Пятьдесят оттенков черной смородины

Через пару недель меня отпускает. Не то, чтобы совсем, но по крайней мере еда перестает проситься обратно, и я наконец-то выбираюсь из кучи пустых бутылок. Даже в зеркало на себя смотреть не хочу: никогда не пил, а тут вдруг накатило так, что уже через несколько дней меня узнавали во всех близлежащих алкомаркетах. Сомнительное достижение. На телефоне сотни пропущенных. Пока я пишу комментарии с левого аккаунта под фотками его жены в инстаграме, мобильник разрывается от противного звона. Это мешает и отвлекает, но включать авиарежим еще рано: мне осталось буквально несколько строчек. —Конфискую! — весело улыбаясь, скажет он мне уже в цеху. — Вань, какой ты пример подаешь? Я успеваю заблокировать экран прежде, чем телефон оказывается в его руках. Чувствую себя идиотом, да и выгляжу, наверное, не лучше — потому что Серега смотрит на меня с сочувствием и отдает смартфон мне обратно. Строгого мастера из него так и не вышло. —Вань, что происходит? Где-то ментально он догадывается — я уверен — просто говорить об этом не принято. Я тешу себя этой мыслью, потому что так проще, чем вдруг осознать, что для человека, ставшего смыслом твоей жизни, ты оказался всего лишь жалким «никем». Или «просто другом». В моей ситуации это две стороны одной медали. —Все нормально. Я просто устал. Я вроде как забываюсь и алкомаркеты вроде как обхожу стороной — за рулем все-таки. В шиномонтажке мы, кстати, так и не пересекаемся — я специально еду в ту, которая за городом. Запах смородины тоже постепенно выветривается из квартиры, а бурный снегопад заметает последние его следы возле подъезда. Только вот он отпрашивается с работы вроде как по делам, а у Аньки в инстаграме появляются новые фотки с новорожденным ребенком и его счастливым отцом. Хотя бы Ваней не назовут — хватит их в его жизни. —Андрюха. — на этот раз взгляд он не отводит. — Прикинь? Второй раз батя!.. И надежды мои на брак по залету после второго ребенка окончательно рассыпаются. Насколько нужно быть идиотом, чтобы так и продолжить ебаться без презерватива? Какой же я дерьмовый друг — даже порадоваться за него не могу. —Рад конечно! — снова вру я. — Поздравляю… Грустновато выходит, но я рад, что вообще выходит: находиться рядом стало сложнее, говорить — невозможно. Он ведь правда счастлив с этой своей Анькой, а я так боюсь все испортить и так хочу это все испортить, что в итоге просто отстраняюсь, по привычке прячась в капюшон серой толстовки. —Вань, вылезай! Курить пошли! На улице холодно. Кончики пальцев подрагивают, пытаясь вытащить сигарету из неначатой пачки, а он довольно смеется, ловя ртом крупные снежинки. Мы не говорим, и я чувствую себя неловко — никогда не мог найти общий язык ни с кем кроме него. А Серега как всегда в центре событий. —Слышь!.. — он вдруг дергает меня за рукав куртки, и я оборачиваюсь. — Новый год скоро… Я кривлюсь, мысленно благодаря его за напоминание: можно будет взять чего покрепче и без зазрения совести нажраться, наутро проснувшись абсолютно счастливым под новогодней елкой. У меня нет настроения на гирлянды, на разноцветные шарики и бенгальские огни — у меня вообще ни на что нет настроения. А Серега довольный. Серега будет встречать праздник со своей новой семьей. —Я тут подумал… Он нарочно тянет время, переминаясь с ноги на ногу. Мне, честно, уже стало интересно, что же он хочет мне сказать, если так нервничает, буквально по слову вытаскивая из себя эту затею. Я пнул последний камушек и заинтересованно поднял взгляд, глядя ему прямо в глаза и пытаясь разглядеть в них свое отражение. Отражения не было — как не было больше в его жизни места для меня. —Не хочешь Новый год со мной встретить? С Анькой, с мелкими… Все было хорошо до того момента, пока он не вспомнил об Аньке. Я даже не знаю: смеяться мне или плакать — он что, действительно не понимает или нарочно надо мной издевается?.. —Посмотрим… Мои слова опережают здравый смысл, и я в очередной раз делаю прежде, чем подумать. Я не хочу созерцать их счастливую семью — пора бы уже раз и навсегда запомнить, что мне в этом доме больше ничего не светит, но я не хочу запоминать. Я хочу обжигаться снова и снова, надеясь, что горячий кофе уже наконец остыл. Как остыли его чувства к Аньке. Разница