Пятьдесят оттенков черной смородины

—И уже исходя из этого мы будем… Ты меня вообще слушаешь? Признаться честно — едва ли, но знать ему об этом было необязательно. Я делаю заинтересованный взгляд, молясь, чтобы он не переспросил, о чем шла речь — последние пять минут я был погружен исключительно в свои мысли. —Что там с контейнерами? Он игнорирует мой неответ на предыдущий вопрос; он снова ведет какую-то свою игру, которая при любом исходе не сулит мне ничего хорошего. На деле же исход всегда был предусмотрен только один: как бы я ни изворачивался, насколько ни уверен был бы в своей правоте — победителем выходил он один, не оставляя мне ни малейшего шанса отыграться. —Не идут. — честно признаюсь я, в этот раз выбрав тактику правды-матки. — Совсем. Там… Я хочу сказать, что из-за ошибки конструкторов модель не сходится с чертежом, но он прерывает меня взмахом руки. Он уже все знает. Ему все равно. —Когда сдадим? Разумнее было спросить «сдадим ли», но я не спорю — бесполезно. Он обернет все так, что детали летят из-за моей некомпетентности — что мои криворукие подчиненные опять все сделали не так и неправильно привязали координаты. На самом деле то, что модель неверная, знала каждая собака: новость о том, как Серега чуть не набил морду нежелающему признавать свою неправоту конструктору, быстро облетела весь цех. —Хорошо меня Ванька держал!.. Да, в тот момент я очень удачно заскочил забрать флешку с новой моделью и вовремя сумел предотвратить попадания кулака разъяренного мастера в чужое, но очень заносчивое лицо. Однако больше меня раздражал тот факт, что начальство было в курсе, но не предпринимало никаких попыток это исправить — как будто не их предприятие, ей-богу!.. Начальник опять спихнул все на зама, а тот в свою очередь ебал мозг мне — мол, если что-то не нравится, так пойди и разберись. Конструкторы возвращали меня обратно к начальству, и я раз за разом попадал в замкнутый круг. Может, идея Сереги была не такая уж и плохая?.. —Если не будем мерить, то сегодня… А если будем… —А если будем? Мне не нравится эта его игра, этот его тон и взгляд, которым он прожигает меня насквозь. Признаться честно — одно упоминание его имени заставляло меня каждый раз вздрагивать, а в моменты, когда зам появлялся в поле зрения, мои ноги начинали предательски подкашиваться. —А если будем… — я прикрываю глаза и невольно сжимаю колено дрожащими пальцами. — То мы их вообще не сдадим. Меня все заебало. Я устал повторять раз за разом одно и то же — уже и не надеясь на какие-то изменения. Он вдруг резко меняется в лице, поднимаясь с офисного кресла, и мое от волнения хрипловатое «Роман Николаевич» уже ни на что не влияет — он подходит ко мне вплотную и касается волос жесткой рукой. Я знаю, что будет дальше. Мне страшно. —Давай, Ванечка. Ты знаешь, что делать. Это повторяется из раза в раз. Он ходит за мной по пятам, следит за каждым движением и ищет малейшую ошибку, а если таковой не находится — устраивает ее собственноручно, умело спрятавшись от всевидящего ока системы видеонаблюдения. Он подлавливает меня именно в те редкие моменты, когда я курю за корпусом, когда опаздываю и когда вымотанный постоянными разборками засыпаю на рабочем месте. Из сотни сотрудников и дюжины мастеров он следит за мной одним — словно в какой-то момент я стал для него центром вселенной, которая поглотила его целиком и полностью, не оставив в бесчувственном сердце места кому-то еще. И мое «Роман Николаевич», произнесенное с хрипотцой на грани срыва, никогда ни на что не влияло — он всегда поступал так, как хотел — и я снова прижат к дорогому дубовому столу. —Из раза в раз одно и то же, Вань. Вот сколько тебе повторять?.. Я даже не знаю, что именно он имеет в виду: гребаные контейнеры или мое сопротивление и нежелание поддаваться на настойчивые просьбы решить все через постель. Это началось давно, еще в старом цеху — когда я едва ли стал мастером и только начинал строить отношения с коллективом. Он заметил меня сразу, в первый же день — и уже тогда все для себя решил, не оставив мне ни шанса на победу. —Роман Николаевич. — для обычного рукопожатия он держит мою ладонь слишком долго. — Очень приятно, Вань… Потом начинаются эти «Ванечка-Ванюша» и череда попыток добиться моего расположения: он прощает мне какие-то незначительные мои косяки, закрывает глаза на опоздания и даже премии из личного кармана доплачивает. Я игнорирую все ровно до того момента, пока он не прижимает меня к прогретой солнцем стене и горячий металл не начинает плавить мою кожу. На улице жарко и нечем дышать. —Ты переспишь со мной. — это ни капельки не вопрос. — Или я возьму тебя силой. Почему-то я не сомневался в том, что он сможет это сделать. Он, на тот момент начальник цеха, и я, без двух минут мастер — на чьей стороне преимущество? …Я, который на следующий день получил новую должность. —Поздравляю, Ванюш. — елейно произносит он, ставя на бумаге размашистую закорючку. — Сам добился. А меня так тошнит, что я едва сдерживаюсь от того, чтобы не уйти по собственному желанию к чертям собачьим; я пытаюсь внушить сам себе, что тот секс в жарком цеху никак не повлиял на принятое им решение — что просто пришло время повысить меня за заслуги, которых было немало. Получалось хреново. —Для тебя, Ванюш, ничего не изменится. — он собирает последние бумаги и уступает свое кресло другому. — Я все еще твой начальник. Время идет, и игра продолжается, но я — честно — путаюсь в его ходах. Он по собственной инициативе понижает себя в должности, добавляя к пафосному «начальник» префикс «зам». И я не понимаю до одного только момента: пока не застаю их двоих беседующими в беседке за корпусом — и воздух пропитан напряжением. —Я знаю, что ты и так скоро бы занял мое место. — спокойно произносит Роман Николаевич, делая глоток горячего чая. — Но так приятнее, да? Когда почти получилось, но этот мудак уступил сам. И никакой гордости!.. Он пытается, но чай остается недопитым, и дрожащие руки едва ли не рвут волосы на голове. Только сейчас я понимаю, насколько же это страшный человек, насколько опасно было начинать с ним игру — но выбора не остается. —И кстати… — мужчина возвращается, когда я как раз собираюсь уходить. — Мне кажется, Ванечка заслужил повышение?.. Лучше бы я ушел минутой раньше. Мне чертовски страшно: я боюсь продолжения их разговора, боюсь случайного открытия каких-то фактов обо мне и нашем прекрасном времяпровождении. Я хочу выйти из своей засады, но вовремя осекаюсь — все только хуже будет. Наверняка он опять приобнимет меня за талию и поведет к себе в кабинет, где от сковывающего тело страха я даже рот открыть не смогу. —Я тебя услышал. — тон ровный, будто и не было срыва. — Ванечка, значит… Я понял. Так я становлюсь старшим мастером. Несмотря ни на что, работать приходится. Я бы даже сказал вкалывать, потому что отношение теперь уже зама ко мне резко меняется: он докучает мне вопросами не по теме, заявляет о необходимости сдать детали, которые мы едва получили, и всякими мелкими пакостями пытается испортить мне жизнь. Я создаю иллюзию упорной работы или же прячусь в салоне октавии, которую мне единственному (за исключением начальства) разрешено было ставить на территорию. Насосал — в прямом смысле этого слова. —Что там с контейнерами? Как же они меня заебали. —Ничего. — я тут же осекаюсь. — Хорошего… У меня обед через пять минут, и в лучшем случае мне полчаса будут читать нотации. В худшем — прижмут к любой удобной поверхности (на которой в отличие от контейнеров наверняка соблюдена плоскостность) и отымеют так, что в ближайшие несколько дней мне не захочется приходить на работу. А может, даже ходить. —Роман Николаевич… Он крайне удачно переключает внимание с меня на какого-то новенького, и я выскальзываю в коридор. Двери здесь стеклянные — и отследить мое передвижение будет проще простого. —Вань!.. Я инстинктивно оборачиваюсь, но шаг не замедляю. Да, мне потом влетит, но сейчас я не хочу думать — мне бы на улицу, на свежий воздух. В темном помещении нечем дышать. …Спиной я чувствую прожигающий взгляд и зловещую ухмылку, которые не сулили мне ничего хорошего. И пусть: я хочу спокойствия хотя бы на ближайшие полчаса. —Там, наверное, уже смородина поспела!.. И это становится моей новой точкой отсчета. …Когда я по привычке протягиваю руку незнакомому пареньку и замечаю у него на шее пропуск с надписью «ПТКМ 37». —Учеником? Он смеется. —Мастером. С того момента