шатен кусает губы. Опускает мутный взгляд, чтобы лицом к лицу столкнуться с тем, как Дрим начинает двигаться. Неторопливо, пока песня за дверью успокаивается, припев еще не начался, повтор не поставили, а освещение в ванной залагало — перекоротило. Глаза в глаза, синий-белый-зеленый, внутренности сворачиваются в тугой узел. Вжимает в машинку, нащупывает полумертвые костяшки пальцев и для чего-то переплетает их в нежном, предупреждающем порыве: сердце на секундочку заикается, пытаясь подстроить свой ритм под музыку, под новые и новые толчки; бессвязно шепчет глупости на ухо. Какую-то невнятную дичь, смысл которой больше не улавливается, который бьет по пояснице не хуже рожденного удовольствия мазками по простате; резко, грубо достает и выбивает новые и новые стоны, продолжая сжимать ладонь и шептать. Шептать-шептать-шептать, пока сумбур калейдоскопа не связывается в четкую, белую вспышку: — Пришло время уничтожить твое превосходство. Происходит самая настоящая чертова синхронизация, которую он ему даже не обещал. Которая толкает, которая дергает до бессвязной болтовни и стонах на губах, стонах на подбородке, слюнями по шее — чужое супримаси долбит не хуже героина и ванильной водки. Не хуже мятной жвачки до слез в глазах — не привык к остроте. Не привык к жесткому, грубому сексу в туалете на стиральной машинке. Лицом к лицу, чтобы все слышали. Все слышали, все знали, все понимали, что его трахают, его ебут, и ему это пиздец как нравится. Вспышка, яркая хаотичная вспышка беспорядочных цветов и рассинхрона грубых и жестких толчков точно по простате, точно по такому же яркому узлу из нервных окончаний, из незапланированных стонов и несдерживаемой, почти нечеловеческой истомы — Джордж отчаянно царапает горячую спину, выгибаясь всем телом. Пока над головой, пока в комнате, пока напротив, в зеленых-красных-синих-белых-зеленых взглядах; пока на лице разворачивается калейдоскоп эмоций; пока глаза изможденно закатываются и видят несуществующий в этой комнате оттенок экстаза: сука, пиздец, блять, сука — слова меняются под цветовой бит, под громкий вокал в голове — Muse — Supremacy. Кому-то хватило ума врубить его любимую песню, пока его трахают в туалете. На повторе. Пока долбят, пока развращают, пока толкаются почти в такт, пока рассинхрон не съезжает в чистую дрожь на кончиках пальцев и мигающий свет под веками — еще одна смена, еще один оттенок, еще одна вспышка: Дрим хнычет ему на ухо. Так тихо, так мягко, так почти неслышно, лиЦоМ к лИЦу. Можно спутать с его собственными стонами. С его выгнутой спиной, приоткрытым ртом и острой, яркой, до боли сильной молнии- Джордж пытается сжать руку в кулак, и у него не получается. Ритм неправильный, почти странный. То быстрый, то совсем сломанный, дрожащий и вне заданных обещаний: лицом к лицу, без остановки. Колени дрожат, скатываются в низменную, животную эмоцию; Джордж снова стонет. В такт Supremacy за дверью, в такт мазка по простате, в такт наэлектризованным пальцам и бледной-голубой-салатовой-розовой вспышке под веками, зеленым-красным-синим-белым глазам напротив, отвисшей челюсти и гортанным, сдерживаемым рычаниям над собой. Лицом к лицу, одними губами: — Я… — хрипит Дрим и с силой сжимает его бедра, впиваясь так грубо, так жестко, так отчаянно, что все вокруг на мгновение меркнет: — Прости, — умудряется извиняться, умудряется находить слова в жарком воздухе и произносить их с почти жалкой интонацией на конце чего-то пиздец яркого. Стискивает челюсть и одной рукой упирается в кафель за спиной, медленно съезжая с каждым новым и новым толчком; и сжимает еще сильнее. И еще грубее, еще ярче, еще больше- Чертово Supremacy на фоне, чертов калейдоскоп по ушам и зрению; поясницу дергает. Приступ удовольствия, дерганое ощущение, глаза напротив — так и не отвел взгляд. Кусает губы, мычит, кусает губы, но не отворачивается. Лицо к лицу, лицом к лицу, без остановки, под супримаси, на алкоголе и красным-белым-зеленым-синим по губам; смазанный эмоциональный плевок. Дергает. Дергает раз, дергает два; Джордж впивается короткими ногтями