только в том, что первое возможно, а второе — нет. На улице снег. Снежинки тают на его длинных ресницах, а я как зачарованный смотрю на покрасневшие от мороза щеки, на намокшие волосы, на умиротворенное выражение лица. …И тону в серых глазах снова и снова — всегда в них тонул, ни разу не попытавшись даже выбраться на берег. —Ты придешь? — спрашивает Серега, когда я уже завожу двигатель. — Мы ждать будем. Плевать я хотел на это «мы». Плевать хотел на Аньку, с которой даже получилось подружиться — мне важно было только чтобы он ждал. Пусть один, пусть один из миллионов и единственный, но чтобы ждал и ждал до последнего. Я хочу промолчать, но не получается: —Ты будешь? Он не задумывается ни на секунду: —Буду. И мне отчего-то становится легче. Можно даже заехать горох для оливье купить — наверняка опять про него забудет, а времени и так мало. Тридцать первое — рабочий день, и нам обоим еще повезло работать в первую смену. Это его «тогда жду», сказанное с легкой улыбкой, вертится у меня в голове, пока я хожу вдоль полок гипермаркета. Ноги невольно приносят меня в кондитерский отдел, а глаза уже ищут его любимый торт — тот самый, который последний раз я покупал ему еще перед отпуском. —Спасибо за покупку! В последний момент срываюсь и беру еще килограмм мандаринов, какие-то конфеты детям, бенгальские огни и кучу всякой ненужной новогодней ерунды. Детство что ли в одном месте заиграло — или новогоднее настроение решило почтить меня своим визитом в последние часы уходящего года?.. —С Наступающим!.. Повсюду уже слышны радостные возгласы, к центральной площади постепенно стекаются люди — один я бегу прочь от веселья, стараясь поскорее укрыться в спальном районе и попутно поглядывая на время. Было почти девять. Часы спешили на пару минут. —Вань!.. Привет! Анька вешается мне на шею прямо с порога, а он так и стоит позади — лишь улыбается уголками губ, держа на руках маленького Ваньку. А глаза у него блестят. —Проходи, раздевайся! Только Серега, балбес, забыл купить горох для салата!.. Я сейчас, быстренько!.. Анька выбегает из квартиры, и мы остаемся наедине. Он кладет мирно посапывающего малыша в кроватку и, выходя из детской, еще раз оборачивается — какой заботливый отец. Вот только меня все это совсем не радует. —Давай проясним все раз и навсегда. Его тон резко меняется. Честно — выяснять отношения мне сейчас хочется меньше всего, и я предпринимаю неловкую попытку отвертеться: —Боже мой, давай хотя бы не в праздник… —Помолчи хотя бы раз в жизни, а?! Серега настроен решительно: он толкает меня к стенке и еще подпирает руками — чтобы уж точно не убежал. У меня все возможности, но я почему-то не двигаюсь и просто стою, ожидая дальнейших его действий. …А его лицо вдруг снова оказывается неприлично близко к моему. —Я… Скрип входной двери оставляет разговор незавершенным. Я нарезаю апельсины для новогоднего стола, Анька расставляет тарелки, а он просто курит на балконе, выбравшись туда под предлогом «поправить сбившуюся гирлянду». —А они вообще у вас были? Я не заметил, когда шел… Анька шутливо ворчит, тряпкой выгоняя незадачливого муженька с балкона, Серега смеется, показывая мне кулак. Я понимаю вдруг, что у них по-настоящему все прекрасно, и теряюсь в своих пограничных «зависти-радости». —С Новым годом!.. Под грохот салютов и звон бокалов все торопясь начинают пить искрящееся шампанское. Я потягиваю его медленно, никуда не спеша — вырос уже из того возраста, когда люди верят, что допитый до дна бокал сулит им исполнения сокровенного желания. Но на всякий случай загадываю — мало ли. —Я к родителям добегу, тут недалеко! — оправдывается передо мной Анька. — Я быстренько!.. И мы снова остаемся одни. Я даже не надеюсь, что неприятного разговора удастся избежать — для Сереги праздник не оправдание. Он всегда был таким: уж если что-то задумал, то пойдет до конца — это я привык бросать все на середине пути. Он другой. —Вань… Я чувствую прикосновение чужих губ к своим, но открывать глаза не спешу. Постепенно поцелуй становится глубже, и его руки притягивают меня за шею. Анька еще гремит чем-то в коридоре, дверь в комнату открыта, а мы не можем оторваться друг от друга. Наверное, алкоголь. —Ты чего?.. — спрашиваю я, когда появляется возможность говорить. — А как