в меня будто по новой вдохнули жизнь. Я таскался за ним всюду, ловил каждое движение, игнорируя пристальный взгляд начальства. Да, проблем только прибавлялось, но все они на фоне серо-голубых глаз начинали казаться мне незначительными. —Ну что, Вань? Как там… И привычное «контейнеры», от которых меня уже начинало выворачивать, вдруг меняется на «Серега». Я понимаю, к чему он ведет, и мне страшно. —Нехорошо будет, если его выпрут отсюда. Да, Ванечка? Клянусь, мы прятались так, что никто не должен был видеть — он чувствовал ментально, прибавляя к этому какие-то свои наблюдения и мой сбитый рабочий график «с восьми до пяти». Перерывы в нем теперь почему-то совпадали с двусменщиками. —Да, Ванечка?.. Он настаивает — и я снова прижат к бетонной стене уже нового цеха. Сопротивляться я перестал уже давно: с первым хрустом в руке и разбитым носом. Он бил не жалея, но он же предупреждал, черт возьми!.. Надо было слушаться. —Опять, Вань?.. …Когда руки упираются в чужую грудь. Когда вспоминаю, что у меня же теперь Серега — и в груди что-то екает. —Н-не надо… И он тоже только смеется. —Надо, Вань. Роман Николаевич снова выбирает стратегию пряника вместо кнута: с тех пор он не ударил меня ни разу. Гардероб планомерно продолжал заполняться дорогими шмотками, зарплата расти. Только вот потрепанная жизнью октавия никуда не делась — я все еще не мог отпустить въевшийся в салон запах черной смородины. Единственное, что от него осталось. —Ну…привет… Отношения наши сошли на нет, и курить вместе мы перестали — графики же разные, ну. Он треплется о чем-то с подчиненными, а я затягиваюсь за стеклом своей машины — не увидел бы только. А вообще — плевать. —Сегодня ко мне? — хитро щурится зам, а я понимаю, что меня сейчас стошнит. — А, Вань? Вот так в моей жизни снова наступает полный пиздец. Он снова не дает мне проходу, снова прикапывается по каким-то даже не зависящим от меня мелочам. Я снова с задранными ногами на его рабочем столе и снова ком подступает к горлу — от обиды, от разрушительной к себе жалости. Мои попытки что-то изменить были смешны. —Тебе нравится, Вань? Я вымученно соглашаюсь, от усталости прикрыв глаза. На следующий день я покупаю себе новую куртку. Да, премии росли пропорционально окладу, и моя зарплата уже давно перевалила за рамки нормальности — зато я мог без стыда назвать цифру в месяц и хвастаться дорогими шмотками из последней коллекции какого-нибудь зарубежного бренда. На деле все было не так. Когда мне задавали тонкий вопрос, а сколько же получает мастер — я терялся. Я начинал запинаться, нести какой-то бред и в конечном счете указывал на свою старую октавию — мол, какого черта я тогда до сих пор на этом ведре? Причина была другая. Причина почти сводит общение со мной на нет (или это все же я) и просто здоровается со мной по утрам — не зовет даже курить. Зачем, если новое увлечение находится так же быстро, как забывается предыдущее — и он всюду таскает за собой татуированного новичка. Себе даже какую-то убогую татушку набил — все смеялись. А мне нравится. —Вань? — властный голос вдруг раздается где-то над ухом. — Пойдем, зайдешь ко мне в кабинет. Я перевожу сонный взгляд на часы: всего каких-то десять минут до конца моего рабочего дня — и надо же было именно сейчас!.. Я знаю, что будет в его кабинете; он знает, что я всеми силами попытаюсь этого избежать — и настойчиво дергает меня за руку, не собираясь отпускать. Тело дрожит. Мне страшно. —Роман Николаевич… Он отвлекается лишь на мгновение, но этого мне хватает для того, чтобы вырваться. Для того, чтобы за пару секунд увеличить дистанцию и натянуть на лицо маску невозмутимого мастера — вопрос времени, когда он снова ее сорвет. —Я внимательно слушаю… Он говорит с кем-то, но взгляд все равно направлен на меня. Единственный выход из цеха прегражден широкой спиной; дальше — только через второй этаж. Я нарочно тяну время, перебирая бумажки — в надежде, что он отвернется. …И по дальней лестнице я поднимаюсь тоже нарочно — надеясь, что оставленная в комнате мастеров куртка заставит его думать, что я еще здесь, в здании. Ледяной ветер обжигает кожу, и я ежусь от холода, когда вдруг меня окликивает чужой голос: —Хватит уже бегать!.. Серега.