так глубоко, так ярко, так сильно, что костяшки белеют. Снова, как и обещал. Неконтролируемый, почти сладкий и вкусный стон срывается с губ и тонет в музыке за дверью, коротких шлепках кожа-к-коже, лицом-к-лицу, белый- Белый, как отправная точка. Белый, как исходник всех оттенков и цветов. Белый, как норма освещения, и белый застилает зрение почти полностью — Джордж кончает, электрически, рвано, трепетно, дергано цепляясь за горячую и исцарапанную спину, ни разу к себе так и не прикоснувшись. И глаза закатываются, глаза закатываются в сотый раз за эту песню, за цветопередачу и стоны одними губами. Внутренняя сторона бедер перепачкана в синтетической и стремной клубничной смазке, на упаковке которой заявлен какой-то ультра крутой ароматизатор с кричащим и розовым рисунком этой самой ягоды — а запахи смылись. Запахи впитались в цвета, в синий, зеленый, красный и сроднились с мутной ванной, отвисшей челюстью и вязкой, полупрозрачной сперме на его груди. А движения все беспорядочнее, все болезненнее и все так же ярче. Сквозь сверхчувствительность и дискомфорт: Джордж сжимает губы. Джордж кусает губы и не отводит цветного, сумасшедше-сияющего взгляда, который не должен ничего значить, но значит пиздец как много. Лицом к лицу, под нескончаемое Muse и мощный голос вокалиста на грани; снова на грани. На грани с хныканьем, подступающими слезами и стонами, чтобы все слышали. Пока Дрим ведет бедрами назад, спиной кривится и сгибается еще сильнее, наклоняется почти вплотную и заканчивает парой грубых толчков, лицом к лицу и таким же безумием в глазах. Нечитаемой, превосходной эмоцией на языке и абсолютно мокрыми волосами на лбу — Джордж почти тянется их поправить, выдыхая изможденный, затраханный воздух. И точно так же. Точно так же, одними губами. Хрипло, влажно и до скрежета нежно. Липко, оно цепляется за кости, липнет к коже и жестко, грубо бьет по глазам и почти ослепляет до кончиков искаженных пальцев. — Боже, — шепчет Дрим и дрожащими руками нащупывает его лицо, отпуская его бедро. — Пиздец, блять, — на большее сил не хватает. Сжимает челюсть, с почти контролируемой силой нажимает большим пальцем на подбородок; Джордж совсем расплывается. Распадается, разваливается, приоткрывает рот и пытается, черт, старается произнести хоть слово. Вот точно так же. Точно так же, одними губами. — Что ты делаешь? — получается слабо, получается почти жалко, почти до смущенных смешков и извинений; руки ползут по спине и цепляются за выступающие лопатки: признак то ли хорошей осанки, то ли наоборот — сколиоза. Джордж гладит, бездумно водит по горячей коже, что-то напевает и пытается за эту спокойную секунду нащупать в тепле потерянные мысли. Поймать нить чужого дыхания, найти ответы на грубые, задиристые вопросы. — А разве это теперь имеет хоть какое-то значение? — так же слабо отвечает Дрим, медленно наклоняется, оставляя на его лбу влажный и одновременно с этим слишком сухой поцелуй. Короткий, резкий, ничего не обещающий и совсем немногословный. И Джорджу кажется, что это пиздец как много значит. Вот это сухое, едкое движение. Этот нежный, неосознанный порыв и влажные, жалкие эмоции на дне желудка, выкрашенные в мутный, хаотичный цвет ванной. — Прямо как обещал, — вместо ответа, пытается шутить шатен, и откидывается на спину. — Надо же. — О чем ты? — вяло спрашивает Дрим. И Джордж скользит пальцами по его спине, задерживается на странных лопатках. Может признак сколиоза, а может и хорошей осанки. И так вот живо, резво усмехается. Совсем не в тон мутной ванной. Совсем не в тон усталым, мягким эмоциям. Хаотичным и сбивчивым ритмам цветов: красный-синий-зеленый-белый. И вот так шепчет, так хрипло-хрипло, но почти нежно-нежно. Одними губами, что ли. — Лицом к лицу, — улыбается он и притягивает Дрима ближе, обвивая слабыми руками его шею. — Без остановки. — Ты… — хрипит блондин и смотрит на него с островато-мятным выражением лица. — Ты хочешь второй раунд? А Джордж улыбается, качая головой. А цвета сменяются в хаотичном порядке. А на фоне Muse — «Supremacy». Кто-то поставил на повтор.