же… И он затыкает меня снова. Он рывком заставляет меня подняться и заталкивает в тесную ванную. Я ударяюсь обо что-то спиной, с полок летят крема-лосьоны, а дверь в коридоре все еще не щелкнула, Анька все еще тут — прислушивается к непонятному грохоту и возне. —Я просто понял… — говорит он в перерывах между поцелуями. — Что без тебя… Я не знаю, что он там «без тебя», но договорить я ему не даю, прижимая несопротивляющееся тело к стене, к которой еще пару секунд назад прижимали меня, и касаюсь чужой шеи губами. —Расскажешь потом. Мне срывает крышу каждый раз, когда я вижу его; когда вдыхаю родной запах и зарываюсь рукой в темные волосы. Я целую его снова и снова; я прижимаю его все крепче, боясь, что он вновь ускользнет, оставив меня наедине со своими чувствами. —Я не уйду… — шепчет он в перерывах между поцелуями. — Никуда я больше от тебя не денусь… Ванька… Мы трахаемся, включив воду в душе и открыв кран, под звуки какого-то новогоднего концерта и взрывов фейерверков во дворе. Мы трахаемся в ванной, в спальне, на кухне и черт еще знает где — на любой поверхности, которая по нашему мнению могла бы стать опорой для двух разгоряченных тел. …Потом мы допиваем ту злосчастную бутылку шампанского — прямо из горла, передавая ее из рук в руки. Анька возвращается и ложится спать, а я шепотом пытаюсь продолжить тот самый разговор, которого я так боялся и всеми силами пытался избежать. —Ты рассказать там что-то хотел?.. Глаза у Сереги затуманены. Я осторожно провожу ладонью по его щеке и касаюсь искусанных в порыве страсти губ. Мне плевать, что он женат; мне плевать, что его жена за стенкой, может, еще даже не спит — я целую его глубоко и с языком. Мне сносит крышу. Я ненормальный. —Мне сон снился… — нехотя начинает Серега, когда мы отрываемся друг от друга. — Где меня заставили выбирать между тобой и Анькой… Кто умрет… Я нервно хихикаю. —Типа как «Круг»? —Кретин!.. Нихрена смешного в этом нет, но я не могу остановиться — моя расшатанная психика дала сбой. Я смеюсь вовсе не над его рассказом, я смеюсь скорее от облегчения — когда понимаю, что для него тоже нет человека важнее. Что выбор после всех раздумий все же падает на меня. —Я тогда ни на секунду не задумывался. Я сразу выбрал тебя. А потом испугался… У нас же с ней семья, дети… И тут я вдруг понимаю, что из нас двоих по-настоящему сложно было ему — не мне, который сморкался в подушку и, заперевшись дома, топил горе на дне бутылки. Ему, который разрывался меж двух огней, и которого я вынудил принять такое непростое решение. …И неправильное — потому что у него двое детей, а это куда важнее начинающего алкоголика. —И…что ты собираешься делать?.. Я жду от него ответа и попутно осознаю, что вот он я — тот, кто так долго ждал этого момента, и тот, кто теперь наверняка попытается его избежать. Совесть потом замучает за то, что оставил двоих детей без отца. А на самом деле я всего лишь боюсь, что принятое им решение оказалось неправильным: что он сделал выбор сгоряча и принял ложь за истину. Что предпочтя им меня, он всю оставшуюся жизнь будет жалеть — и повернуть время вспять не получится. —Я…я не знаю… — дрожащие руки зарываются в волосы. — Если ты скажешь мне бросить ее… Я брошу. Только как Аньке сказать?.. —Не надо никого бросать. — я беру на себя ответственность принять решение за двоих. — Давай как раньше: она не знает обо мне, а я о ней. Если ты справишься. Он нарочно медлит с ответом, а у меня вдруг начинает кружиться голова. Так странно, что слова его я знаю заранее — знаю, что он прижмется ко мне, что засыпать мы будет лицом к лицу в их с Анькой кровати. Он поворачивается ко мне и почти в губы произносит «спокойной ночи», а я не могу сомкнуть глаз — от страха тело начинает дрожать. От страха, что я проснусь и не обнаружу его рядом — и воздух перестает поступать в легкие. —Вань, ты чего?! …Просыпаюсь я на диване в гостиной. На столе стоит неначатая бутылка шампанского, на окне одиноко болтается в последний момент повешенная гирлянда. К Сереге домой я так и не пошел — скорее всего где-то нажрался и даже не смог доползти до кровати. Мало было мне недели запоя. На телефоне ни одного пропущенного, за окном снег. Уткнувшись в подушку, я тихо скулю под какой-то веселый новогодний концерт. Я не справляюсь.